Мое сердце у тебя в руках

Письмо, к огромному возмущению Дилюка, не удаётся написать ни на этот день, ни на следующий. Кое-как доковыляв до временной базы Организации и сдавшись на милость целителям, заляпав все пространство вокруг себя кровью и даже умудрившись поругаться с мешающимся под ногами воином хриплым шепотом, Дилюк оказывается на больничной койке на следующие две недели. Его кровь почти не сворачивается, три пальца на руках сломано, а головой крутить удаётся только сквозь невообразимые страдания, поэтому большую часть времени он или спит, или рассматривает уже другой — более белый и более высокий потолок. Придя в себя, первым делом он освобождает воина. — Мои проблемы не твои больше. Забудь об этом, — Дилюк скользит перебинтованной рукой по чужим коротким волосам, забирая свой морок себе, выдерживает растерянный, плывущий зеленый взгляд и ждет магического отката, но его отчего-то не следует. Магия устало спит, не спеша напоминать о себе, но это, кажется, единственное из того, что он сам не просчитал наперед. Новый мир, в котором он совершил месть и мысленно уже пересекает границу Мондштадта, поразительно похож на мир старый: здесь всё те же проблемы, солнце всходит и опускается за горизонт, а сокол строптиво отнимает свою лапку, стоит Дилюку протянуть к нему дрожащую руку. Все это до ужаса прозаично. Большинство людей в организации даже не подозревает, что Дилюк совершил что-то удивительное и особенное. Вначале — сделку со своей собственной совестью, а затем сотворил магию, такую, о которой он сам не читал даже в книгах, и умудрился выжить при всем этом. О произошедшем догадывается только один из старцев, пришедший однажды под вечер и задавший удивительно точные вопросы, на которые Дилюк, не скрываясь, прохрипел честные ответы. Ожидая скандала или неприятностей, Дилюк получает только короткий кивок в ответ и окончательно убеждается в том, что мир живет не по законам правильности, а подчиняется только силе и случаю. Как бы самому Дилюку не хотелось обратного. Но на этом все. Действительно все — Организация продолжает существовать, Фатуи отчего-то не нападают в ответ, в барах и тавернах не появляются свежие листовки с его коряво нарисованным портретом и подписью «разыскивается за вознаграждение». Мир продолжает жить так, словно ничего и не произошло. И Дилюк какой-то частью себя даже рад этому. О подобном не хочется шуметь, достаточно и того, что, вернувшись, он поделится новостями с Кейей. И тогда, возможно, Дилюк сможет почувствовать что-то, кроме усталого отвращения к самому себе, ощутит ту самую эйфорию победителя, встретит новый день в надеждах, а не за очередными перевязками ран и попытками сесть в кровати так, чтобы не ломило плечи. Кое-как встав на ноги и вернув себе голос хотя бы частично, Дилюк снаряжает коня в долгую дорогу и прощается со всеми в Огранизации, собирая нужные контакты. Он остается частью этого сообщества — огромного и вечно гудящего, будто улей, но больше не будет посвящать этому всего себя, как в последний год. Превратится в короткое имя в зашифрованных письмах, тень на краю тренировочной площадки, перестанет фигурировать в слухах и наконец забудется. Сокол, громко крикнув, взлетает с его руки, направляясь в неясную для Дилюка сторону, а конь упорно рвет удила, отказываясь поворачивать на нужную дорогу. — Но мне нужно домой! — Дилюк расстроенно бьет пятками коню по бокам, но тот продолжает брести вперед, даже не повернув в его сторону морды, и через несколько миль Дилюк сдается. Сокол сопровождает его громким кличем где-то под облаками, и, вздохнув, Дилюк откидывается на мешки с вещами, отпуская поводья. Раз его преданные спутники, служившие ему верой и правдой, знают путь лучше него, Дилюку сподручнее подчиниться: если без коня он сможет, хоть и с трудом, желтоглазый сокол с ним с самого детства. За годы из дрожащего перьевого комочка выросший в гордую отважную птицу, не боящийся тьмы и стужи, он помогал Дилюку в самые трудные моменты путешествия, принося долгожданные записки, буквально вдыхающие в него жизнь и силы. Поэтому Дилюк смиряется, пусть и на время — отдается воле судьбы, все еще слишком слабый для активного сопротивления, где-то глубоко внутри ощущающий, что все происходящее — правильно. Ночуя под открытым небом и греясь о теплый бок коня, смотря в высокое, богатое звездами небо, Дилюк слушает мир вокруг себя, но слышит только отголоски воплей и рычание, крики умирающих от глаза порчи людей в своих ушах. Его раны по-прежнему не затягиваются, магия тихо, тускло шепчет внутри, истощенная, больная, как и он сам, и как бы Дилюк не старался игнорировать все это, пытаясь и сейчас быть сильным, как и всегда, не волноваться не получается. Все будто постепенно выцветает, теряя запахи и вкусы, вытекая из его тела вместе с кровью. И Дилюк, два года проживший в вечной темноте, то и дело перемежающейся со светом, свыкшийся, вмёрзший в ледяной континент, абсолютно не знает, что с этим делать. Даже тогда у природы, белой и черной, были другие цвета — сизые тени на снегу, рыжий цвет огня, фиолетовые всполохи фатуйской формы и палаток, алая кровь, желтый птичий пух — все это осталось там, вдалеке, и Дилюк, даже сосредоточившись изо всех сил, не может вспомнить этих оттенков. Злость и раздражение тоже покидают его, медленно, по капле, незаметно, и в очередной утро он просыпается, ощущая только бесконечную усталость, так и не успев испугаться перед этим. Все не так, неправильно, слишком безлико, Дилюк всматривается в окружающие себя равнины, редкий, пробивающийся тут и там подлесок, дышит ветром, ест пищу, пьет талую воду, но все это напоминает пепел, мираж, последние вздохи его уставшей души. "Мне же не чудится все это?" — в один из дней Дилюк долго сидит у костра, то и дело погружая руки в серое, монохромное пламя, не чувствуя его тепла, но даже это уже не настораживает его. Узнать ответ — тоже не страшно, внутри него все замерло, обессиленное, спрятавшись за медленно срастающимися ребрами, обернувшись вокруг сердца, оберегая его. "Вдруг я умер там, на заводе, а все это — лишь бред погибающего сознания?" — он отцепляет с бедра мерно сияющий Глаз порчи, такой же блеклый, как и все вокруг, и прислушивается к нему — злая сила терпеливо ждет приказов, покорная и послушная, не шепчет больше о цене и не зовет в путь. Стоит Дилюку сжать артефакт в ладони, накрыв перебинтованными пальцами, слабый укол боли несмело убеждает — все это правда, действительность, хоть и не такая, какой была раньше. Дни проползают друг за другом, не тревожа и не исцеляя его, конь упорно скачет вперед, обходя опасности, по вечерам сокол охраняет его покой, сидя на верхушке одного из мешков с вещами и недовольно хохля перья. Яркость остается только во снах — горячечных, странных, в них пахнет жарким солнцем и сухим сыпучим песком, влажными джунглями, пестрыми птичьими перьями, забиваются в нос едкие специи, но Дилюк забывает о них еще до того, как просыпается. Магия зовет, уговаривая. Незнакомыми мотивами, горящими кострами, пламя вздымается в небо, свободное, алое, пьяное и счастливое, правильное, все это — правильно, где-то глубоко внутри него, но Дилюк не чувствует. Сейчас в нем сейчас нет ничего из этого — только серая усталость, головная боль, ставшая за последнее время уже привычной, и непонятная фантомная жажда, запить которую не получается, сколько бы он не пытался пить воды. Грудь под бинтами болит и чешется, расцарапанная и измятая, пальцы то и дело сводит судорогами. Но звезды, видимо, действительно любят и верят в Дилюка — он выезжает из Снежной без приключений. А потом долго скачет, сам не понимая куда, всюду сопровождаемый соколиной песней и дробным стуком конных копыт, пока, к собственному удивлению, не оказывается на границе с Сумеру. Ему, кажется, становится немного легче, хоть он и не до конца уверен в этом — пустыня дышит жаром, шумная, сыпучая, здесь даже ветер кажется раскаленным, и Дилюк немного отогревается. Начинает различать цвета — едва-едва, то тут, то там проглядывают, словно солнечные островки посреди густого леса, рыжие проплешины песка и зеленые всполохи кустарника. Воздух пахнет тимьяном. Ну, или ему так кажется: Дилюк уже ни в чем не уверен, сбитый с толку иссушающей жарой днем и леденящей стужей ночью, все это напоминает ему чистилище, по которому бредет его неприкаянная душа, без ориентиров и надежды на хороший исход. Потому что песок не хранит в себе ни дорог, ни следов, стирая доказательства пребывания Дилюка сразу же, молниеносно, осыпаясь с тихим шелестом, не подарив ему за последние две недели ни одного указателя. Но старые привычки не выцветают так просто — поэтому он дышит, живет и упорно движется вперед, как и прежде, пусть и цель теперь не совсем ясна. Конь резво преодолевает барханы, то и дело дергая мордой, словно проверяя, крепко ли Дилюк держит в руках поводья, дни сменяются ночами, и однажды Дилюк запрокидывает голову, желая размять ноющую шею, и пораженно замирает. Луна, уже почти полная, здесь кажется Дилюку невероятно огромной и белой, ослепительной, завораживающей, это самое красивое, что он видел за последнее время. При взгляде на нее жарко ухает в груди — до покрасневших щек, сбившегося дыхания и удивительного нетерпеливого трепета под кожей. Дилюк смотрит и не может наглядеться. Где-то вдалеке в небо вьется слабый, едва различимый с такого расстояния дым, а затем начинает доносится и пение — многоголосое, высокое, у Дилюка кожа на руках покрывается мурашками, а конь под ним довольно фыркает, сорвавшись с мерного шага на быстрый бег. Пространство сдвигается, шуршит сочными зелеными листьями, толстыми корнями, вздыхает родниками, шелестит сотнями крыльев, и вот Дилюк уже удивленно смотрит на огромное костровище, десятки бревен, сложенных друг на друга, снующих тут и там смуглокожих сумерцев, закутанных в яркие одежды, и от усталости валится с коня прямо в чьи-то подставленные сильные руки.

***

Уложив его в одной из темных, маленьких палаток, пустынники то и дело заходят, приподнимая ткань на входе, чтобы проверить его, и каждый из них приносит с собой разные едко пахнущие напитки. Первые два Дилюк принимает с настороженностью, выпивая по паре глотков, но потом перестает волноваться — его тело, уставшее и иссохшееся, жаждет любую влагу, что он способен впитать в себя. Это не похоже ни на что прочее, что он пил за всю свою жизнь, явно не алкогольное, но крепкое, иногда кислое, иногда сладкое, пахнущее специями и летом, и с каждым глотком ему действительно становится легче. Дождавшись утра и провалившись, неожиданно даже для самого себя, в глубокий сон без сновидений, Дилюк просыпается к вечеру и уже сам, без посторонней помощи, выбирается из палатки, подставляя прохладному ветру лицо. Вокруг него все так же снуют люди, продолжая сооружать огромный остов будущего костра, складывая все новые и новые бревна, палки, коряги, сухой кустарник, помещая в центр сооружения целые охапки цветов, фруктов, украшений и посуды. Дилюк, белокожий и аловолосый, отличается от загорелых пустынников, будто молоко от коньяка, но отчего-то не чувствует себя здесь чужим. Прислонившись спиной к остову палатки, он разглядывает будущий роскошный, огромный костер, воображая про себя высокие, свободные потоки пламени, что взовьются совсем скоро к небесам, и дышит, пропуская сквозь себя ранние сумерки. — А вот и ты, пойдем! — его хлопают по плечу, тянут за рукав прямо в толпу, Дилюк подчиняется, силясь разглядеть хоть что-то, кроме замотанной в цветастую одежду спины, но у него не выходит. Поэтому он покорно следует за незнакомцем, с удивлением ощущая внутри себя проснувшиеся вновь эмоции, как поднимают голову, отряхивая серую пыль и пепел, интерес, нетерпение, и сам собой ускоряет шаг. Пустынник приводит его в большой шатер с алым куполом, у входа в который Дилюк замечает своего коня и тут же выдыхает, переставая волноваться окончательно. Пустынник, на миг обернувшись к нему, смотрит в ответ теплыми карими глазами, большими и волоокими, точно такими же, как и у преданного Дилюку скакуна и, моргнув в замешательстве, он сам не замечает, как оказывается усаженным на теплый зелено-желтый ковер. Ему в руки кладут очередную пиалу с незнакомым напитком, пламя в свечах вокруг мерно танцует, то пригибаясь к земле, то вновь стремясь вверх, к звездам, где-то слева тихо выдает свой клекот его сокол, устроившись на деревянной жердочке, и Дилюк глубоко вздыхает, прикрывая глаза. Что ж, он готов к этому, чем бы оно ни было. Улыбчивый пустынник долго говорит с ним, не называя имен и событий, взмахивает руками, позволив Дилюку разглядеть витиеватые татуировки, покрывающие смуглую кожу, смеется, коверкая слова, то и дело переходя на сумерский, который Дилюк понимает лишь отрывками, но все это неважно: он чувствует её — чужую магию, так же отчетливо, как и свою собственную. Смотрит в мягкие карие глаза, слушает звон десятка браслетов на руках, глядит на то, как свет от огня облизывает золото, вплавляясь в него, и все это похоже на то, словно он глотнул неразбавленного спирта, залпом, всю бутылку, а потом выкурил десяток крепких сигар с фонтейнским табаком. Но все поразительно логично — становится понятно и его состояние, пришибленное, обессиленное, магия, затихшая сразу же, как он покинул тот проклятый завод, частые головные боли и то, почему кровь почти не сворачивалась, а раны не спешили заживать. Допивая вторую пиалу душистого отвара, Дилюк с благодарностью принимает еду на глиняной дощечке, вгрызается зубами в сочное, жирное мясо, сходя с ума от аромата и букета специй, что тут же обжигают язык и прокатываются по горлу, заставляя поперхнуться, громко кашляет, смеется, не сдержавшись, переводит дух и впервые искренне улыбается, чувствуя в себе силы для этого. Шаман понятливо кивает, подливая ему другой напиток, хлопает по спине и указывает на небо — луна, полная и сытая, карабкается по темному небу, зовя с собой звезды, их видно сквозь прорези шатра, и Дилюк понимает, как сильно скучал по их далекому серебряному свету. Отдав так много себя в ту ночь, отомстив и совершив все то, о чем мечтал, к чему упорно шел все эти три года, Дилюк истратил почти всего себя, беспокоясь только о том, чтобы не умереть после. Но магия - это нечто намного более глубокое, разумное, и работает иначе. Подобно сосуду, выпитому почти досуха, Дилюку теперь требуется быть наполненным вновь, и именно для этого незнакомый ему шаман позвал его сюда, привел, прокладывая невидимый самому Дилюку путь. — Все мы связаны, молодой воин, — шаман поднимает вверх свою пиалу, отпивая, и в своем напитке Дилюк чувствует уже ставший чем-то родным привкус чабреца. В этот раз знакомого чайного сервиза не наблюдается, но Дилюк не удивлен этому: другие чашки, другая компания, но напиток остается прежним. Как и чудеса, случающиеся только раз в месяц с теми, кто хранит в себе особенную, древнюю силу, так отличающуюся от обычной элементальной магии. Смысл огромного костра, за сооружением которого он наблюдал на протяжении нескольких дней, тут же становится понятен, и у Дилюка по позвоночнику ползет горячая волна нетерпения. Он столько читал и слышал об этом, но никогда не представлял, что ему улыбнется удача поучаствовать в чем-то подобном. И вот он здесь, в сердце пустыни, в ночь полнолуния, приглашен в чужой шабаш по милости более опытного колдуна. "Кейя обзавидуется, когда я ему об этом расскажу", — с теплотой думает Дилюк, оглаживая пламя свечей пальцами, баюкая в ладонях, окольцовывая им пальцы, и предвкушение клокочет внутри него, пробуждая, заставляя сердце биться чаще, ерошит волосы жарким ветром, завивая у концов, звенит браслетами и зазывает за пределы шатра, наружу, к огромному нагромождению сухих поленьев и досок. Шаман, вновь улыбнувшись тонкими губами, поднимается, переступая через свечи и не боясь их огня, так же, как и Дилюк, волшебный, и зовет его следом, наружу. Пустынники, перестав мельтешить, рассаживаются по местам, оставляя большое пространство перед костром пустым — здесь только посыпанный семенами песок и танцующие в воздухе светлячки, которые тут же облепляют Дилюка, заползая на одежду и в волосы. Дилюк фыркает от их громкого стрекотания, ведет плечами, скидывая верхний сюртук и ботинки, переступает ногами, ощущая теплый, еще не успевший отдать жар солнца песок между пальцами, обходит костер по кругу, выбирая удобное место, то, что отзывается глубокой правильностью внутри, и замирает в ожидании. Шаман запевает песню первым — громко, уверенно, ее тут же подхватывает десяток голосов, стучат первые барабаны, звенят браслеты, постепенно подключаются все новые и новые звуки, источник которых Дилюк не может разобрать, и все это превращается в громкий ладный гул, живой, яркий, первобытный. Костер вспыхивает будто сам собой — Дилюк, завороженный, пропускает и человека с факелом, и момент поджога, слушая песни и пропитываясь атмосферой, он будто не видит больше ничего вокруг себя, ухнув в происходящее с головой. Воздух вокруг дрожит от жара, обтекая танцующие фигуры, огонь ползет по поленьям все выше и выше, играя в салки, соревнуясь с языками пламени за первенство, и в ту секунду, когда вспыхивает самая верхушка, там, далеко, кажется, на уровне с самими звездами, легкие Дилюка расправляются, словно паруса, почуявшие ветер, и он делает первый настоящий вдох. Это умопомрачительно — воздух пахнет жизнью, пламенем и смолой, здесь богатые нотки специй и благовоний, мяса, трав, сладких цветов, орехов, земли, грибов — Дилюку будто вновь семь лет, и он засунул голову в свежеоткупоренную бочку с вином, опьянев от одного лишь запаха. Мысли пускаются вскачь, ладони потеют, Дилюк запрокидывает голову, постепенно отдаваясь танцу все сильнее и сильнее, бинты на груди и шее врезаются в кожу, и он скребет по ним пальцами, высвобождаясь, будто запоздалая гусеница из кокона. Ему жарко, душно, горячо и прекрасно. Он поет, не зная слов, но слыша их эхо внутри себя, вскидывает руки к небу, хлопая в ладони, трясет головой. Лента, перетягивающая его волосы, соскальзывает, улетая прямо в пламя, и он смеется, тряся головой, зовя к себе огонь, притопывая, сквозь алую пелену волос, упавших на глаза, мир кажется таким крошечным, простым и понятным, вновь дружелюбным к нему. Барабаны гремят набатом — и это совсем не так, как слушать тревожный гул крови в ушах — это иначе, горячее, так танцевали под песни Мураты еще столетия назад, другие люди и в других местах, но такие же, как и он сам: аловолосые и свободные, живые, и он сам тоже — свободен, теперь свободен. Осознание заполошное и счастливое, Дилюк восторженно кричит, и пламя костра вторит ему, ревя алым жаром. Пространство — огромное и крохотное, сжавшееся до одного уголка бесконечной пустыни, до пятна света среди черноты ночи, пропитано магией. Дилюк ощущает её, как и собственное пламя — на коже, в волосах, под ладонями и ступнями ног, распахивает руки, зовя в себя, и она покорно влетает в него огненным желтым фениксом, сжигая усталую серость, блеклые мысли и пыльные чувства. Ворочается внутри огромным беспокойным встрепанным клубком, вьется, Дилюка сгибает, швыряя на колени, но пламя костра горит жарко, упорно, песни гремят, ритмичные и правильные, и постепенно все успокаивается, вернувшись на свои места. Пару минут Дилюк лежит, уткнувшись в песок лбом в попытке отдышаться, а потом ему помогают подняться, обтирают лицо разноцветными пальцами, рисуя узоры, вешают на руки звонкие браслеты, и он возвращается к прежнему танцу уже иным человеком. Таким, каким был в свои восемнадцать — смелым и полным жизни, горящим ярко, надежно, любимый и любящий, не боящийся того, что принесет ему следующее утро. Он так скучал по самому себе, забыв и растеряв по дороге, оставив на хранение Кейе, теперь же Дилюк печалится только об одном — в его руке нет той, родной смуглой руки, но и это он вскоре исправит. И тогда все наконец будет идеально. Танцы длятся до самого восхода солнца. Дилюк сдается с приходом рассвета — уставший и потный, он раздевается почти до исподнего и валится на песок, подставляя огню то руки, то ноги, и греется, греется, согревая мысли и чувства, дыша жаром, пропитывается им полностью, как и магией, счастьем, общностью, этой удивительной атмосферой и людьми вокруг него. Его то и дело хлопают по плечам, предлагая отвары, одежду, спрашивают про самочувствие, на что Дилюк только благодарно кивает и показывает свои ладони, грудь и шею — раны затянулись в одночасье, не оставив ни шрамов, ни следов, переломанные пальцы вновь подвижны и послушны, а магия внутри довольно вздыхает, стоит ему только подумать о ней. Эхо от песен и стука барабанов заменяет чужие страшные, наполненные болью крики, поселившиеся внутри его головы с той самой ночи на заводе, и Дилюк наконец ощущает себя целостным и живым человеком. Дождавшись солнца и отдохнув, он бродит по горячим углям голыми ногами, помогая разобрать остатки недогоревших бревен и осколки подношений, перешучивается с шаманом и вычесывает из волос песок. Потом заваливается спать в свой шатер, не отмывшись и не одевшись, чтобы проспать целые сутки спокойным, глубоким сном и проснуться готовым к долгой дороге. На прощание шаман дарит ему с десяток цепочек и украшений, ярких, золотых, цветастый балахон и кактусовую настойку, судьбу которой Дилюк уже заранее определяет в руки Кейи. Крепко обнявшись с людьми, спасшими его, и обещая навестить в будущем, Дилюк взлетает на коня, подозвав к себе сокола, и поворачивает в сторону дома, ощущая правильность в каждом своем действии и решении. Теперь он готов вернуться. Дом, как и Кейя, ждут его.