Мое сердце у тебя в руках

Следующие полчаса Дилюк гипнотизирует взглядом ровные ряды с разномастными бутылками в шкафу напротив стойки. И пусть сердце, гремящее в ушах, начинает постепенно успокаиваться, раздражение никуда не уходит. Все не так. Порядок бутылок нарушен, тогда, четыре года назад, все было расставлено по-другому — сидр шел за вином, потом — настойки, ходовые дешевые вина стояли на уровне пояса и глаз, чтобы было удобнее брать, а дорогие редкие вкусы и многолетняя выдержка шла понизу. Так бутылки не бились, были на виду, но все равно, считай, под стойкой. Дилюку от этого обидно и зло до трясучки, и пусть Чарльз заведовал баром все четыре года в момент его отсутствия, весомых причин сделать такие радикальные перемены Дилюк не видит. Столов тоже стало больше и проходить между ними с подносом крайне неудобно — за два часа беготни Дилюк отбил себе все колени о стулья и края столиков и чувствует наливающиеся синевой синяки даже сейчас. Ему нужно все исправить. Немедленно. Ухватившись за эту краткую, простую и понятную цель, как за спасительную доску во время шторма, все еще болтаясь между многометровых волн и захлебываясь от ледяной воды, Дилюк решительно поднимается, завязывает распущенные волосы первой же попавшейся тряпкой за неимением ленты и принимается за уборку. Громко стуча своими подкованными ботинками в тишине бара, тревожной, всепоглощающей, он, уже не стараясь быть аккуратным, то и дело пиная стулья и столы, забирает грязную посуду и уносит ее в подсобку, к тазам с водой. Выкидывает недоеденную пищу, не щадя и несколько особенно грязных и старых тарелок, мстительно вслушивается в звук бьющегося в огромном мусорном ведре фарфора, бросает сверху дешевые одноразовые пивные бутылки, не пригодные для повторного разлития, приминает мусор ботинком, завязывает мешок и швыряет на улицу через черный выход. Дверь, к которой он подходит с занятыми руками, запертая и толстая, сдается под натиском его злого взгляда и отщелкивается сама собой, покорно распахнувшись, но Дилюк только закатывает глаза: будь он способен на что-то более мощное сейчас, пожелал бы всем тупоголовым фатуйцам растерять свои глаза порчи и сломать все оружие. Но он уже и так наломал дров, поэтому ограничивается только тихими проклятиями через сжатые зубы, бессильными и искренними, но не направленными на кого-то конкретно. Еще и с этим беспорядком в будущем он не намерен иметь никаких дел. Меньше Фатуи — меньше проблем. Протерев все столы и разобравшись с полом на первом этаже, Дилюк находит в углу второго этажа, за поворотом, там, куда обычно не достает даже свет от ярких ламп под потолком, остатки смятого и разломанного венка. Красные ягоды боярышника, тусклые и раздавленные, печально размазаны по полу, листья на яблоневых ветках совсем пожухли, а сухие колосья выглядят лысыми и жалкими. Магии больше нет тоже — она осела, развеявшись, по столу, доскам пола, слабым слоем растеклась по стенам и потеряла былую силу. Присев на стул, Дилюк подбирает несколько уцелевших ягод, вертит их пару минут в руках, с усталой злостью воображая про себя, как потрясающе было бы затолкать их в глотку тому, кто это сделал, перекрывая кислород, царапая язык, и залить поверх кипящим маслом — чтобы наверняка, надежно и яростно. Но делать он этого, конечно, не будет. Он вообще ничего не будет делать — только убирать остатки чужого пиршества, поджав хвост, и сжимать зубы до ходящих у висков желваков. Бросив один короткий, жалящий взгляд на запертую входную дверь, Дилюк отстраненно думает о Кейе — тот наверняка сейчас пропадает в гудящем новостями штабе, исправляя его ошибку и назревающий скандал, туша разгорающееся пламя недовольств, как и всегда. Но как же, бездна побери, хочется увидеть его сейчас рядом — поговорить или помолчать, неважно, Дилюку уже вообще ничего не важно. Постоянно быть где-то поблизости, в одном городе, через пару улиц и стен, но не вместе, день за днем — по-настоящему убивает. Это нездорово и нелогично, но Дилюк не может перестать чувствовать это. В дороге тоже было тяжело, но не настолько — до выкручивающихся жил под кожей, до постоянного ищущего взгляда, до душного, нервного ожидания. Словно хищная рыба, учуявшая в воде кровь, он мечется из стороны в сторону в поисках добычи, зная, чувствуя ее присутствие, но все никак не может сомкнуть острые зубы на чужой чешуе. Находясь в Организации и читая их отчеты, он с удивлением узнал, что пиро-маги бездны способны преследовать заинтересовавший их объект многие мили, не отвлекаясь ни на что прочее, намного дольше, чем особи других стихий. Крио-маги же были самыми осторожными и ловкими, но чаще всего стояли на месте или возвращались к своей базе спустя всего несколько метров, не желая вести преследование и оставлять зачарованных хиличурлов без присмотра. Еще тогда Дилюк провел параллели с собой, Кейей и этими магами бездны, в шутку, конечно, но несколько раз все же вспоминал об этом при случае. Он тоже мог преследовать. Ему для этого даже не нужна была пиро стихия — только горящий, толкающий в спину огонь внутри, не затухающий и зачастую кричащий громче разума, но именно благодаря ему Дилюк продвинулся так далеко и все еще может стоять здесь и злиться. «Нужно просто подождать,» — он объясняет это сам себе, словно неразумному ребенку, тяжело, сокрушительно вздыхает и плетется на первый этаж за метлой. Вновь рассматривает ряды бутылок за стойкой, раздумывает, прокатывая мысль на языке так и этак, но все равно решает не пить — на сегодня глупых решений было принято уже достаточно. Но бутылки все равно переставляет: оставив на время метлу, методично, осторожно, рассматривая новые вкусы и этикетки. И незаметно для себя проваливается в это медитативное занятие на долгие часы, очнувшись уже поздним вечером, сидя на полу в окружении бутылок и бокалов, будто фазан, фаршированный яблоками на серебряном блюде в центре стола — пик поварского искусства, венец вечера, который все так и норовят разрезать, растащить на куски и поглотить. От подобных мыслей становится тошно, и вместо ужина из закусок Дилюк просто выпивает кувшин холодной воды, моет всю грязную посуду, натирает бокалы, а потом возвращается к кошмарному беспорядку у бара и выставляет все по своим местам. Так, как правильно: сидр за вином, потом — настойки, дешевые вина — в середину и немного сверху, дорогие бутылки — вниз. Любоваться своими организационными изысками сил у него уже не остается: он вспоминает про второй этаж, споткнувшись о метлу. Бредет наверх, подметает и моет пол, не разгибая спины, сдвигает столы к стенам, решив разобраться с ними позже, завтра поутру, все чаще и чаще заглядываясь на лестницу на третий этаж: там, запертый, его ждет кабинет отца с мягким диваном. На винокурню он сегодня точно не вернется — на это нет ни сил, ни желания случайно нарычать там на кого-нибудь, не сдержавшись. Спустившись вниз снова, Дилюк все же заходит за барную стойку, но не за вином. Помня чужие привычки, немного пошарив в полумраке, за кассовым ящиком он находит старую, пожелтевшую начатую пачку с папиросами. Затем вытаскивает оставшийся мусор на задний двор и присаживается на ступеньки, высекая огнивом искры. Затянувшись и прокашлявшись после первых вдохов, морщится, щурясь в темноту, и обреченно тихо стонет. На столах снаружи тоже не убрано, и Дилюк так сильно вздыхает от осознания этого факта, что чуть не тушит пламя на сигаре. Но ничего не поделаешь — он сам отпустил Чарльза, затеял крупномасштабную перестановку и полный разбор барного шкафа, о которых никто его, в общем-то, и не просил. Плечи ломит от непривычных движений, ноги гудят, мысли в голове от крепкого табака водят вялые хороводы, а пальцы на руках подрагивают. Но Дилюк из принципа докуривает, вжав свой зад в ступени, и только потом, стряхнув пепел с коленей, со вздохом поднимается, чтобы следующий час аккуратно и методично занести все столы и стулья внутрь бара. Не стоит надеяться на бдительный надзор ночного патруля — если он не сделает этого сейчас, к утру проблема неубранных столов и стульев исчезнет вместе с самими предметами мебели. На третий этаж он поднимается уже совсем без сил, потушив везде свечи и взяв с собой новый графин с водой. Долго возится в двери ключами, вспоминая нужный, утешая себя мыслью о том, что если не найдет там дивана, на котором они с Кейей так любили валяться по вечерам после закрытия бара четыре года назад, то просто найдет любое тряпье, расстелет на полу и переночует прямо так. Ему, в конце концов, не привыкать. Даже эта идея кажется волшебно привлекательной после такого суматошного дня, начавшегося еще в полутьме, под звуки грозы, и, вспоминая утреннюю прохладу дождя на своем лице и волосах, Дилюку кажется, что это было как минимум неделю назад. Дни в Монштандте действительно тянутся поразительно иначе. Медленные и насыщенные на события, встречи, эмоции, они ползут, будто кровь с разбитого затылка — плавно, щекотно, по шее за воротник, и некоторые из них так и хочется смахнуть, смазав рукой, промыть водой, наложить бинты и выпить настойку от головной боли. Замок, наконец, поддается после седьмой попытки. Кабинет отца встречает Дилюка удивительно обжитым видом — здесь пахнет сладко-горькими духами, по-весеннему талым снегом, залежавшимися яблоками и чернилами. За столом явно недавно работали: бумаги лежат в беспорядке, стопки с книгами ютятся по полу, а на нескольких картах местности, повешенных с десяток лет назад, прибавилось отметок и новых точек. В кресле поверх подушек лежит целый ворох одежды — белые, воздушные рубашки, синий теплый плащ, на полу ровным рядом стоят разношенные высокие сапоги. Отыскав во всем этом тесном хаосе пару свечей, Дилюк зажигает их, подмечая все новые и новые детали: целый угол печальных пустых бутылок из-под вина, тарелка с яблоками, явно давнишними, успевшими слегка высохнуть и скукожится, три одноручных меча, сваленных у подоконника и целая ваза с разнообразными украшениями — цепи, бусы, кулоны, даже серьги — все, как и сам кабинет, несет на себе такой явный отпечаток определенного человека, что Дилюк невольно начинает улыбаться, даже несмотря на усталость. Кейя явно часто работает здесь. А если точнее — живет, потому что вместо дивана в углу, за шкафом с книгами, Дилюк обнаруживает добротную большую кровать с разворошенным одеялом, двумя тонкими подушками и накинутым поверх цветастым пледом. На нее он и валится, предварительно стянув с себя одежду и оставшись в одних трусах, чтобы с довольным урчанием зарыться лицом в подушки, вдохнуть чужой морозный запах полной грудью и наконец расслабиться. Усталость тут же падает на него снежной лавиной — он успевает только поворочаться, натягивая на себя одеяло, перекрученное с пледом, чтобы в следующую секунду уже провалиться в глубокий сон без сновидений. *** На этот раз утро наступает даже раньше, чем он сам планировал — город шумит за окном, кто-то стучит во входную дверь, что и будит Дилюка, но он решает притвориться мертвым и не реагировать на внешние раздражители. Вчерашний день кажется отвратительным, отдает гарью, будто забытая на костре каша, и он выбирает поспать еще несколько часов, отодвигая все проблемы куда-то к полудню. Дела все равно никуда от него не денутся, Чарльзу он потом выпишет премию из-за всех неприятностей, а беседовать с кем бы то ни было Дилюк сейчас совершенно не настроен. Это в любом случае или рыцари, или представители Фатуи — Организация посылает ему птиц, а у Кейи явно есть свои ключи, но ни первых, ни второго Дилюк рядом с собой не наблюдает, поэтому просто переворачивается спиной к окну и засыпает обратно, разрешив себе побыть маленьким и капризным сегодня. В следующий раз он просыпается намного позже полудня и решает подняться, не чувствуя при этом в себе даже зачатков совести. Выпивает воду, съедает суховатые и удивительно сладкие яблоки, спасая их от окончательной смерти в забвении, одевается во вчерашнюю одежду, и, умывшись в тазу для тарелок, возвращается к уборке, окидывая бар уже более трезвым взглядом. И почему вчера ему казалось, что разобрать бар — отличная идея? В свое время с отцом они провели десятки часов, споря о правильном положении бутылок, но так и не пришли к единому решению. Но даже так, при быстром взгляде, Дилюку не кажется удобной та расстановка, на которую он вчера потратил катастрофически смешное количество времени и сил. "По крайней мере я вытер пыль со всех бутылок," — фыркает он себе под нос, вновь заходя за барную стойку и вытаскивая на нее два ближайших ряда с алкоголем. Вчера он пялился на бутылки так долго, провалившись в какое-то нервное забытье, что выучил их все практически на ощупь. Поэтому сегодня, на чистую голову и уже подостыв, тратит на повторную перестановку втрое меньше времени. И только вернув большую часть бутылок на место так, как это было удобно Чарльзу, обновив бочки с сидром и поставив пару бутылок с "поцелуем холода" на видное место, Дилюк наконец удовлетворенно вздыхает. Вот так — полка за полкой, шаг за шагом — он и справится со всем на свете. Все будет в порядке. Столам, впрочем, действительно требуется серьезная перестановка. И, засучив рукава, Дилюк тратит на это добрую часть дня, то и дело поглядывая на входную дверь в ожидании того, что рано или поздно замок тихо щелкнет, впуская внутрь синий силуэт, и вот тогда все окончательно будет как следует. Но час проходит за часом, солнечный свет постепенно рыжеет, истончаясь, и с приходом слабых сумерек в дверь вновь стучат. Услышав даже через толстый слой древесины позвякивание доспехов, Дилюк со вздохом поднимается со стула, на котором сидел, гипнотизируя стену, последние полчаса, решив отдохнуть, и идет открывать. Там, по другую сторону двери, в шумной вечерней реальности, наполненной перекриками с рынка, курлыканьем голубей и чьим-то до боли знакомым бренчанием на лире, на него смотрят теплые голубые глаза Хоффмана на обеспокоенном лице. — Не самые приятные деньки, а? — Дилюку требуется вся его выдержка для того, чтобы не съязвить что-то веское и обидное, но, к своей гордости, он умудряется ограничиться только тяжелым взглядом в ответ на подобную бестактность. — Джинн зовет тебя к себе. Очень настойчиво. Не хотелось бы принести тебя подмышкой, мастер, особенно учитывая, что ты явно тяжелее меня. Так что пощади мою спину и собирайся сам. Джинн явно поднаторела и в переговорах тоже: посылать к нему именно Хоффмана, зная, что ему при случае Дилюк не сможет сделать ничего обиднее пары сказанных слов даже в особенно злом состоянии — хитрый ход. Хоффману все было будто с гуся вода, он привык и к колким словам Кейи, и к рычанию Дилюка еще со времен зеленого рыцарства, поэтому, вздохнув, Дилюк запирает бар и бредет за ним следом, отмечая непривычно пустые улицы — Фатуи нигде не видно. Надеяться на то, что все они за ночь волшебным образом рассеялись в пространстве, будто туман поутру, к сожалению, не приходится, но это хотя бы помогает добраться до Ордена в более-менее приемлемом настроении. Все равно его ждет уже совсем другой, по сравнению со вчерашним, разговор — теперь Джинн не будет спрашивать с осторожным пониманием. Она будет требовать ответов, и, положа руку на сердце, Дилюк не совсем знает, какую правду ей предоставить. Как он и предполагал, в этот раз Джинн принимает его уже даже без дежурной улыбки, смотрит серьезно, настороженно, но и Дилюк не вчера родился — это был его безднов бар и правила он мог выдвигать любые, даже самые безумные. Пожелай он впускать только голых дам от пятидесяти лет — и устав города мог начать ворчать только о законе на публичную наготу, не более. — Все фатуйцы здесь по официальным распоряжениям. У каждого есть бумаги, — она протягивает ему пухлую папку, перевязанную фиолетовой лентой, но Дилюк только качает головой и садится в кресло глубже. — Ты же понимаешь, что дело не в этом. Она тяжело вздыхает, поднимая взгляд в потолок, а потом прячет лицо в ладони, крохотная, все еще на голову ниже Дилюка, и такая бесконечно уставшая, что становится действительно жаль. Но даже эти мимолетные личные эмоции не могут повлиять на ситуацию. — Да, не в этом, Дилюк. Многое произошло. Они очень помогли нам. Варка разрешил им квартироваться в Гете, да, я от этого тоже не в восторге, и да, потом Варка ушел в свой поход и оставил нам три горсти рыцарей на весь город. Я не буду обсуждать, что думаю по этому поводу и… - Джинн всплескивает руками, поджимая губы, и Дилюк кажется себе рядом с ней дрессированным цирковым медведем, которого раз за разом просят войти в горящее кольцо и не бояться пламени. Дилюк видел таких в Снежной. И ему всегда было бесконечно жаль этих больших смертоносных животных с толстыми шипастыми ошейниками на шеях. Потому что он сам, в отличии от них, был свободен. Теперь свободен. И никогда не боялся огня. — Я никогда и не требовал чего-то подобного. Он переплетает пальцы на колене, безучастно смотря прямо Джинн в глаза. Та в ответ тяжело вздыхает, продолжая поджимать губы. — Святой Барбатос, как же с тобой сложно. На эту провокацию Дилюк не ведется тоже — прошли уже те теплые, солнечные дни, когда Джинн могла топнуть ногой и подчинить этим жестом весь зеленый набор молодых рыцарей. И сама Джинн, кажется, тоже прекрасно понимает это, поэтому, вздохнув, продолжает приводить аргументы и объяснять ситуацию: — Они идиоты. Тем более — приехали только вчера, это смена для постов на Хребте. Тот, которому ты сломал нос, понятия не имел, в чьем баре он пил, и скорее всего, нес какой-то бред. Кейя всех довел до Гете, конкретно тех двух — оттащил в собор, — она кидает короткий взгляд в окно, выходящее как раз в сторону собора, и быстро, мимолетно улыбается, явно подумав о чем-то приятном. — Барбара быстро поставила их на ноги. От воспоминаний о крохотной, тонкой младшей сестренке Джинн Дилюку и самому становится тепло. Но одним этим не сделать их разговор приятнее. — Пусть для начала протрезвеют. Джинн выгибает светлую бровь, наклоняясь над столом, и в ее голубых глазах Дилюк видит гончий интерес, перемешанный со стальным блеском, который рано или поздно появляется у всех руководителей. — Что конкретно они сказали? — Что сказали — того уже не сделают. — Дилюк! — она громко восклицает, сжимая ладонь в кулак, но Дилюка таким уже давно не напугать. — Действовать как раньше ты здесь уже не сможешь. На это высказывание он едва не фыркает в ответ. Как раньше? Написать пару жалоб и отправить их послу Снежной, заранее зная, что так и не получит ни ответа, ни предпринятых в ответ на текст претензии действий? Если же Джинн имела в виду более позднее "раньше", когда Дилюк сжигал лагеря фатуев до основания, не оставляя после себя никого и ничего живого? Этого тоже не будет. Он научился действовать тоньше и малой кровью. За редкими исключениями. Сломанный нос и пара вывихов — довольно малая плата за глупые, напыщенные пьяные речи, и ничто во всем Тайвате не способно переубедить Дилюка в обратном. Но Джинн не оставляет попыток изменить его точку зрения: — Они не все такие. Большинство — да, но не все. Дилюк дарит ей в ответ тяжелый взгляд. Джинн, отдать ей должное, не сдается так просто: — Иногда они помогают. Например, когда с горы сошла лавина в прошлом году и накрыла наш лагерь у подножья Хребта, Фатуи были ближе всех и неделю помогали нам всех спасти и все расчистить. Она указывает на висящую на стене карту, на которой Дилюк даже со своего места может видеть свежие дороги в районе Драконьего Хребта, начерченные прямо поверх старых, напечатанных на огромном листе бумаги. — Не все они покладистые и не все адекватные, но как бы мне не хотелось сдуть их куда-нибудь за границу Монштандта, я не могу. Дилюк удивленно поднимает бровь, видя ее взгляд и чувствуя намек. Джинн выросла, стала старше и строже, многому научилась, но он по-прежнему может читать ее так же хорошо, как и во времена совместной учебы. Ей тоже явно не просто. — Оставь это на нас. Орден изменился после того случая. Мы костьми легли, но сделали его лучше. "Тот случай", скованный Джинн в два образных слова, закончился тем, что Дилюк вогнал нож собственному отцу в сердце. Чуть не убил Кейю в порыве слепой ярости, а потом и Эроха, который прочавкал своими пухлыми мерзкими губами что-то про "честь ордена" и "тайну". Глубже во все это Дилюк не вдумывался во время путешествия, не собирается делать этого и сейчас. Магия, ожидая под переплетенными пальцами, тревожно вздыхает, холодя ладони. Дилюк, вторя ей, глубоко вздыхает следом, успокаивая нависшие, замершие над ним эмоции. Ощущает, как от яростного взрыва его отделяет надежная толстая преграда из благоразумия и нежелания причинить Кейе еще большие неприятности, и отодвигает горькие воспоминания в сторону. — Все это не выглядело как что-то организованное. Целая пьяная толпа Фатуи в моем баре, — ответить все равно удается только через сжатые зубы. Он понимает, что упрямится. Пусть и частично, но вымещает свои проблемы и эмоции на Джинн, продолжая гнуть свою линию. Но он не может иначе. Переломанно, обожжено, но не может. Даже осознавая, что все действительно было под контролем. Кейя же, в конце концов, тоже был там неспроста. Джинн, поняв, что разговор явно ходит по кругу, решает сменить тему и не делать очередной бесполезный виток. — Я хотела спросить тебя кое о чем еще. По тому, как испуганно ее пальцы скользят по бумагам, ищущие, ни на чем конкретно не останавливающиеся, Дилюк понимает, что ни о чем хорошем его не спросят. Атмосфера в кабинете меняется моментально, с усталой духоты вдруг ухнув в темную, гулкую печаль, отчего у Дилюка пробегают мурашки по коже, а волоски на затылке встают дыбом. — Ты единственный, кто остался в живых тогда, и мне некого было спросить об этом. Потому что если это были враги, мне нужно знать. Ее взгляд тоже меняется — холодная сталь оборачивается глубокой, насыщенной печалью, и в серости ее кругов под глазами, белых прядях, выбившихся из причёски, в каплях чернил на манжетах рубашки Дилюк видит разгадку того, о чем именно она говорит. Догадывается на выдохе, деревенея лицом, чувствуя, как внутри трещат несколько раз переломанные ребра. — Мы с Кейей похоронили Крепуса. Здесь, на церковном кладбище, потому что он хотел именно этого. Слышать это так же больно, как и осознавать внутри себя. Неотвратимое настоящее, его самый родной человек, цвет глаз которого он уже постепенно стал забывать. За окном протяжно кричат чайки, прямо как в тот жаркий июльский день, когда отец проверял речной янтарь на просвет. Дилюк нырял снова и снова, не чувствуя удушья под водой, мир был большим и добрым, наполненный солнцем и огнем. Все это ушло, исчезло, оставшись только в памяти, и Дилюк тоже ушел, чтобы не сгореть окончательно, до тонкого бесполезного пепла, уже ни на что не способного. — Да. Выходит слишком тихо, на выдохе, но Джинн все равно слышит и скорбно прикрывает глаза, некрасиво сморщившись. Она явно сдерживает слезы, выросшая, храбрая, сильная, заменяющая Магистра, пережившая и отпустившая тот страшный момент их жизней, но переживающая за Дилюка прямо сейчас. — У него было… очень много ран, и почти все они были из-за глаза порчи. Дилюк заторможено кивает, про себя поражаясь иронии случайностей — пару минут назад он сам вспоминал этот момент. Но вот так, вслух, не думать об этом где-то внутри себя, а обличать слова в факты так же страшно, как видеть переломанное, кровавое тело под собой, задыхаться от паники, глохнуть от драконьего рева где-то позади и не понимать, что делать. Он тогда потерял и двуручник, и длинный кинжал где-то в суматохе и грязи, то ли выронив, то ли выкинув, мечась от одного неподвижного бездыханного тела к другому, безумно оглядываясь по сторонам и ища среди всего этого хаоса только одно — всполох синих волос. Кейя не успел. Нож, последний и самый маленький, Дилюк достал из голенища своего сапога. — Но одна была другой. Лекарь из Ордена осмотрел его и сказал, что Крепус умер от удара в сердце. И что это было сделано ножом. Нож был твоим — Кейя его потом опознал. Уже после, в своем путешествии, Дилюк сотню раз втыкал другие ножи в других людей. И никогда не проводил параллели с тем самым разом. Потому что это не имело значения. Самое страшное уже случилось. — Да, это сделал я. Нужно было прекратить агонию. Он бы не выжил после применения глаза порчи. Нож в руках, кровь на ладонях, затихающее сердце в грудной клетке отца прямо под ним. Развороченное, разорванное сизой силой тело, превысившее свои возможности, посягнувшее на недоступное ради спасения Дилюка. В какой-то момент он заставил себя не думать об этом, запретил, запер где-то глубоко внутри себя болезненное знание, страшный факт, в котором долго боялся себе признаться. Отцеубийца. Мог ли он назвать себя так? Признать и этот грех за своей душой? Безразлично кинуть в копилку ко всем прочим страшным вещам, совершенным им после, уже без раздумий, недрогнувшей рукой? Или все же это было скорее спасительной милостью, горькой и вынужденной, но необходимой? Возможно, именно поэтому ему и не было так страшно убивать в первые годы путешествия — ему было восемнадцать, он был рыцарем, и по долгу службы это была не первая человеческая жизнь, отнятая его рукой. Те, другие, смерти были оправданными — виной, службой, случаем, обороной. Потом все это слилось в огромную кровавую дорогу к цели, танец во тьме для него одного, долгий, головокружительный, Дилюка то и дело швыряло из стороны в сторону, сковав и лишив воли, заставив забыть, кем он был раньше и о всех тех светлых обещаниях, которые он давал под присягой. Он еле выбрался из всего этого. И теперь знает: в этом не было половинчатой, серой морали, люди никогда на самом деле и не делились на достойных жизни и достойных смерти, всегда было только "да" и "нет". Решать в любом случае стоило не ему — ни в одном из этих случаев. И там, в идеальном мире солнца и добра, где Дилюк был маленьким и босоногим, среди высоких лоз виноградника и парящих вокруг голубых элементальных бабочек, он мог быть светлым созданием, не знающим горестей больше, чем разбитые колени, простывшее горло или Кейя, не желающий после обеда играть с ним в прятки. То время прошло. Он вырос — виноградные кусты теперь не выше его пояса, и пусть свет все еще с ним, удивительно, скорее вопреки, чем по правилам, сам Дилюк принял и живет далеко не серой моралью. Она черная — как кровь хиличурлов, как ночь без луны, как обугленное, изъеденное порчей тело отца, как другое тело — создателя проклятого артефакта, которое он даже никогда не видел вживую, но знает его, кажется, лучше своего собственного. Потому что сам сделал это — с ними обоими — своим выбором, своей решимостью, принял и смирился с этим, и каждое утро с рассветом он открывает глаза вновь, встречая следующий день. В восемнадцать Дилюку под ноги упала причина, истекая кровью и задыхаясь от боли, и он стал ее следствием, замарав руки. Это был его выбор. Его ноша. Его поломанный, несчастный способ справиться со всем этим. Поэтому он говорит "да". Погружая нож в еще теплую, живую плоть, прямо в сердце, сжигая лагеря, неся возмездие, осознавая себя, участь на ошибках, находя другие пути, обнимая родное смеющееся теплое тело в распахнутой белой рубашке, разбивая фатуйцу нос о твердую древесину стола. Он знает, какими бывают эти выродки из Снежной. И не собирается давать им спуску. *** В бар Дилюк возвращается оглушенный и пришибленный, оставивший у Джинн в кабинете и все свое горе, и всю ярость. Прощаясь и закрывая за собой дверь, он слышит, как она громко вздыхает, всхлипывая. Моргает, кажется, всего пару раз, неожиданно заплутав в коридорах, и приходит в себя уже после хлопка входной двери бара за спиной. Сердце мерно бьется в груди, по-прежнему взаимное, спокойное, и, слушая его удары, Дилюк переставляет ноги в такт и помнит о том, что нужно дышать хотя бы через раз. Зал первого этажа встречает его темной тишиной, в своих руках Дилюк, к удивлению, обнаруживает туго набитый мешок с целым запечённым цыплёнком и парой свертков с картофелем, историю получения которого он не может вспомнить, как бы ни старался. Поэтому следующий час он проводит за неожиданным ужином. Раскладывает еду по двум тарелкам, прислушавшись к чутью, ставит на стол бутылку одуванчикового вина, припомнив, что именно этого сорта в кабинете отца среди выпитых бутылок было больше всего, себе же он заваривает крутой крепкий чай на травах. Утонув в вялых, усталых размышлениях, он позволяет рукам брать травы почти наугад, не сильно волнуясь об этом, а потом выпивает две чашки почти залпом, чувствуя, как внутри постепенно оттаивает что-то огромное и раненное. Как Хоффман и говорил — деньки взаправду выдались не самыми приятными, но и Дилюк за последнее время действительно научился справляться с подобными вещами намного лучше. Особенно после Сумеру — вдохнув огонь и на одну ночь став им, пропустив пламя сквозь себя, Дилюк научился не только вспыхивать, но и гаснуть вовремя. По крайней мере, в делах, касающихся прошлого: он не сорвался и не нагрубил Джинн ни разу, хотя тема разговора была катастрофически, ужасно тяжелой. И уйти, сбежать от беседы хотелось неимоверно — до сведенных судорогой ног и гулкой пульсации в висках, но сейчас, сидя в тихом пустом баре, Дилюк даже чувствует слабую радость от того, что не сделал этого. Разговоры были закончены, слова — сказаны, и теперь он мог просто оставить это в прошлом и двигаться дальше. К другим разговорам с тем, кто по-настоящему важен. Когда на втором этаже хлопает дверь балкона, Дилюк поначалу списывает это на расшалившийся ветер — он не чувствует опасности, нутро молчит, поэтому продолжает лениво ковыряться в курице, утолив первый голод. Но потом он слышит знакомые шаги до запертого кабинета на третьем этаже, звон ключа, скрип не до конца затворенной двери и удивленно поднимает брови. Сердце устало отстукивает в груди, подсказывая личность ночного визитера, и Дилюк встает, собираясь подняться следом, но потом останавливает себя, пододвигает второй стул к барной стойке и садится на свой, заправив ноги за перекладины около ножек. Нервно отстукивает по полу ритм носком ботинка, вновь растеряв все придуманные за три последних дня темы разговора, ждет, заледенев, пока Кейя не появляется в поле зрения – переодевшийся, с пледом на плечах и рваными поношенными тапками на ногах, в которых Дилюк узнает старые, еще времен их юности. Поймав его удивленный взгляд, Кейя пожимает плечами и спускается вниз, перепрыгивая через ступеньки. Только сейчас Дилюк обращает внимание что плед, под которым сам спал всю ночь, имеет красивый сумерский орнамент — синяя, золотая и фиолетовая вязь повторяет рисунок перьев павлиньего хвоста, иногда отливая в зеленый и желтый, кисточки подпрыгивают от движений, создавая образ шикарного, подвижного оперения, которое смотрится удивительно гармонично. Вторя названию своего созвездия, Кейя молча доходит до барной стойки, красуясь, но как будто уже по привычке, цепляет половинку картофелины со своей тарелки, тихо хмыкнув, закидывает в рот, а потом подхватывает приготовленную, но не открытую бутылку вина из одуванчиков и сносит верхушку одним резким взмахом руки. Лед, острый и тонкий, блестит на свету, тут же пропадая из чужой ладони, плед, взлетев, будто павлинье крыло, опадает обратно, а Кейя уже наливает вино в бокал, тут же делая несколько жадных глотков. Затем, уже более аккуратно, ставит бокал на стойку, ногой пододвигает второй стул к Дилюку ближе и усаживается сверху, подминая под себя плед и набросив на колени, продолжая, впрочем, сохранять молчание. Он совсем близко с Дилюком — их колени соприкасаются от того, что он успел повернуться к Кейе лицом, и теперь они оба, кажется, не знают, с чего начать разговор. Который, Дилюк догадывается, внутренне подбираясь, явно не будет простым. Но этого так хочется — он отмирает, протягивая вперед голые ладони, и осторожно, плавно опускает их на чужие колени. Кейя согласно вздыхает, прикрыв глаз, немного расслабляется — это видно по опустившейся линии плеч — откидывается на стуле чуть дальше и окидывает Дилюка внимательным пристальным взглядом. Минуты текут мимо них, тихо шипят, лопаясь, как пузырьки воздуха в бокале. Рассмотрев Дилюка со всех сторон, Кейя отпивает вина вновь, а потом, как это всегда и бывало после их ссор в детстве, начинает разговор первым, спасая Дилюка от надобности подобрать с пола расползшиеся с момента своего появления слова и мысли: — Ты пообещал воткнуть ему вилы в зад, а? Дилюк, фыркнув, хлопает ладонями по коленям, вызывая у Кейи широкую усталую улыбку. Слова тут же находятся, но Кейя спешит перебить его, поднимая носок одного из тапок выше, ведет ногой, и вот Дилюк уже чувствует мягкое, слабое поглаживание по своей лодыжке. Как и раньше, это работает безотказно — он сдувается и внемлет каждому слову: — Этот идиот сам напросился, без вопросов. Нос ему вправили, подлечили, а потом он прослушал от старожил долгую и нудную лекцию о том, как у нас в городе обстоят дела и куда можно совать свои руки, а куда нельзя. Я потом еще сверху добавил. — От старожил? — Дилюк роняет целых два слова, уже не особенно удивляясь новостям, рассказанным ранее еще Джинн, но готовый спрашивать снова и снова, лишь бы Кейя продолжал говорить с ним вот так, с полуулыбкой, не прекращая поглаживания ногой. И пусть синева его взгляда по-прежнему темная, темнее, чем Дилюк привык, а зрачок настороженно наточен, остр, готов колоть и резать, они наконец вместе и наконец разговаривают. Большего Дилюку и не нужно. — Да, все вчерашние фатуйцы — новая партия, замена старому отряду с Хребта. Они служат там по полгода, а потом старых отзывают и передислоцируют, а новых забрасывают морозить задницы. Своеобразный морозильный подпол свежего глупого мяса, ха. Нас, помнишь, отправляли в штормовой предел с палатками на месяц, чтобы сбить спесь, а этих вот на Хребет засылают, без благ цивилизации и связи с внешним миром. Потом возвращаются шелковые, веревки вить можно, — Кейя мечтательно закатывает глаз, коротко облизнув нижнюю губу юрким языком, и Дилюк почти позволяет этому загипнотизировать себя. Но только почти. — Я все еще не хочу видеть их в своем баре. Кейя в ответ цокает, по-птичьи отщипывает от курицы пару кусочков, закидывая в рот, выдерживая длинную, тяжелую паузу, после которой поучительно продолжает: — Я тоже многого не хочу. Например, бегать неделю с взмыленной головой, готовясь к прибытию сорока фатуйцев, только поменявших шевроны. Особенно когда ты решил ювелирно вернуться в то же время. Дилюк совестно вздыхает, представляя, как, видимо, смертельно устал Кейя. Но непрошенная, капризная обида за то, что тот так и не пришел за последние три дня, заявившись только сейчас, заставляет его сказать совершенно другое: — Уж прости. Кейя отмахивается, прочитав его с полувзгляда, отпивает больше вина, расслабляется, откидываясь на стойку, и вытягивает ноги вперед, расставив их по обе стороны от стула Дилюка. Это не мешает тому по-прежнему согревать его колени своими ладонями, но превращает разговор во что-то более личное и интимное. Дилюку нравится. Сильнее, чем тема разговора, но об этом важно, нужно поговорить, поэтому, откашлявшись, он начинает, чуть сжав пальцы от волнения: — С Фатуи было… много всего связано. Я ненавижу их. Все, что они делают. За три года я не встретил ни одного нормального фатуйца в Снежной. А у этих еще и глаза порчи. У каждого второго. В Мондштадте. Он заканчивает свою короткую, но наполненную злобой речь, то и дело взмахивая рукой, поставив ее ребром и отбивая удары по колену Кейи, отчего тот в какой-то момент морщится и ловит его руки в свои. — У тебя тоже такое есть. И Дилюк даже не хочет спрашивать, как Кейя узнал об этом — от своей явно разросшейся шпионской сети или благодаря особой наблюдательности вчера. — Оно другое. Более старое и более сильное. И больше оно не просит уплаты за использование. — поджав губы, Дилюк заставляет свои мысли замереть, не желая вспоминать старые страшные моменты снова и снова, уже третий раз за сегодня. Кейя несколько раз поглаживает его ладони пальцами, силясь успокоить, но это тоже помогает не сильно. - Я понимаю, это было сложно. Это было... ужасно. И Дилюк опять вспоминает, чувствует, видит перед собой все эти три с половиной года, смотря на себя словно со стороны: глупый юнец, возомнивший, что сможет взлететь выше облаков Селестии, упасть ниже глубин Бездны, и все это — ради мести. Убивающий, пытающий, горящий сам и сжигающий все вокруг. Это изменило его. Сделало кем-то другим. Настолько, что там, на развалинах завода, откашливаясь от сизой дымки, он сомневался, что Мондштадт примет его обратно. Грязного, заросшего, покрытого кровью. Он до сих пор не уверен в том, что это место подходит ему — здесь слишком спокойно, слишком мирно, сладкие яблоки и ленивые коровы. И Дилюк, способный свернуть шею человеку голыми руками. Отвернувшись и сгорбившись над столом, Дилюк прячет лицо в раскрытых ладонях. Слышит тяжелый вздох рядом с собой, ощущая, как брови сами собой ползут вверх, бесконтрольные, напуганные, а рот кривится в уродливой, кривой горькой улыбке. Почему же он так сильно зациклился на Фатуи с глазом порчи в своем баре? Не потому, что ему было противно. Нет. Потому что обладателей этого артефакта он убивал самыми первыми, ради мести и своей безопасности, потому что они несли наибольшую угрозу, потому что посмели безнаказанно использовать то, что погубило отца, вот так просто, без цены, без боли, просто усиливать свои способности и творить зло. И он убивал их. Десятками. Не смотря на лица, не запоминая имен. И действительно ранить его смог только один из них — да и то после смерти. Тот самый фатуец на поляне, с синими испуганными глазами и черными волосами, чуть не забравший сердце Дилюка вместе с собой. Дилюк убил и его. У него тоже был глаз порчи. — Я видел тебя в фатуйских трупах. Чуть не потерял голову от ужаса. И, знаешь, понял, что неважно — откуда ты, что ты хочешь делать, как ты это делаешь. Главное — что ты жив и в порядке, а с остальным можно разобраться, — Дилюк шепчет через вжатые в лицо пальцы, чувствуя, как жжет глаза от бессилия прекратить, остановить весь тот скоп перемешанных эмоций, которые ощущает прямо сейчас. Чувствует руку на плече, сжимающую мягко, но крепко. Рвано выдыхает в ответ. — А я видел тебя в каждом пиро хиличурле и маге бездны, они такие же алые. Слышать это так удивительно, что Дилюк наконец отнимает руки от лица и вновь поворачивается к Кейе. Он никогда не думал, что тонул в этом болоте из отчаяния и страхов не в одиночку. В очередной раз ошибся, заранее придумав Кейе спокойную, хоть и наполненную делами, жизнь в Мондштадте. И теперь ему и из-за этого тоже — совестно. Кейя же явно храбрится, ухмыляясь, но даже это выходит криво и искусственно, не так, как привык видеть его эмоции Дилюк. Пытаясь хоть как-то разрядить атмосферу, Кейя вворачивает ужасающе неуместную шутку, от которой у Дилюка мурашки ползут по позвоночнику: — Почти закрутил с ними роман, ты знаешь… Но это, как и всегда, помогает. Дилюк громко выдыхает через нос, фыркая, хмурит брови, но на ответную улыбку сил все еще не хватает. Он видит, как Кейе тяжело — и сейчас, и тогда — без него. Груз сожалений и печали давит на плечи, устало стучит в висках, сдавливая их, и продолжать держаться дальше помогает только понимание — им обоим было непросто. И они оба это пережили, чтобы здесь, сейчас, сидеть и продолжать этот трудный разговор. Чтобы сделать все лучше. Сдвинувшись еще ближе, Дилюк берет руки Кейи в свои. Удивляется тому, какие они холодные и слегка подрагивающие, гладит центр ладоней, согревая. Затем, подчинившись порыву, подносит правую к лицу и целует костяшки пальцев, медленно, все пять, по очереди, наслаждаясь тем, как тут же разливается на смуглой коже удивленный румянец. Кейя прикрывает глаз, краснея, смущенный, растерянный, и снова выглядит на семнадцать — бесконечно любимый, оттаявший и пылкий, тот, чей образ живет в сердце Дилюка день и ночь. Вот ради кого стоило возвратиться в Мондштадт. И пытаться срастись, свыкнуться со всей этой ленивой атмосферой, с некомпетентностью рыцарей, с неправильно расставленными винными бутылками в баре, с опостылевшим за пару дней вниманием горожан. Со своими старыми рубашками в шкафу, не налезающими даже на плечи. — Ты моё самое большое сокровище. Я так рад, что ты рядом сейчас, — выходит тихо и искренне, это самые нежные слова, которые Дилюк говорил за долгие, долгие годы в одиночестве, и как же радостно в душе от того, что его слушают и слышат сейчас. Что он сам может произнести их вслух, в лицо, а не писать обрубком карандаша на клочке бумаги, коверкая слова шифром. Кейя в ответ дергает бровями, пытается отвести взгляд, но потом подбирается и смотрит прямо перед собой, Дилюку в глаза, и тот не к месту вспоминает о тайне разноцветных глаз. Медлит, не решаясь, но потом все равно тянется свободной рукой к чужому лицу, выдерживает мгновение, дожидаясь разрешающего кивка, и, получив его, осторожно снимает черную повязку. Видит вначале прищуренный черный глаз с растопленным золотом зрачка, ярким, янтарным, вздыхает завороженно, а потом цепляется взглядом за зажившие шрамы от ожогов. Почти незаметные, словно поцелуи пламени, касания огня цветут на коже вокруг глаза, забрав с собой часть черных ресниц, спускаются к виску, прячась под волосами, а там — Дилюк осторожно просит повернуться, надавливая кончиками пальцев — стекают по шее за воротник рубашки. Это он? Он сделал это? Он совсем не помнит. Увидев его расширившиеся от страха глаза, Кейя и сейчас понимает его правильно, ломано улыбается, пододвигаясь еще ближе, удерживая Дилюка на месте, и говорит тихо, медленно, словно с диким напуганным зверем: — Уже не болит, не волнуйся. И сам льнет к раскрытой ладони щекой, притираясь, отчего Дилюк наконец отмирает, громко вдыхая воздух, и продолжает ощущать, как еще один груз вины оборачивается вокруг шеи, плотно вцепляясь в кожу. Дилюк знает — шрамы рассосутся со временем, кожа обновится, боль пройдет, но думать вот так, вскользь, правильно только о своих ранениях. Он никогда не желал подобного для Кейи. — Прости меня за это, — звуки сами складываются в слова, все еще испуганные, не верящие, он так много лет старательно защищал Кейю от всего на свете, чтобы в пик самый алой, самой безумной ярости обжечь его и даже не запомнить этого. Кейя в ответ молчит, мотая головой, явно силится доказать, что все в порядке, но на этот раз уже Дилюк перебивает его, спеша распахнуть перед ним свое сердце. Потому что шрамы от ожогов — это ужасно. И Кейя этого не заслужил. Даже за опоздание в самый важный момент. Даже за ломанный, исковерканный рассказ про Каэнриах. В здравом уме Дилюк бы никогда не позволил себе ранить его. — Тогда было... слишком много всего. И я не справился. Магия, элементальная энергия, пламя, дракон — я в тот день был сам не свой. Даже не понял, что сделал. Опомнился уже потом, намного позже, и день тот проклятый вспомнил в подробностях тоже намного позже. А этого вовсе не помню. Ни секунды. Кейя кивает, глядя обоими глазами, доверчиво, со спокойной печалью, и от всего этого у Дилюка ком стоит в горле. Все кажется хрупким и зыбким, теперь — намного более непостоянным. Факт того, что даже после такого Кейя сам написал ему, ждал обратно, заставляет ребра обмерзнуть морозным неверием. Сердце в груди стучит размеренно и спокойно, взаимно, по-прежнему любяще, как тогда, так и сейчас. Неизменно. Дилюк дышит все громче, ощущая, как ужасающе не хватает кислорода. Кейя осторожно освобождает лицо от чужой ладони, тянется вперед, подтягивая Дилюка к себе за воротник рубашки, и бесконечно нежно целует сухими губами в лоб. Дилюк крупно вздрагивает, отмирая, вскидывает руки, заключая Кейю в объятья, вплетает нервные пальцы в шелк синих волос и шепчет на выдохе, искренний и раскаивающийся: — Прости меня, душа моя, я очень перед тобой виноват. Кейя шморгает носом и обнимает его в ответ. Расслабляется как-то весь, сразу, прячет лицо у Дилюка на груди, поглаживая спину раскрытыми ладонями. Дилюк медленно покачивается из стороны в сторону, пытаясь успокоить и успокоиться сам, чувствует биение сердца напротив своего собственного и пьянеет от этого сильнее, чем от любого алкоголя. Знание того, что его все еще принимают, даже таким — злым и ошибающимся, причинившим боль, проникает в него с каждым вдохом, медленно и неуверенно, оседает в тишине пониманием, в которое все еще сложно поверить. Но они здесь. Друг у друга, все еще вместе. — И ты меня прости, — Кейя бормочет куда-то в складки одежды, зарываясь лицом еще глубже, поджав плечи к голове, и Дилюк готов простить ему все на свете. И опоздание, и Каэнриах, он давно простил на самом деле, теперь главное — донести это до самого Кейи. И уж здесь Дилюк постарается изо всех сил. — Я очень за тебя боялся. И очень скучал. Мне тебя не хватало, — Кейе, видимо, действительно легче говорить без зрительного контакта. Пригревшись в объятьях, он говорит тихо и с перерывами, но это настолько драгоценно и важно для Дилюка, что он ловит каждый звук, пропитываясь чужой искренностью, размокая в ней, будто сухарь в вине, и сам не замечает, как довольно краснеет в ответ. Им так много всего нужно наверстать. Так многое узнать и почувствовать. Но начало положено, и теперь нужно двигаться только вперед. — Все будет хорошо, — он говорит это с такой упрямой уверенностью, со скрытым под ребрами знанием, ярким, огненным, неспособным затухнуть ни от порывов ветра, ни от крошева льда, сам искренне убежденный в этом. — Как банально, — Кейя в ответ фыркает теплом куда-то в шею, и даже с такого ракурса Дилюк видит, как кончики его ушей довольно алеют. О, они оба любят банальности. Поэтому, наверное, он и говорит вслух то, о чем мечтал в очередную одинокую ночь в Снежной: — Открою тебе свои большие планы. Я уже распланировал, что мы состаримся вместе где-нибудь в живописном месте. И засадим огород морковкой. Кейя вместо редких влажных всхлипов теперь дышит чаще, его плечи трясутся от беззвучного смеха, и Дилюк снова чувствует себя бесконечно влюблённым юнцом, когда от одной близости Кейи у него потели ладони, а от простых поцелуев мысли путались и пускались в пляс. Из-за резких смен настроения голова делается тяжелой и начинает раскалываться, но он не обращает на это внимания. — Ты же ненавидишь морковку, — Кейя наконец поднимает лицо, слегка отстраняясь, но Дилюку этого уже недостаточно. Он тянет его на себя теснее, желая сократить расстояние между ними до минимума, перетаскивает Кейю на свои колени, чему тот активно потворствует. Пара секунд неловкой возни, скрипнувший от тяжести двух тел стул, взлетевший в воздух, словно крылья, цветастый плед, и Кейя тяжестью приминает его колени. Дилюк довольно вздыхает, опуская руки на тонкую талию, не скованную больше корсетом, не желая размыкать объятий. Кейя же устраивает руки у него на плечах, распустив алые волосы, и Дилюк чувствует, как они тяжелой волной падают на спину, щекоча шею. Ощущать родные пальцы, плавно массирующие кожу головы — замечательно, он так скучал по этому, не подпуская за последние годы никого ни в свою жизнь, ни в личное пространство. — Мои вкусы изменились. Главное, чтобы не гнилое и не протухшее, — он вспоминает пустые супы на воде и еловых иголках, подгнившие, подмороженные овощи, выброшенные за ненадобностью на уже скованных холодами полях, редкое мясо кроликов и мелкой дичи, на вкус больше напоминавшее подошву сапога. О, он научился радоваться и этому, быстро позабыв вкус мягкого хлеба и сладкого варенья из закатников. Потом, конечно, немного отъелся обратно на работе в баре и уже после, в Организации, но урок запомнил и перестал воротить нос от всего, что не пахло смертью или не было ядовитым. — Привыкай к сытной жизни обратно. Кейя смотрит с ухмылкой, заправляет длинную алую прядь, сползшую на лицо, Дилюку за ухо, и мир постепенно становится все теснее и теснее вокруг них, сжимаясь в одну крохотную точку в пространстве, в котором они сидят, прижавшись, укрытые одним пледом, и ничего больше вокруг не существует. Кейя то и дело скользит своим разноцветным взглядом по лицу Дилюка, путешествуя от глаз к губам, отчего у Дилюка в животе зарождается сладкое, голодное предчувствие. Это скоро произойдет. Не прямо сейчас, потому что последние вопросы все еще висят в воздухе, Дилюку важно быть на сотню процентов уверенным в том, что это уместно, но даже так, без более тесного контакта, ему хорошо до одури. Молчание больше не давит — оно комфортное, спокойное, после всех эмоциональных взлетов и падений, которые Дилюк пережил за сегодня, так хорошо на несколько минут просто посидеть в тишине, наслаждаясь друг другом. Кейя продолжает перебирать его волосы, то и дело наклоняясь ближе и легко касаясь губами то уха, то шеи, скорее лаская, чем вызывая жар, и Дилюк всей душой хочет повернуть лицо, подставляясь под поцелуи, но есть еще кое-что, что он должен узнать. Потому что обдумав все во время долгого путешествия, он пришел к выводам, которые очень расстроили его — Кейя изумительный актер. И это не плохо, действительно, самому Дилюку, способному выдавать скупой спектр эмоций лицом и спасающийся только своей способностью каменеть, будто булыжник, в самые ответственные моменты, остается только позавидовать такому. Но Кейя скрывал от него свое происхождение долгие годы, этот факт явно беспокоил и волновал его, а Дилюк все это время был рядом с ним, вместе, день за днем, и ни о чем не догадывался. Был юным и глупым подростком, ухнувшим во взаимную влюбленность, и наивно полагал, что все просто замечательно. И в конце концов это не закончилось хорошо для них обоих. Но теперь он знает. И понимает, что больше подобное на самотёк пускать непозволительно, и если сам Кейя мастерски скрывает внутри себя что-то, что может так же ранить и причинять ему боль внутри, Дилюк должен это знать. — Скажи, что ты чувствуешь сейчас, — выходит до одури неловко, это абсолютно нестандартный вопрос для Дилюка, но он старается. И будет стараться впредь. Кейя в ответ на вопрос отодвигается, давая им возможность вновь смотреть друг другу в лицо, на пару секунд замирает, а потом говорит медленно и вдумчиво: — Я очень счастлив. Да, я все еще хочу бесконечно ворчать о том, какие скупые записки ты посылал мне все это время, и о том, какими проклятыми были эти три с половиной бездновых года. Но я сделаю это потом. Дилюк понятливо кивает, обрадованный искренностью. — Обещаю все терпеливо выслушать. Потому что все не может быть бесконечно идеально. Дилюк тоже чувствует многое — радость, любовь, тоску, сожаления, и говорить на такие темы очень сложно, но это действительно важно. Кейя в ответ на его фразу закатывает глаза, теперь оба, разноцветных, и недовольно ерзает на коленях. — А куда ты денешься? Я до проклятой бездны устал быть олицетворением нашей старой фотографии, где все в порядке, и мы стоим на фоне Ордена, положив друг другу руки на плечи и улыбаясь наивными улыбками. Убранный на полку покрываться пылью, в ожидании, когда про меня вновь вспомнят. Все эти треклятые дальние знакомые, часть из которых даже не в курсе того, что ты вообще уходил, — он морщится, распаляясь, отодвигается еще дальше и поджимает губы, хмурясь, явно вспомнив что-то неприятное. — А как там мастер Дилюк? Хорошо поживает? Передавай привет от нас! Он передразнивает чей-то писклявый голос, карикатурно хлопая ресницами, злится, и Дилюк упивается этими эмоциями. Не услышав с их первой встречи на пограничном посту ни одного плохого слова, завязнув в этом сладком мороке счастья, он будто впервые видит настоящего Кейю, искреннего, в которого и влюбился без памяти в свои четырнадцать. Открытого ему, доверяющего, пусть и не все, но хотя бы что-то. Его слова и отношение к этому логичны. Дилюк бы сам на себя злился по тем же причинам, и они обязательно поговорят об этом серьезнее в будущем. Сейчас важно то, что разговор в принципе состоится. Кейя же, поймав его непонятное выражение лица, продолжает, но уже более спокойным тоном: — Как жук под стеклом. Стою и жду, пока меня вытащат на свет и вновь начнут рассматривать. Напишут короткую весточку с отвратительными ошибками в шифре. А потом забудут на полгода и пришлют пустого сокола. А я на стену лезу. Как идиот полнейший. В тоне слышится горечь, но слова почему-то наполнены меланхолией. Как будто Кейя уже принял и смирился с этим, согласился на все, не глядя, и Дилюку страшно совестно от этого понимания. Он серьезно кивает, не зная, какие слова подойдут для ответа, но Кейя, кажется, и не ждет их от него. Вздохнув, он продолжает, вновь незримо поменявшись в лице, возвращает руки Дилюку на шею и начинает медленно, нежно поглаживать его напряженные мышцы, словно уговаривая расслабиться. — Иногда я действительно чувствовал себя так. Но только иногда. Чего я еще мог ждать от тебя, огненного рыцаря с головой в облаках? Это было закономерно. Поэтому, ну… я перебесился и принял это. Но спасибо, что спросил, — он заканчивает торжественно, потеплев голосом, а потом смотрит Дилюку в глаза и слабо улыбается, наклоняясь ближе, словно хочет рассказать ему какой-то секрет: — Я тебя люблю, ты помнишь, да? И вот это прошибает Дилюка сильнее всего за этот бесконечный день, наполненный разговорами, сотней сменяющих друг друга эмоций и переживаний. Искренне, жарко и отчего-то неожиданно, Кейя говорит то, чего Дилюк не слышал от него с восемнадцати лет, а теперь ему двадцать два и он столько всего сделал, столько всего узнал, но вот эти слова, от этого самого человека — поражают так же, как и впервые. Он не ожидал услышать это сейчас. Не после такого тяжелого разговора. Но Кейя, как всегда, переменчив, будто облака на небе в ветреный день. Мастер словесного кружева. Так идеально знающий, как выбить у Дилюка почву из-под ног. Забравший его сердце себе и подаривший свое в ответ. Самое жаркое солнце, самая полная луна. Дилюк чувствует столько всего в этот момент, что почти захлебывается ответом: — Да. Я помню, что люблю тебя в ответ. Кейя тихо посмеивается, придвигаясь еще ближе, они крепко обнимаются, переплетаясь руками, комкая плед, а потом Дилюк чувствует ладони на своем лице, поднимает голову и ныряет в поцелуй с головой. И вот теперь это правильно — после всех слов, признаний, извинений, именно так, как нужно, с режущей искренностью и долгожданным жаром в груди. Поцелуй глубокий и невероятно долгий, со вкусом курицы и вина, но Дилюк не променял бы это ни на какие сокровища и знания во всем этом проклятом мире. Медленно поглаживая чужой язык своим, Дилюк наконец чувствует себя дома. На своем месте. Окончательно вернувшимся туда, где его столько времени ждали. У Кейи тонкие губы и новая привычка то и дело слабо кусаться, но Дилюку нравится — ему все, на самом деле, в Кейе нравится, от начала и до конца, поэтому поцелуй длится по его личному восприятию бесконечность и еще немного. Пока не затекает шея, а спину не начинает ломить от неудобной позы, но даже тогда они не прекращают, а только замедляются. Из глубокого и жадного поцелуй постепенно становится медленным и тягучим, то и дело прерывающимся на обычные прикосновения губами друг к другу. Дилюк нехотя выныривает из алого марева удовольствия, осознавая себя в пространстве — его руки по-прежнему обвивают талию Кейи, найдя себе там уютное место для отдыха, пальцы Кейи же глубоко запутались в его волосах, снова приятно массируя кожу головы, отчего Дилюк млеет, будто большой домашний кот. В груди так хорошо, тепло, Дилюк даже дышать начинает медленнее, проваливаясь в некое подобие счастливой дрёмы. Кейя, почувствовав улыбку на его губах, довольно фыркает куда-то в ухо. Слегка перемещается, невесомо целуя подбородок, шею, ключицу, а потом, выгнувшись, ныряет ниже. Чудом удерживая равновесие, сидя на коленях, прижимается потеплевшими губами прямо к сердцу, сдвигает руку, припечатывая, прижигая поцелуй ладонью, и счастье течет у Дилюка по позвоночнику расплавленным золотом, искрит в ладонях, вздыхает мерным пламенем в груди, ярким и неугасаемым. Услышав чужой довольный вздох, Дилюк вторит тихим мычанием, задумчивым и сонным, поправляет ладони на талии, обнимая крепче, и хочет только одного — остаться так до скончания времен. Больше ему ничего не нужно. Совсем. Кейя в последний раз целует его в щеку, лениво и сладко, отстраняется, и Дилюк нехотя раскрывает глаза, ловя его довольный разноцветный взгляд. Встрепанный, покрасневший и точно так же, как и сам Дилюк, медленно дышащий, Кейя выглядит как самое красивое создание во всем Тайвате. Не сдержавшись, Дилюк снова коротко целует его в губы, напоследок боднув носом в щеку. Кейя тихо посмеивается и начинает ерзать, сползая на пол, и Дилюк разжимает руки, отпуская его на волю. Холод не приходит — от него спасает костер, разгоревшийся в груди, поэтому Дилюк спокойно наблюдает за тем, как Кейя делает несколько глубоких глотков вина, осушая бокал, с громким стуком ставит его обратно на барную стойку и ожидающе протягивает Дилюку руку: — Пойдем спать, сонная сова. Я мечтал о тебе в кровати рядом со мной слишком долго. Будешь греть меня всю ночь, я теперь мерзну сильнее, ты знаешь? Сил на то, чтобы придумывать ответ, не остается совершенно. Дилюк понимает, как катастрофически устал за сегодня, только встав на ноги — пространство плавно вращается, голова гудит, и мысль о сне выглядит настолько привлекательно, что он молча вкладывает свою руку в протянутую ладонь и позволяет увести себя наверх, покорно следуя за спиной, укрытой павлиньим пледом. Кейя, уже переодевшийся раньше, падает в кровать первым, тут же отползая к стене, освобождая больше свободного места. Дилюк тратит всего пару секунд на то, чтобы стянуть свою одежду и ныряет следом, тут же вспоминая старые привычки, и накрывает одеялом вначале себя, а потом, проложив между ними складку, Кейю, заворачивая его в своеобразный теплый кокон, и притискивает к себе ближе, крепко обнимая обоими руками. Кейя довольно хихикает, ворочаясь и умещая руки в тесноте одеяла, оплетает Дилюка ногами, тут же пристроив ледяные ступни у него на икрах, и затихает. Ночь смазывает звуки, пространство устало дрожит, но Дилюк почему-то не может заставить себя закрыть глаза и уснуть. Хочется насладиться этим моментом сполна — он так долго жаждал этого, Кейю рядом с собой, в уютной темноте, и сейчас, когда это все действительно происходит взаправду, Дилюк по-прежнему не может до конца осознать это. — Еще один бонус того, что ты стал таким огромным. Обнимаешься еще крепче. Теперь я самый счастливый засыпающий человек во всем Монштандте, — Кейя шепчет куда-то ему в грудь, сонно и медленно, Дилюк закатывает глаза, хочет поспорить, что-то сказать, а потом неожиданно даже для самого себя засыпает. Но даже во сне он чувствует мерное тепло рядом, долгожданное присутствие, его сбывшаяся сокровенная мечта. Это не тени, не сон, не иллюзия и не воображение, это настоящий Кейя, тяжесть тела которого приятно давит на сгиб руки, и поэтому Дилюк тоже — самый счастливый человек во всем Тайвате. Вместе с Кейей.