Мое сердце у тебя в руках

Уже по привычке Дилюк просыпается за пару часов до рассвета, но, открыв глаза и увидев рядом с собой синюю макушку, тут же расплывается в улыбке, не чувствуя ни усталости, ни остатков сна — только тихое мерное счастье, плещущееся в груди. Осторожно выпутавшись из одеяла и немного откатив Кейю в сторону, для того чтобы освободить свои разметавшиеся за ночь волосы, Дилюк тихо спускается на первый этаж бара. То, что Кейя еще спит — хорошо. Пусть эта ночь и прошла спокойно — отчасти благодаря тому, что после вчерашних бесконечных разговоров с Кейей что-то тонкое и нервное внутри Дилюка наконец лопнуло, раскрошившись, и за время сна успело прохрустеть, размякнуть и перевариться окончательно, унося с собой большую часть тревожности — спать с кем-то в одной постели он все же отвык. Да и Кейю за все эти разы толком не рассмотрел — только мельком, поверху, будто диковинное украшение на витрине, но за стеклом. А Кейя — Дилюк знает — вовсе не так прост. И тоже успел измениться и вырасти за эти три с половиной года, по привычке укрыв себя в ложные слои, выдумать новые улыбки и хитрые увертки. Дилюк видел, как все это зарождалось в нем еще в детстве, когда с одними людьми Кейя вел себя тихо и покладисто, а с другими взбрыкивал, будто непокорная упрямая лошадь. Сам Дилюк, прямой как палка, так не умел и всегда по-доброму завидовал, успокоенный тем, что с ним самим Кейя всегда был настоящим. И влюбился он в него настоящего — неидеального, где-то упрямого, где-то чересчур колкого, иногда забывающего о чужих чувствах, но всегда страшно корящего себя за ошибки. И любит его до сих пор. Даже узнав, что тайны бывают не только радостными, о чем-то услышав, о чем-то догадавшись, Дилюк все равно считает Кейю лучшим, что случилось с ним за всю жизнь. Приглядеться к Кейе хочется страшно. Выработавшиеся еще в Снежной привычки подмечать только определенные вещи в чужом поведении сладко шепчут Дилюку в уши о возможных вариантах того, что он, научившийся смотреть по-особенному, может в Кейе отыскать. Нужно рассмотреть его со всех сторон, подставляя свету, чтобы узнать еще лучше. Увидеть в новых ситуациях, услышать не только в личных теплых, нежных разговорах, но и в беседах с другими людьми, запомнить новый стиль боя с глазом бога. Все это случится со временем — Дилюк знает и это, но не может не чувствовать легкий трепет и жадное предвкушение, что топчет ему грудь, будто наглый кот, запрыгнувший на колени. Он чувствует: там, за лукавой улыбкой, его ждет множество открытий, и оттого, что теперь, после стольких бесконечных препятствий и горестей Дилюк действительно здесь, снова рядом, хочется вспыхнуть и светить ярко и надежно. Внутри все поет, и желание действовать подталкивает руки — он заваривает чай, доедает вчерашнюю курицу, гуляет пальцами по гладкой чистой поверхности барной стойки и продумывает свои планы на сегодняшний день. По-хорошему бар уже стоит открывать, и даже Фатуи он, так уж и быть, разрешит вход, но с условиями — Дилюк ухмыляется и находит ненужную дощечку, вырезая на ней новое правило. «Глаза порчи запрещены» — и пусть большая часть простого населения Мондштадта даже не знают, что это за артефакт, остальные точно поймут. А хитрых ловкачей, решивших припрятать глаза порчи в карманы, Дилюк все равно почует на своих сменах и с радостью выпроводит наружу. Уже подходя к двери, он вновь цепляется взглядом за пустое место над входом, где раньше висел венок, решительно берет нож, которым нацарапывал на табличке новый запрет, и, подтащив табуретку, чертит витиеватые символы, отдаленно напоминающие узор на алом чайном сервизе, вкладывая в них свое значение. Для закрепления магии нужно что-то еще, поэтому, подумав, Дилюк прорезает себе подушечку пальца и чертит длинную горизонтальную полоску поверх символов, кивает сам себе, наблюдая за тем, как кровь неестественно быстро впитывается в процарапанное дерево. Волшебство с намерением дарит ему пару минут легкого головокружения, но он быстро переживает их, допивая чай, выходит наружу, здороваясь с первыми продавцами с рынка, спешащими на свои смены, обещает открыть бар после обеда и уже собирается начать приколачивать табличку на дверь, но потом вспоминает о том, что Кейя все еще спит, и откладывает шумное занятие на пару часов, не желая его будить. Пусть выспится, особенно после таких загруженных дней. Вместо этого Дилюк тихо запирает входную дверь, отправляет Чарльзу голубя с просьбой выйти на смену во второй половине дня и, взяв мешочек с морой, отправляется в цветочную лавку. В которой, сам от себя не ожидав, пропадает больше чем на час, рассматривая свежие и засушенные цветы и травы, утонув в их многообразии. Флора, подросшая, но все такая же бойкая, вначале смотрит на него, бродящего от полки к полке, с сонным недоумением, но как только Дилюк начинает задавать первые вопросы о свойствах трав и времени сбора некоторых цветов, быстро просыпается и включается в беседу. Разговаривать с увлеченным человеком всегда приятно, а здесь, в царстве пёстрых красок и ярких ароматов, Дилюк перебирает сухие головки ромашки в огромном льняном мешке, ощущая, как спокойствие проникает в него даже так, от простых прикосновений, и, не сдержавшись, покупает огромный мешок разнотравья. Флора убеждает его остаться на легкий кофе с корицей, рассказывает о старом договоре с Рагнвиндрами, заключенном еще с ее дедушкой, со смехом перечисляет бесконечные весенние дни, которые она с сестрой ежегодно проводит за общим сбором одуванчикового цвета для фирменного вина, а Дилюк с удовольствием пьет уже вторую чашку, осторожно держа ее за тонкую фарфоровую ручку, и может только довольно кивать, время от времени удивленно вскидывая брови. С детской непосредственностью, но со взрослым подходом к работе Флора советует ему присмотреться к идее по выращиванию табака на винокурне, жалуется на расплодившихся пиро-попрыгуний, прикидывающихся цветками-сахарками, во все глаза смотрит на то, как Дилюк плетет крохотный оберег из того, что первое попадется под руку, и приходит в полный восторг, получив потом его в подарок. Тут же просит еще один для сестры, крепко обнимает в благодарность и уже на выходе, вручив Дилюку и мешок с травами, и букет лилий Калла, за которыми он и зашел изначально, спрашивает что-то, что заставляет Дилюка замереть в задумчивости. — Раз вы так хорошо слышите травы, мастер Дилюк, почему бы вам не сделать на своей винокурне лечебные вина или настойки? Мы часто пользуемся отварами и мазями из Ли Юэ, там целая лавка с лекарственными травами, но это всегда выходит дорого и долго. А в нашей церкви с таким почти никто не работает, монахини лечат обычной водой. Я думаю, это было бы удивительно! — Флора улыбается, приглаживая складки на юбке, и переплетает одну из своих косичек, а Дилюк вместо ответа пожимает плечами и прислушивается к себе. Магия довольно шелестит, напитавшаяся знакомыми ароматами и остаточным элементальным дендро-следом с цветов, собранных аккуратно, бережно и по правилам, в голове ясно и легко, даже после кофе, и Дилюк серьезно обещает подумать об этом. Флора в ответ часто кивает, приглашая навестить цветочную лавку еще, обещая новый привоз сухоцветов с высоких гор к понедельнику, и к Саре Дилюк заходит в еще лучшем настроении, чем проснулся утром. Солнце припекает совершенно по-полуденному, поэтому и еду Дилюк заказывает плотную и сытную. Спрашивает о том, что обычно выбирает Кейя, берет двойную порцию, себе захватив вяленые на огне овощи и кушает их прямо там, дожидаясь выполнения остального заказа. Перебросившись несколькими фразами с Сарой и выкупив с кухни за бесценок крохотную баночку с вымоченными в меду ягодами барбариса, оставляет щедрые чаевые, просит запаковать все с собой, и вот так, нагруженный пакетами и с опустевшим мешочком моры, возвращается в бар. Прислушивается к тишине, перекладывает шашлычки на тарелку, заваривает новый чай, добавив в него свежекупленные травы и ягоды, несколько секунд довольно стоит, замерев над чайником и вдыхая богатый, густой аромат чая, а потом поднимается на третий этаж. Мнется в дверях, оробев на пару секунд, но затем с легкостью пересиливает себя и заходит в кабинет. Кейя все еще спит, раскинувшись по всей кровати, сбросив на пол одну подушку и обняв правой рукой вторую, безжалостно подмяв ее под себя, и Дилюк некоторое время просто стоит рядом, не в состоянии перестать довольно улыбаться. Видеть Кейю таким — спокойным и отдыхающим, драгоценно — они оба перестали нормально высыпаться сразу после поступления на службу в Орден, переехав на будни в общие казармы и оставив удобства и сытость винокурни только на выходные. Уже тогда лишний час сна и плотный завтрак были на вес золота, хоть Дилюку и делали поблажки как будущему капитану. Кейя же быстро обзавелся десятком знакомых и часто выменивал сплетни и чужие секреты на еду, разделяя потом свою добычу с Дилюком, Хоффманом и Джинн, но все равно это ни в какое сравнение не шло с тающей во рту стряпней Аделинды. Сара, конечно, тоже радовала желудки своими сочными, жирными блюдами, но тогда много моры в их карманах не водилось, и попировать удавалось лишь изредка. Поэтому даже сейчас, явно не обделенный в еде, Кейя принюхивается сквозь сон, стоит только поднести к его лицу тарелку с шашлычками, переворачивается на спину и любопытно открывает левый синий глаз, быстро проснувшись. Дилюк, посмеиваясь, убирает еду выше, на стоящий прямо перед кроватью стол, уже не чувствуя ни капли неловкости, и заменяет утрату пышным букетом цветов. Стряхивает удивленному Кейе воду с соцветий на лицо, ухмыляясь, но тот даже не замечает этого — довольно ворчит, выкапываясь из одеяла, обнимает букет обеими руками и с шумом втягивает сладко-горький аромат носом, зажмурившись. — Ну утро мечты, Дилюк, буди меня так каждый день! И осторожно отложив букет в сторону, тянет руки, зовя к себе, чему Дилюк с удовольствием подчиняется, проваливаясь в теплые, пахнущие сном и стужей объятья, в которых ему хорошо до сбивающегося дыхания. Он осторожно ложится сверху на Кейю, не желая придавить его, но потом, следуя все более и более настойчивому давлению рук на своей спине, расслабляется, переставая распределять вес на локти. Кейя довольно ухает, выдыхая, вновь прикрывает глаза, лениво улыбаясь, и вплетает пальцы в волосы Дилюка, безошибочно нащупав хвост даже не глядя. — Вот так совсем хорошо. Ты такой тяжелый, как огромное одеяло. Дилюк согласно дышит ему в шею, затихнув и позабыв о всем мире вокруг вновь, как и вчера, наслаждаясь близостью. Так спокойно. Кейя всегда делает мир лучше для него одним своим присутствием, но вот так, держа его в своих руках, Дилюк готов простить вселенной все плохие дни и вспоминать только хорошее. Минуты перетекают друг в друга, тихие, счастливые, пока Кейя не начинает дышать подозрительно плавно и размеренно вновь, отчего Дилюк, заметив чужое расслабленное лицо, пробегает пальцами по бокам, бодря легкой щекоткой: — Не засыпай обратно. Поздний завтрак остывает. Кейя надувает щеки, словно недовольный ребенок, но потом согласно ворочается, удивительно легко сбрасывая с себя тяжелого Дилюка, садится в кровати, потягиваясь, и подцепляет вытянутой рукой тарелку с шашлычками. Довольно осматривает целую горку сочного, аппетитно выглядящего мяса, облизывается, заправляет длинную часть челки за ухо и принимается есть прямо так — сидя на кровати, руками, в полурасстёгнутой рубашке и без повязки. Дилюк, чувствуя внутри мерцающий, счастливый трепет, не сдержавшись, целует его в голую кожу плеча. Тянется за чаем, откладывая букет цветов в сторону — они достаточно напитаны водой и явно потерпят еще с полчаса, не завянув, поэтому он не волнуется за них — еще будет время спуститься вниз и подыскать большую вазу. — Я кое-что вспомнил. Кое-что важное, но мы оба почему-то об этом забыли, — Кейя закатывает глаза, не прекращая жевать, облизывает пальцы, тянется за чашкой, отпивает сразу большой глоток, явно не чувствуя особенностей вкуса, но Дилюк не собирается ворчать по этому поводу. В конце концов, чай — это просто чай, его цель — помогать организму и утолять жажду. Из чего бы он не был заварен. — Днем мне нужно уладить дела, а вот вечером жди меня на винокурне. С подарком, — кивнув сам себе, Кейя протягивает тарелку с половиной шашлыка Дилюку, но тот лишь благодарно улыбается и качает головой. — Кушай, это все для тебя. Кейя распахивает глаза шире, довольный, и спешит разобраться со второй половиной, не сбавляя скорости. Потом, вновь облизав пальцы, возвращается к чаю, дожевывая, делает два быстрых глотка, а следом — третий и уже более медленный, вдумчивый. Облизывается, ищет взглядом чайник, переводит взгляд на Дилюка и выгибает бровь: — Что ты добавил в чай? Очень вкусно! Вдруг ощутив позабытое пару лет назад смущение, Дилюк прячет улыбку за своей чашкой и пожимает плечами. — Толком и не знаю, правда. Травы и ягоды барбариса. Увидев, как Кейя задумчиво рассматривает чистый напиток в чашке, лишенный всех составных заварки, оставшихся в чайнике, а потом переводит взгляд обратно и внимательно смотрит уже на него самого, Дилюк вновь пожимает плечами и пытается объяснить: — Оно само выходит. Что попадает под руку, то и беру. Научился вот, внезапно, оказалось довольно полезным. Это действительно было так. Проснулось в нем многим позже, чем другие колдовские знания, но еще ни разу не принесло никаких проблем, только пользу. Да и, признаться честно, Дилюку самому иногда приносило удовольствие взаимодействие с травами и цветами — это успокаивало, удивляя только формами и размерами, запахами, семенами, шипами на стеблях или внезапным пухом. Цветы редко врали, травы — чаще, иногда притворяясь чем-то другим, но всегда покорно оставляли подсказки. А яд, в отличии от искусственного или элементального, хоть и был сильным, но никогда не стремился навредить ему первым. — Ты необыкновенный, душа моя, — Кейя мягко бодает его в плечо лбом, сидя рядом и довольно вздыхая, и улыбка сама разрастается на лице Дилюка уже в полную силу. — Мне очень нравится, — добавляет Кейя тихо, переплетая свои пальцы с пальцами Дилюка, и тот благодарно кивает, понимая, что тот имеет в виду не только чай, но и то, кем постепенно становился Дилюк, приняв свою магическую сторону и перестав избегать ее. — Спасибо. Они вновь целуются, медленно и сладко. Закрыв глаза и утонув в объятиях, Дилюк согласно думает про себя о том, что действительно готов встречать каждое утро вот так — солнечно и счастливо. *** Когда Кейя отправляется по своим делам, прихватив с собой букет и еще раз пообещав быть на винокурне к закату, Дилюк все же приколачивает на входную дверь бара новую табличку и, полюбовавшись ею со всех сторон несколько минут, оставляет Чарльзу длинную записку с пояснениями, указанием выписать премию и вести себя с Фатуи построже, после чего и сам собирается в путь. Мысль, начавшая формироваться в его голове еще во время посещения лавки Флоры, когда тычинки пылающих алых цветков приветливо мигнули ему жаром из каменной вазы, стоящей на безопасном расстоянии в самом дальнем углу, окончательно обретает ясность сразу же после того, как он минует ворота. Ему нужно кое-кого навестить. Мест, на самом деле, два, и в обоих его ждут только могилы, но к встрече с отцом Дилюк пока что морально не готов. Поэтому он выбирает более безболезненный вариант, сворачивая вначале в Спрингвейл для того, чтобы там на время попросить свободную лошадь, а потом уже направиться дальше, через Долину ветров, проезжая то через подлески, то через ущелья, чтобы через два часа въехать в тихую заболоченную низину. Привязав коня поодаль и похлопав его по теплой черной морде, дальше Дилюк идет уже пешком, то и дело обходя воткнутые в землю ржавые рукояти мечей. Сейчас это место воспринимается абсолютно иначе, чем в детстве. Более скорбно и лично, после встречи с Синьорой и ее рассказа, который Дилюк потом вспоминал множество раз, сомневаясь в реальности случившегося. Но каждый раз приходил к одному и тому же выводу — не показалось, не привиделось, Синьора действительно спасла его тогда, остановив и успокоив, ехидно и колко, но все же. Она рассказала ему и о себе — печальную короткую историю, так похожую на одну из грустных баллад об утраченной навсегда любви и несбывшихся мечтах. Но если баллады заканчивались вместе с музыкой, Синьора была олицетворением своей собственной песни, трескучей от сжигающего жара, еще не допетой до конца, но уже подходящей к последнему куплету. Дилюк не может не сравнивать её и себя самого временами. Кладбище мечей — заболоченная низина с чистой, стоячей водой, порослью камышей по берегам и воткнутыми тут и там столбами хиличурских племен. Здесь все еще живут феи, голубым светом отливая в чашах каменных постаментов, днем это придает месту тихий отпечаток ностальгии по давним, сотню лет назад минувшим временам, но ночью, должно быть, выглядит довольно жутко. Будто блуждающие огни над водой. Дилюк осторожно обходит особенно глубокие заводи по берегу, то и дело натыкаясь на лилии Калла, растущие у воды, но не срывает их. Здесь удивительно тихо — только квакают лягушки, ветер шелестит камышами и осокой, прячется в кронах плодовых деревьев. Но чем ближе он подходит к пригорку с воткнутыми в землю мечами, тем сильнее густеет воздух. Солнце уходит, прячась за облаками, вода мутнеет, звуки природы и жизни пропадают, оставшись там, позади. Теперь только чье-то эфемерное эхо шагов по воде следует за Дилюком, куда бы он не пошел, но он не боится: все здесь пахнет усталой, тихой скорбью, давно прошедшим страхом, горем утраты, и кроме себя самого и своих мыслей, здесь ему страшиться нечего. Мечи, ржавые и старые, давно потерявшие былой лоск и остроту, постепенно врастают в ил. Среди них нет ни одного обломанного, а в центре пригорка, посреди каменной насыпи и редкой пожухлой травы, надгробием возвышается самый главный клинок. Двуручник — Дилюк прикрывает глаза, тяжело выдохнув, и замирает на пару мгновений, встав напротив. Теперь, зная цену жизни и страшную, кровавую цену смерти, он понимает лучше: в конце каждой битвы, даже со стороны победителей, всегда есть потери. И за каждым мечом здесь стоит своя история, человек с сердцем и душой, навсегда оставшийся здесь, среди молчаливых вод и скорбной тишины. Не будь Дилюк более удачлив и более умел там, в Снежной, сам рисковал оставить после себя точно такой же холмик с воткнутым в землю мечом. Или даже вовсе без него — тогда его некому было похоронить, особенно в первые два года странствий. Обрывки вчерашнего разговора с Кейей звучат в ушах, и Дилюку в очередной раз становится совестно. Все же ему было намного проще: он точно знал, что Кейя остался в Мондштадте, под охраной толстых стен и товарищей рыцарей. Каково же было Кейе изо дня в день жить в неизвестности, прислушиваясь к мерному стуку сердца в груди и лишь изредка получать короткие записки? Он определенно должен извиниться перед ним вновь этим вечером. Возвышающиеся над центром пригорка старые деревянные стволы, скрещенные друг с другом, хранят в себе что-то еще. Дилюк щурит глаза, чувствуя чужую слабую огненную магию, и с трудом разбирает начерченные прямо в воздухе слова на снежнянском, догадываясь, кто является их автором. И, узнав знакомый элементальный след, отводит глаза, вдруг оробев, не желая прикасаться к чему-то личному. Но потом природная осторожность и дело привычки берут верх — вдруг это что-то дурное, проклятье, которое может поразить случайного путника или рыцаря. Поэтому, сжав руку на набалдашнике своего двуручника, Дилюк вглядывается в слова пристальнее, поджав губы. Затертые временем и сотней дождей, прошедших здесь с того момента, когда Синьора сделала их, буквы складываются в длинную фразу, от смысла которой гулко ухает в груди. «Любовь моя, твой меч и твое сердце — больше и нет ничего у меня» И она все оставила здесь — горькое осознание приходит к Дилюку, заставив его рвано выдохнуть в понимании. Он оглядывается, продолжая слышать эхо шагов, то удаляющихся, то подбирающихся совсем близко, замечает алых полупрозрачных бабочек, тоже, видимо, созданных чужой шалящей пиро-магией. Все здесь говорит о том, сколько времени она провела в этом месте, предаваясь скорби. И Дилюк не может даже представить, что она чувствовала в тот момент: потеряв возлюбленного, свое сердце в чужой груди и утратив из-за этого контроль над стихией. Не только ужасно, но еще и опасно для нее самой, хотя, Дилюк уверен, ей уже было все равно. За первой мыслью следует вторая, более страшная, и как бы он не отказывался думать о ней, возможные, но не случившиеся события все равно встают перед его глазами: Кейя, объятый пламенем, пронзенный мечом, умирающий у Дилюка на руках в тот проклятый дождливый день. Все могло бы быть и так, верно? Дилюк до сих пор помнит те события нечетко, смазано и с большими провалами, чернеющими в воспоминаниях выжженными угольными подпалинами, но это действительно могло произойти. Особенно учитывая то, как сильно он обжег Кейю своим огнем и даже не заметил этого. Он ведь мог не остановиться вовсе. И что бы Дилюк делал? Без Кейи и без своего собственного сердца, отданного ему добровольно? Смог бы жить дальше, но уже без родного человека рядом и с тихим, невзаимным сердцем, которое больше никогда бы не стучало, вторя еще одному? Ровно и четко, так, как он давно привык, в чем находил истинное успокоение столько раз, положив руку на грудную клетку? Дилюк уверен — он бы не справился. Это уже была бы не жизнь. Он едва смог пережить потерю отца, но Кейя, его Кейя, это был бы безоговорочный конец, смерть личности, точка невозврата. Даже думать об этом — жутко. Страшно смотреть на стоячую воду, черную тину, таящуюся в углублениях, зная, что когда-то давно женщина из Снежной похоронила здесь того, кто был для нее важнее всех в жизни, и почти умерла вслед за ним. Вспыхнула, алая и горящая, превращаясь в кого-то другого, уже без сердца вовсе, чтобы спустя десятки лет выйти из клубов морозной метели и затушить объятого безумным страхом Дилюка всего парой слов. Видела ли она в нем саму себя? Коротко кивнув двуручнику, Дилюк поворачивается к нему спиной и через силу заставляет ноги двигаться. Если он пробудет здесь еще какое-то время, рискует провалиться в серую меланхолию окончательно и вернуться на винокурню только к ночи. Шаг за шагом, стоит ему отойти от пригорка на несколько десятков метров, душное марево тишины рассеивается, и мир, живой, солнечный, чересчур яркий, вновь обступает его со всех сторон. Словно вернувшись из непроглядной тьмы, Дилюк несколько минут просто стоит, заново привыкая к реальности, оглядывается назад, удивленный, но видит только воткнутые в землю мечи, пригорок и стволы деревьев, поваленных друг на друга. Когда в ближайших кустах начинает подозрительно шуршать, Дилюк только через секунду догадывается вытащить из ножен меч, и в другой ситуации это могло бы стоить ему серьезных последствий, но этот маг-хиличурл почему-то не спешит атаковать его. Только стоит, обняв свой гидро-посох, и смотрит, слегка наклонив голову, и не спешит бить тревогу или созывать над ними тучу с дождем и молниями. Дилюк тоже замирает, прислушиваясь и высматривая в подлеске других врагов, быстро оглядывается назад, ища засаду, но болото по-прежнему тихо и скорбно хранит безмолвие. Раньше, еще во время работы на Организацию, Дилюку много раз удавалось говорить с магами бездны, выучив их ломаный язык. Хиличурлов расколоть удавалось намного реже, особенно тех, кто уже поддался магии бездны. Этот же маг-хиличурл сам начинает говорить, явно не ожидая, что Дилюк поймет что-то в его бормотании: — Грустный человек. Горит. Но Дилюк понимает, и, разобрав отдельные слова, окончательно опускает меч, показательно убирая его за спину. Слова удивительно осмысленные, поэтому он разглядывает мага перед собой еще внимательнее, находя на его тщедушном, сухом низком теле отличительные символы одного из трех огромных племен, обитающих поблизости. Дилюку везет и здесь: перед ним маг из племени Затмения, самого восточного, спокойного. В свое время Дилюк досконально изучил всех обитателей этой местности и даже несколько раз водил сюда отряды на короткие зачистки, Эроху тогда почему-то казалось, что это поможет со временем истребить все племена окончательно. Но вот года прошли, Эроха больше нет, а племена по-прежнему на своих местах, такие разные в стилях знамен и поведении, но память о них все еще живет внутри Дилюка. И теперь он понимает их язык. И может сказать что-то в ответ, что, как он надеется, поможет ему разойтись мирно и не проливать кровь на кладбищенскую землю. Он в любом случае выйдет победителем — даже если сбежится целое племя, пара взмахов двуручником, который Дилюк теперь везде берет с собой, куда бы не пошел, и враг рассыплется пылью, чтобы через время вернуться вновь. Но здесь, сейчас, Дилюк попросту этого не хочет. Убивать в этом месте — неправильно, он ощущает это, и сам маг-хиличурл, кажется, настроен не совсем агрессивно. Поэтому Дилюк пытается: — Я уже ухожу. Он кивает себе за спину, туда, где в сотне метров, за деревьями, его ждет привязанная лошадь. Хиличурл, услышав свой язык, оживляется, подпрыгивает несколько раз, пританцовывая, стучит о землю посохом, а потом затихает и словно ждет чего-то. Дилюк быстро перебирает в голове варианты того, что может интересовать полуразумное существо и выбирает самый простой путь — рассказать причину своего здесь нахождения. Вероятно, если хиличурл поймет, что Дилюк был здесь не для разведки, это также сможет помочь. — Навещал здесь одного человека. Он давно умер. Дилюк старается использовать короткие и понятные слова в предложениях, не перегружая их смыслом, и хиличурл, кажется, все понимает. Стучит посохом о землю снова, указывает на себя черной рукой, замотанной в старое рванье бинтов, и осторожно прикладывает ладонь к своей маске: — Грешник. Никогда не умирать. Дилюку тут же врезаются под дых десятки разговоров из прошлого, перемешанных, перепутанных, он определенно слышал раньше подобное от кого-то и что-то читал об этом. Сказанное веет такой старой грустью, что он и может только что кивнуть и нахмурить брови, не в состоянии даже представить, каково это — вечная нежизнь, проклятая постоянными страданиями. Окончательно убрав двуручник, он начинает медленно отступать назад, не решаясь повернуться к хиличурлу спиной, мелкими шажками, но тот сам машет в его сторону рукой, перебирая в воздухе черными пальцами: — Горящий человек пахнуть как грешник. Идти. Маг отворачивается первым, медленно уходя через заросли, не шумя и не крича ничего своим товарищам, поэтому Дилюк тоже поворачивается и быстро покидает низину в смешанных чувствах. Собираясь отдать дань уважения чужому горю, он испытал и почувствовал намного больше, но даже эта грусть не тянет его вниз. Даже наоборот — выйдя обратно на солнечный свет, он чувствует, как жить хочется с удвоенной силой. Осознав, как на самом деле могла сложиться судьба Кейи в тот ужасный дождливый последний день апреля, Дилюк благодарит мироздание за то, что вовремя успел остановиться. И не потерял свое сердце, как Синьора. Потому что, как и она, после этого он бы уже никогда не смог оправиться и тоже сгорел, объятый своим горем и яростью, не способный ничего изменить и исправить свои ошибки. Но он может. Все исправить, простить и быть прощенным, жить дальше, рука об руку со своим родным человеком, сквозь радости и горести, и это по-настоящему драгоценно. Поэтому, седлая коня, он тут же пускает его галопом на протяжении всего обратного пути до Спрингвейла. Быстрый дробный бег коня и бьющий ветер в лицо выдувают из него остатки печалей, даря новые силы, вдыхая надежды, и на винокурню он возвращается еще до захода солнца, встрепанный и полный сил. Тут же просит приготовить ужин на двоих, крепко обнимает Аделинду, вышедшую встречать его, и сам уходит на кухню следом, желая помочь ей с готовкой и рассказать интересные снежнянские рецепты, которых за время путешествия узнал великое множество. *** За готовкой, то и дело отбиваясь от фыркающей Аделинды, которая норовит усадить его на стул с чашкой чая, Дилюк проверяет свой навык выведывания информации за легкой беседой и остается вполне доволен своими умениями. Аделинда взбивает тесто, месит соусы, ощипывает курицу, проверяет огонь в камине и охотно рассказывает, как сильно на самом деле им помогал мастер Кейя все это время. Так и не перебравшись с винокурни окончательно, он обязательно приезжает каждые вторые выходные и остается до самого понедельника, иногда заглядывая и по будням, если маршрут патрулей пролегает поблизости. Про обжитый кабинет в баре Аделинда тоже не забывает, как и про несколько других местечек, в которых навещала время от времени Кейю, когда тот болел. Неожиданной новостью для Дилюка становится факт того, что за это время Кейя успел обзавестись и своей квартирой в городе — маленькой и темной, судя по рассказам Аделинды, и не на самой благополучной улице, но конкретный адрес она ему не называет, вдруг замолкнув и нахмурившись. — Спросишь у него сам, — она хлопает Дилюка по коленям полотенцем, отгоняя от плиты, в которую тот складывает картофель голыми руками, закапывая в горячие угли, и качает головой. Дилюк в ответ разводит ладонями, покрытыми копотью, и покорно идет отмывать руки от сажи в сад, не желая разводить грязь на кухонной мойке. Как он и предполагал, Кейя, будто молодая речка, успел вырыть под собой приличный ров и обмыть берега, углубляясь, вытачивая пространство под себя, и не все привычные места теперь удавалось пройти, как раньше, вброд. Но в этом нет ничего плохого. Дилюк и сам обзавелся новыми секретами, шрамами и умениями, не всегда сверкая на солнечном свете. Иногда действовать приходилось и в тени. Как человек, прошедший долгий путь, он убивал и пытал, замарав руки в крови по самые плечи, и к темной стороне Кейи был готов так же, как и к новолунию — это просто случалось, вне зависимости от его желаний и ожиданий. Одно Дилюк знает точно, прислушавшись к себе, стоя среди вечернего стрекота сверчков в опускающихся на сад сумерках — он поймет и примет, кем бы не оказался Кейя. А, зная его любовь ко всему удивительному, обманчивому и лукавому, Дилюк вовсе не удивится, если что-то из всего этого ему даже понравится сверх меры. Остается только дождаться, раскрыть на столе карту, отыскать дорогу, пройти по ней, выкопать клад, и, открыв сундук, заглянуть внутрь. Тьма под резной крышкой смотрит на него хитрым синим глазом, стоит ему вернуться из сада обратно на кухню. Кейя стоит в дверях кухни, опираясь о косяк бедром, и заговорчески переглядывается с Аделиндой, обнимая руками огромную яркую вазу. Явно сумерская, покрытая золотыми, синими и красными узорами, она очень напоминает Дилюку плед Кейи из кабинета бара. Поэтому, наверное, ему и становится так жарко — от воспоминаний или от приятных ассоциаций, кровь приливает к щекам, а в груди гулко ухает. Горячая волна прокатывается по всему телу, от сердца — по рукам и ногам, внутри все кипит, всколыхнувшись, и Дилюк чуть не сбивается с шага, на секунду вынужденный замереть и громко выдохнуть через сжатые зубы. Очертания кухни плывут, будто горячий воздух над костром, Дилюк несколько раз медленно моргает, хмурясь, и для надежности опирается рукой о столик. Кейя, заметив его реакцию, понятливо прикрывает глаз и ставит вазу в ближайший таз, наливает воды из ведра и ведет рукой сверху, шелестя морозом. Потом, еще раз глянув на Дилюка, кружит пальцами в воздухе уже в его сторону. Говорит, пожав плечами: — Как я и думал. Ну ничего, разберемся с этим после ужина, тебе еще понадобятся силы. Дилюка отпускает почти мгновенно — прохлада расцветает на макушке, стекает по затылку к шее, за уши, пропитывая легкой влагой волосы. Запрокинув голову, он видит над собой мягкий белый сгусток тумана, выпускающий крупные, мягкие, будто вата, снежинки, которые тут же прилетают в глаза, путаясь в ресницах, и легкими каплями колют кожу щек и лба, мгновенно тая. Кухня вновь обретает четкость, и Дилюк с удивлением обнаруживает себя сидящим на стуле. Кейя подходит к нему за два широких шага, наклоняется, заглядывая в глаза, и дарит широкую улыбку: — А ваза тебе в подарок. Чтобы чаще дарил мне цветы, как сегодня утром. Буду ставить при входе и любоваться. Дилюк согласно кивает, вновь находя взглядом вазу, но Кейя не позволяет отвлечься от себя надолго — он ведет прохладными ладонями Дилюку по рукам, от локтей к плечам, остужая его окончательно, наклоняется ближе, воровато оглядывается на Аделинду, занятую у плиты, и звонко целует в щеку. Дилюк в ответ не может не улыбнуться, хоть и ощущает повисшую в воздухе легкую тревогу. Это видно по залому темных бровей, позе, в которой стоит Кейя — не совсем открытая, нарочито расслабленная, даже то, как он накручивает на палец одну из цепочек, висящих на своих высоких штанах, говорит о нервозности. Но Кейя молчит, предпочитая игру, поэтому и Дилюк не спешит спрашивать. Если обстановка накалится до предела — он вмешается. Окинув Дилюка еще одним внимательным взглядом и щелкнув пальцами над вазой, да так, что фарфор начинает тихо петь от звона, Кейя со знанием открывает один из шкафов, выбирает нужные тарелки и столовые приборы и уходит с ними в зал, начиная накрывать на стол. Это — а также привычка мыть по воскресеньям все чайники и кастрюли в ближайшем ручье с песком, оттирая копоть — их с Кейей традиция еще с самого детства. Поначалу помощь в уборке или сервировке была наказанием за излишнюю шкодливость, но потом они настолько привыкли, что стали делать это уже самостоятельно, без провинностей. То, как комфортно и спокойно Кейя чувствует себя здесь, на винокурне, дарит Дилюку ощущение ясной правильности. Если бы после его ухода Кейя съехал с винокурни и поселился в общежитиях Ордена, не появляясь больше ни здесь, ни в баре, это действительно было бы ужасно. Потому что винокурня была домом для Кейи так же, как и для самого Дилюка, и он очень рад видеть, что все осталось по-прежнему. И пусть ему самому пока что еще сложно привыкнуть, втиснуться в старую реальность, от того, как гармонично ощущает себя в этих же местах и за старыми, привычными бытовыми занятиями, Кейя, Дилюку и самому становится проще. Все же дом состоит не из бревенчатых стен и натертого до блеска пола, а из людей, событий и эмоций, и рядом с Кейей Дилюк ощущает себя именно так. Ужин удается на славу — Дилюк по-прежнему не может есть слишком плотно, привыкнув к скудным и редким трапезам, но еда на столе пахнет и выглядит так изумительно, что он пробует всего понемногу, запивая пряную птицу и пропеченный, душистый от масла на травах картофель свежим яблочным соком. Кейя, к удивлению Дилюка, этим вечером не просит подать алкоголь, ограничившись водой. Наморозив в нее мелкое крошево из льда, он почти весь ужин сидит, то и дело бросая на Дилюка задумчивые, оценивающие взгляды, щурит глаз, словно смотря на элементальном уровне, и подолгу молчит, отмирая только в тех случаях, если говорит сам Дилюк. Но несмотря на все это, вечер ощущается по-прежнему прекрасно. Доедая печеное яблоко с корицей и медом на десерт, Дилюк почти забывает о странном, инородном ощущении того, что спину словно печет жарким полуденным солнцем со стороны кухни. Он даже оборачивается несколько раз, чувствуя, как рубашка неприятно липнет к взмокшим лопаткам, сдувает с лица выбившуюся из хвоста прядь волос, но потом просто решает не обращать внимания и возвращается к ужину. Разгадка его подскочившей температуры и минутной слабости на кухне ждет его уже после того, как служанки споро убирают грязную посуду со стола, а Кейя на пару секунд выходит из зала, возвращаясь обратно уже с чем-то, спрятанным за спиной в правой руке. Дилюка тут же прошибает горячим потом, кровь вновь приливает к щекам, а ладони начинает покалывать от ощущения вынужденной, давно выученной пустоты, которую тут же хочется исправить. И как он мог забыть о нем, ни разу не вспомнив после возвращения, с головой закрутившись в заботах, делах и разговорах? Кейя вынимает руку из-за спины, протягивая ее Дилюку, и он не может смотреть уже ни на что другое. Только на свой глаз бога в чужой ладони, мерно горящий алым, тусклый блеск золотой оправы, Дилюк со свистом вдыхает, обжигаясь враз потеплевшим воздухом, и крупно вздрагивает. Его вновь начинает вести. Пламя в свечах поблизости пускается в пляс, напитавшись силой, бликуя на гладкой поверхности глаза бога, шипит, плавясь, воск. Дилюк сжимает пальцы в кулаки, ощущая, как они нагреваются голодным ожиданием, трепетом, поднимается со стула, но потом замечает плещущие в воздухе искры, слетающиеся к нему, словно мотыльки к свету, оседающие на черной ткани рубашки, и с трудом возвращается в реальность. Говорить удается с трудом, язык еле ворочается во рту, словно после снежнянской огненной воды, но Дилюку все же удается сказать: — Пойдем в сад. Кажется, это будет сильно. Кейя хмыкает, легко отступая на пару шагов прочь, и Дилюка дергает, тянет следом, будто на привязи. Смотрит спокойно, двигается плавно, морозный, родной, знающий. — С тобой иначе и не бывает. Огненный невидимый поток влечет Дилюка, оплетая ребра, сквозь двери и лестницы, в сад. Тут же становится ясно задумчивое поведение Кейи: он и здесь предусмотрел все наперед. Догадался о том, какая элементальная вспышка ожидает Дилюка, который так надолго оставил свой глаз бога и не пользовался своей стихией, все это время копя пламя внутри себя. Повезло, что еще до ужина он не спалил половину кухни — Кейя вовремя успел залить глаз бога водой и подморозить сверху, усмиряя стихию противоположными элементами. Но теперь ни льда, ни воды больше нет. Оно совсем рядом, его пламя — Дилюк шало скользит взглядом по телу Кейи, замерев посреди заднего двора, на безопасном расстоянии от всех построек и виноградников. Теплый свет льется из окон первого этажа, шелестит кустарником прохладный ночной ветер, а огонь в Дилюке распаляется все сильнее, фырчит искрами, окружая его со всех сторон. Внутри себя он чувствует знакомый тихий зов — теплым шепотом он скользит вокруг сердца, как тогда, много лет назад, рождаясь, распускаясь в груди огненным прекрасным цветком, которому так скоро уже не будет хватать места внутри него. Кейя, как и прежде, встает напротив, вновь протягивает вперед руку с лежащим на ладони глазом бога, но второй рукой держится уже за свой собственный, постоянно подмораживая воздух вокруг себя. Дилюк несколько секунд с упоением гипнотизирует яркое алое свечение, зовущее, ждущее его ладоней, и уже почти ухнув в полузабытье, все равно успевает предостеречь: — Будь осторожен. Не хочу тебя обжечь. Воспоминание об ожогах на смуглой, гладкой коже яснее и отчетливее зова пламени. Даже сейчас. Кейя в ответ тихо смеется льдистым, студеным смехом, но в нем все равно слышно тепло: — Теперь это не так-то просто, душа моя. Не бойся. Раньше, еще во времена рыцарства, Дилюк так боялся обжечь Кейю, навредить ему своим огненным фениксом или по неосторожности задеть всполохами пламени с двуручника во время боя. Но теперь Кейе его огонь не страшен. Он тоже стал сильнее, морознее, и обжечь его не получится, вдруг понимает Дилюк и улыбается пересохшими растресканными губами. Бояться больше не нужно. Теперь огонь внутри Дилюка может только бесконечно согревать, прижимая к себе, доверяя всего себя, и чувствовать ответные прохладные прикосновения на своей горячей коже. Если раньше Дилюк беспокоился, что Кейе рядом с ним жарко, тесно, сейчас все иначе — он чувствует, даже спустя всего несколько дней вместе, как сильно нужен, как необходим, и это дарит пьянящее спокойствие и ощущение постоянства. Потому что огонь — это навсегда, и лед Кейи теперь тоже. Все наконец правильно. Мысли становятся все ленивее, постепенно путаясь, обрываясь, Дилюк осоловело моргает, стирая со лба пот, а потом его колени подламываются, и он грузно оседает на землю. Вскидывает голову, объятый снопом искр, жадно хватает воздух губами, смотрит на Кейю, зовя, прося, тянет руки, уже не сдерживаясь, и все внутри него обрывается от сладкого предвкушения этой встречи. Ярко светящийся глаз бога ждет его на протянутой смуглой ладони. Свет бликует о гладкую алую поверхность, на секунду ослепив Дилюка, и он прикрывает глаза, щурясь, чтобы затем нервно дернуть головой — он вновь слышит элементальный шепот, дрожащий совсем рядом, потрескивание пламени, не громче вздоха, но это так рядом с ним, повсюду, с каждым мигом он становится все громче. Устав ждать, Дилюк протягивает руки вперед. Зовет глаз бога к себе, продолжая сидеть на земле, и когда тот подлетает в воздух, послушно и нетерпеливо, Кейя тут же отступает назад, зовя свою стихию. Воздух над ним сгущается, выпуская снегопад, температура падает, но Дилюк подмечает это только краем сознания — все его внимание направлено на золотую крылатую оправу, рваный, дрожащий рисунок пламени внутри, словно живой, по-настоящему, и чем глаз бога ближе к нему, тем теплее становится все вокруг него. Не вспоминать похожую ситуацию с глазом порчи не получается — он точно так же ловит глаз бога в ладони, позволяя зависнуть между паутиной пальцев, но в этот раз все происходит добровольно и совсем нестрашно. Глаз бога мерно пульсирует, посылая волны тепла, от которого приятно щиплет ладони, искры в воздухе вспыхивают ярче, водя хороводы, Дилюк слегка наклоняется вперед, желая быть ближе, теснее со своим собственным утерянным пламенем, и ломано улыбается, чувствуя первые поцелуи огня у кончиков пальцев. Почти четыре года, ледяных и одиноких, без ветра в крыльях, с завязанными глазами, окончательно подходят к концу: пламя жадно ползет по пальцам, перекидываясь на запястья, Дилюк успевает кинуть на Кейю последний предупреждающий взгляд, ловит кивок в ответ и ухает в алое марево с головой. Огонь кусаче взбирается по рукам, не щадя рубашку, которая сгорает в одно мгновение, превращаясь в пепел, обнимает, сдавливая, плечи, протяжно лижет шею, царапая подбородок, а затем лента в волосах лопается и все вокруг вспыхивает. Пространство затягивает алым маревом. С восторженным ревом пламя поет вокруг, вздымаясь к небу, сжимая, обтекая Дилюка, сливаясь с ним в единое целое. Штаны сгорают следом, но Дилюк не чувствует этого. Волосы, потеряв ленту, взлетают вверх, переплетаясь с пламенем, их рвет и тянет в разные стороны, но ему не больно — все чувства раскалены, ощущения выкручены до предела, его колотит и бьет элементальной перегрузкой, но это так правильно. Там, по другую сторону огня, напротив него по-прежнему стоит Кейя, заворожено смотря на пламя, и впервые в жизни Дилюк видит, как холодная синева его глаза расцветает другими красками, вторя правому, янтарному. В этот миг это кажется чем-то очень важным, сокровенным, и Дилюк бесконечно рад тому, что он один способен увидеть Кейю таким. Уже не чувствуя, как вслед за рубашкой и штанами догорает остальная одежда, Дилюк ведет плечами, со смазанным, нечетким удивлением не ощущая тяжести распущенных волос на плечах. Пламя ревет, объяв его полностью, превратив самого Дилюка в огромное костровище с человеком в центре. Рыжие и желтые, раскаленные языки огня щекочут кожу щек и уши, а весь мир кажется удивительно ярким, четким и светлым, если смотреть на него сквозь стену алого марева. Ему так хорошо. Обойдя его по кругу, смяв бока и боднув в колени, пламя вспыхивает особенно ярко — это Дилюк делает глубокий, счастливый вздох, смотря перед собой, но на самом деле — сквозь, не в это пространство, прикрыв глаза. И пока мир растрескивается перед его взором, дробясь на элементальные потоки, магические отпечатки, память земли, дерева, камня и неба, в реальности огонь пиками силится взмыть все выше и выше, но не спешит расползаться в стороны. Трава тлеет, но только под его голыми коленями и совсем немного вокруг, шипя от встречи с морозной стужей, стерегущей Кейю. Позабыв о реальности, Дилюк с довольным полувздохом зовет огонь внутрь, и тот послушно подчиняется. Стекает по горлу в легкие, расправляя их прямо как тогда, на шабаше в Сумеру, и расползается дальше, шире, обнимает сердце, вплетается в вены, вгрызаясь в кости, заполняя трещины и сжигая случайные осколки. Правая ключица тихо хрустит, вставая на место, неприятный перелом в ноге зарастает прямо там, внутри, под кожей и мясом, Дилюк облизывает пересохшие губы и выдыхает белым дымом, потрескивая, восторженный, горящий, цельный. Мир спешит рассказать ему о себе, подкидывая все новые и новые образы пламени — разумного и нет, огонь живет в свечах и фонарях винокурни, с аппетитом поедает бревна в печи на кухне, теплится на кончике сигареты Эльзара где-то там, за виноградниками. Тот выдыхает душистый дым, медленно, задумчиво, а потом прикладывается к сигарете вновь и делает затяжку — и Дилюк вспыхивает следом, сладко потянувшись, распрямляя спину, смотрит дальше, шире, выискивая новые алые метки. Стайка пиро-слаймов пасется на берегу Сидрового озера, греясь друг об друга и плавя под собой песок, пиро-попрыгуньи спят в дерне, обернувшись обычными цветами, поджидая глупую добычу. Костры на стоянках хиличурлов греют медные котлы с наваристым, сытным супом. Дым, веясь кольцами, оседает у него в легких — Дилюк глубоко вдыхает, чувствуя запах кабанятины и овощей, гулко сглатывает, и выдыхает огнем уже в печах Спрингвейла, карабкаясь по дымоходу вверх, на свободу, дальше и дальше от сдерживающего чугуна печных дверей. Пересчитав все факелы и обогнув ворота, Дилюк ощущает Мондштадт — город громкий и живой, никогда не потухающий окончательно, до глухой беспросветной тьмы. Паря где-то над, искрами в воздухе, Дилюк пересчитывает десятки домов, печей и плит, глохнет от звона молота о наковальню Вагнера, вытекает раскаленным железом, шипит, попав в воду, морщится, отворачиваясь, и ведет головой. Дальше, на Запад, к глубокой жаркой пещере в горах, где спит огромный пышущий жаром монстр, так боящийся воды. С лепестками и листьями, алый, огненный, как и цветок в груди у Дилюка, он тоже распуститься, если верно позвать. Но земли Ли Юэ слишком далеко, его дом здесь, в Мондштадте, в громких и тихих, молодых и старых людях, в Кейе, поэтому Дилюк возвращается в земли вина, ветра и песен. Пламя живет не только в естественных проявлениях, понимает Дилюк, вспоминая о людях, удивленный, и тонко дрожит плотно набитыми в колчан стрелами с маслом на наконечниках. Другие носители пиро-энергии тоже здесь — взрывают, режут, стреляют, взмахивают мечом, пока не совсем умело, но с поразительным упрямством, сотни часов проведя на тренировочной площадке и покрываясь все новыми и новыми ссадинами. Огонь повсюду — в их пиро-виженах, во вспомогательном оружии, в их сердцах — так же, как и сам Дилюк, они любят и ценят эту стихию. И он так счастлив чувствовать ее снова. Если знать, где искать и как смотреть, мир на самом деле наполнен огнем: он в обжигающем солнечном свете, в спелых яблоках, прячущихся среди листвы, на земле и под землей — Дилюк отпускает руки, уже не беспокоясь о глазе бога, и зарывается пальцами в обугленную траву, ощущая маркую сажу кожей и радуясь даже ей. Артерии земли пульсируют энергией где-то там, далеко внизу, прорастая все дальше и дальше, неся с собой память и силу, неподвластную никому из ныне живущих, и от того, что сам он может видеть это — вскользь, только на миг — у Дилюка все равно захватывает дух. А следом и кружит голову — зрение плывет, уставшее восприятие дает сбой, перед глазами на миг темнеет, Дилюк жмурится, возвращаясь в реальность, накренившись на левый бок, и тяжело вздыхает. Кейя тут же подходит ближе. Дилюк не видит его, но чувствует даже сквозь пелену из пляшущих разноцветных точек под закрытыми веками. Расслабляет пальцы, впившиеся в землю, поднимает руки, которые теперь, кажется, весят целую тонну, и протягивает вперед вновь, не зовя, но ожидая. Чужие ладони без страха подныривают под его руки, поддерживая, вьюга поет, пальцы у Кейи — ледяные, крепкие, держат надежно. Дилюк опирается на них, садясь ровно, и вновь открывает глаза. От потока горячего воздуха челка у Кейи сбилась и вся сползла со лба, рваная и встрепанная теперь. Дилюку, полупьяному от всех испытанных эмоций и открывшихся знаний, это кажется удивительно забавным, поэтому он громко фыркает и коротко смеется громким лающим смехом. Кейя отвечает ему полуулыбкой, с засыпанными снегом плечами и покрытыми льдом до локтей руками, он интересуется удивительно будничным тоном, будто спрашивает о погоде: — Как ощущения? Дилюк неопределенно пожимает плечами, вновь чувствуя тяжесть распущенных волос на спине. Описать свое состояние сейчас кажется такой же сложной задачей, как и посчитать точное количество звезд на небосводе — всего слишком много, но одновременно — почти в самый раз, далеко и от безумия, и от спокойствия, это что-то старо-новое, забытое и вновь обретенное, мерное, но пылающее. Не дождавшись от него разумного ответа, Кейя перебирает пальцами, похрустывая льдом, и Дилюк ощущает ледяную невесомую ласку костяшками пальцев. — Со стороны выглядит очень красиво. Хоть и немного жутко. Но зарево вышло знатным, я уверен, что даже в городе было видно. Утром жди любопытного посыльного с вопросами о пожаре. Дилюк, не сдержавшись, закатывает глаза, и вдруг отвечает вслух, хриплым голосом, сам от себя этого не ожидав: — Суббота. Все сидят по барам и явно не смотрят по сторонам. Кейя лукаво щурит глаз и сжимает его руки крепче, после этого отступая назад. — Им же лучше. Такого тебя я бы никому показывать не хотел — слишком горячо, мастер Дилюк, — и беззастенчиво хихикает, скользя взглядом по телу Дилюка с головы до ног, чтобы потом быстро подмигнуть, что вовсе сбивает Дилюка с толку. Но и помогает вернуться в реальность окончательно тоже: он непонимающе хмурится, опуская взгляд, чтобы уже через секунду недовольно поджать губы, обнаружив себя абсолютно голым. И основательно покрытым копотью, словно сегодняшний запеченный на ужин картофель, основательно повалявшийся в углях. Дилюк цокает, чувствуя, как земля и мелкие камушки неприятно впиваются в голую кожу ягодиц и ног, поднимает глаза, рассматривая по-прежнему пляшущее выше головы пламя, ведет рукой, прося его вернуться в глаз бога, и ловко ловит его, потерявшего опору в виде огня. Спину тут же обдает холодным потоком воздуха, и Дилюк ежится. Ведет каменными, напряженными плечами, разминает затекшие руки, зачесывает лезущие в глаза растрепанные волосы, перепутанные и заплетенные пламенем в безумные колтуны, громко чихает от копоти в воздухе и вздыхает: — И долго я так сидел? — Не больше получаса, — Кейя усмиряет вьюгу, обходя его со спины, накидывает что-то на плечи, и протягивает руку, помогая подняться на ноги. Дилюка все еще пошатывает, тело чувствует себя странно, но стоит только позвать глаз бога, как огонь послушно вспыхивает уже внутри, даря новые силы. Магия пока что удивленно молчит, но и Дилюку сейчас не до нее. Все внутренние силы уходят на то, чтобы свыкнуться, срастись обратно со стихией, контролировать ее, не позволяя вырываться наружу своевольными всполохами. В детстве он потратил около месяца на то, чтобы перестать превращать любое открытое пламя рядом с собой в огромные, пылающие сгустки огня. Но теперь это скорее дело привычки, как танцы или сражение не только двуручником, но и легким одноручным оружием. Нужно просто вспомнить, потому что однажды он уже научился, довел и эти умения до идеала. Кейя, позволяя ему побыть задумчивым и погруженным в себя, успевает отвести Дилюка обратно в дом, успокоить Аделинду и даже подняться вместе с ним, босым и закутанным только в накидку, на третий этаж винокурни. Дилюк запоминает только приятные ощущения мягких ковров под ногами и десятки ступеней, прежде чем моргает, возвращаясь в реальность, и обнаруживает себя в дверях ванной. Кейя уже хозяйничает внутри, наполняя огромную литую ванную водой из заранее приготовленных ведер, пар пляшет в воздухе, тяжелом и влажном, и Дилюк, иссохшийся и грязный, ощущает невероятное желание смыть все с себя немедленно и вновь ощутить на коже что-то влажное и живительное. Еще раз рассмотрев Кейю, его мокрые после растаявшего снега волосы и прилипшую к плечам рубашку, легкие мазки копоти на смуглой коже, Дилюк вдруг загорается шальной, соблазнительной идеей: — Я похож на сгоревший тост. Нам обоим нужно принять долгую ванну. И, уже не обращая внимания на обернувшегося к нему Кейю, берет ближайшее ведро, кусок мыла, отходит в сторону, за пару касаний нагревает холодную воду, довольно улыбаясь, а потом брызгает на себя и быстро мылит грязную кожу. — Мне принять ванную первым? — Дилюк не видит Кейю из-за пелены алых волос, тут же упавших на лицо, встрепанных и торчащих во все стороны огромным красным клубком, но слышит определенные вопросы в его тоне. Жмурится и сжимает губы, обливая себя оставшейся водой из ведра сверху, смывая основную грязь, мотает головой из стороны в сторону, а потом откидывает потяжелевшие волосы назад и наконец оборачивается. Ловит на себе жадный, внимательный взгляд, расправляет плечи, шагает вперед, к ванной и Кейе, который тоже успел раздеться, и протягивает ему руку: — Купаться мы будем вместе. Залезай.