Так выглядит лучше [ПЕРЕПИСЫВАЕТЬСЯ]

Винсент разбудил роди, пихая ему в лицо полотенце. «Ты простудишься, если будешь так лежать». Роди шевелится, отталкивая полотенце. Спустя несколько секунд он понимает, что валяется посередине смятой кровати своего босса. Подергивание в бедре привлекает внимание Винсента, когда Роди поворачивается, чтобы посмотреть на него, глаза остекленели от необузданной сонливости. Его нижняя часть тела на половину обнажена, и Винсент любуется, кожа все еще немного красная, с укусами и чувствительная после секса. Роди бормочет что-то невнятное и закрывает глаза, дабы продолжить дремать. Винсент также заметил, что Роди спит неподвижно, словно мертвец. Он вспоминает со смущенным содроганием, как он впервые вставил в него нож, после того, как Роди потерял сознание, Винсент начал размышлять, где бы найти подходящее место чтобы спрятать труп. Винсент тяжело вздыхает. Ванна должна была за такое время остыть, и Винсент не для этого потратил десять минут, регулируя температуру до нормы, чтобы Роди вырубился в его постели. В то же время он не склонен плохо обращаться со своими партнерами после секса; наверное потому что он не желает суеты и драмы, которые иногда возникают. Он начинает потихоньку будить Роди, заранее приступив к следующему уходу, начав с дезинфекции и перевязки всех ран, которые он нанес. К счастью, он во время подумал о том, чтобы взять все необходимые принадлежности, прежде чем вернуться в спальню. Винсент с легкостью переворачивает Роди на свою сторону и начинает осматривать каждую рану. «Потерпи», — шепчет он, поднимая подбородок Роди, с целью лучше рассмотреть все порезы, укусы и синяки. Роди в это время хрипло мычит, приходя и теряя сознание. Мокрая и холодная вата прижимается к его шее, обжигая раны от лезвий. Эти раны — упрямые, но временные напоминание о том, как Винсент относится к нему и ко всем, что он позволяет ему делать с собой. Слабый запах чего-то смутно алкогольного наполняет воздух, делая атмосферу пьяной. Винсент продолжает перевязывать остальные раны; обрабатывает порезы и укусы, вытирает тонкие кровавые раны. Для укушенных ран он прижимает свернутую ткань, наполненную льдом. Эротичные и нежные пятна насыщенного бордового цвета, глубокие и кружащиеся прямо под его израненной кожей. Он не может удержаться от того, чтобы не поцеловать синяки. Винсент наклоняется к синякам, возле рта чувствуется холод, конденсат от льда смачивает его губы во время мимолетных поцелуев. Роди наблюдая за этим, достаточно возбудился, чтобы судорожно вздохнуть от холодного ощущения, а затем слегка покраснеть, все ещё чувствуя как Винсент целует его синяки, вверх и вокруг его шеи и бедер. «Разве ты не соблазнителен», — надувает губы Роди, сердце замирает от неожиданного жеста, — «не ожидал, что ты так тщательно меня вымоешь». «И я не ожидал, что ты будешь таким мелочным человеком», — Винсент целует еще один порез, «к тому же, с моей стороны обязательно следить за тем, чтобы в твои раны не попала инфекция». «А как насчет тебя? Я же поцарапал тебе спину». Винсент поднимает руку, осторожно касаясь обжигающих царапин на спине. «Ты едва ли обслуживаешь моих клиентов как следует. Я не доверяю тебе оказание первой помощи». Он поворачивается к зеркалу в углу спальни, также осматривая свои раны и обрабатывая их. «Тебе нужно умыться. Я уже набрал ванну». Сквозь отражение он наблюдает, как Роди безвольно поворачивает голову, чтобы посмотреть на него. При виде оставленных им следов на его лице мелькают приподнятые уголки губ, прежде чем снова вернуться к усталому безразличию. «Мне кажется, я не смогу ходить», — признается он. «Не можешь?» «Я имею в виду, я уверен, что могу. Я просто… Я не знаю, хочу ли я, понимаешь?» Винсент прячет выражение лица в предплечье, проводя ватным диском, смоченным в дезинфицирующем средстве. — «И что с того? Эочешь, чтобы я тебя нес? Ты тяжелее меня, а я не…» — он замолкает, когда взглянул на Роди. Винсент не совсем качок, если можно так выразиться. Его диетический режим состоит из утреннего и обеденного пива, ужин с вредной едой не позволяли ему стать той же злой, боевой машиной, которой он хотел бы быть. Но с точки зрения телосложения — Винсент по сравнению с Роди выглядит как фарфоровое скелетоподобное существо. Роди пытается скатиться с кровати, но боль пронзает его позвоночник, заставляя его немедленно сдаться. Он бросает невозмутимый взгляд на Винсента, молча говоря: возьми на себя ответственность, ублюдок. Винсент вздыхает — «О боги, дайте мне сил». Он уже пытался нести Роди раньше — они об этом не говорят. Роди поддразнивал его раньше, если кто-то и собирался нести его, то это точно был не тот человек, который выглядит так, будто его изготовили на стекольном заводе. Но Винсент скорее всего думает о себе больше как о чем-то свеженьком, но в любом случае нести Роди — задача за пределами его физических возможностей. Переворачивать его напряжённое тело с связанными запястьями на кровати легче, потому что, во-первых, Винсент лучше выберет катить шину, чем поднимать его. Во-вторых, для Роди это унизительно, когда его несет по-свадебному другой мужчина, заставляя его сопротивляться и жаловаться на то, как его держит Винсент. За это Винсент называет его идиотом, если Роди позволяет другому мужчине завязывать ему глаза и плевать ему в рот, то ношение по-свадебному, не должно беспокоить его так сильно, как следовало бы. Как бы то ни было, Винсент предпочитает поддерживать половину тела Роди, выступая в качестве его костыля. Рука Роди сползает по его плечам, тела опираются друг на друга, пока они шатаются в ванную по коридору. «Господи, почему ты такой тяжелый?» — хмурится Винсент, врезаясь в темно-бежевые стены и едва не падая, когда Роди вдавливается в него. «Как будто я знаю. Ты тот, кто кормит меня чаще». Винсент поднимается на ноги, прежде чем резко повернуть голову и посмотреть на Роди. «Ты даже не ешь еду, которую я тебе даю, ты неблагодарная су-» Его слова обрываются, когда он почти врезается головой в дверной проем ванной, мужчина в его руке дергается вперед и почти падает на пол. Винсент в последнюю секунду хватается за дверь, дрожащие пальцы белеют, когда он отчаянно удерживает их вес. Они неловко поднимаются в тишине, прежде чем Винсент кладет Роди на бортик керамической ванны. Винсент наклоняется над водой, опуская пальцы, чтобы проверить температуру. Все же температура воды немного изменилось. «Вот видишь? Ванна остыла, потому что ты не смог поднять свою ленивую задницу». Роди лениво сбрасывает свою потную рабочую форму, наверняка завтра не наденет ту же рубашку. Винсент издает раздраженный звук «тч», когда Роди поднимает ноги над жемчужным краем и погружает их в воду. Он осторожно погружает в нее остальную часть своего тела, его собственная масса вытесняет часть воды из ванны, которая с легким всплеском переливается на пол ванной комнаты. Не так уж и холодно. Правда было бы неплохо, если бы было теплее. Однако его ноющие мышцы благодарны за нежную тяжесть текущей воды, омывающей его. Температура как раз подходит, для того чтобы расслабить его горящую кожу, что стала сухой и грубой от трения коркой одеяла. Он делает глубокий вдох влажного воздуха ванной, отмечая, как звуки здесь отражаются сильнее. Вода плещется по его ногам и спине, мягкие хлопающие звуки похожи на легкие удары по его барабанным перепонкам. Чуть сладковатый лимонный запах того, что он может только принять химическое средство для пола, расслабляет его голову. «…Обязательно…» «Что?» «Ты сказал, что промывание моих ран обязательно после всего этого», — говорит Роди, играя с прядями волос. Он не помнит, как распускал хвост. Что-то маленькое трепещет у него в животе, когда он понимает, что Винсент, должно быть, развязал его, промывая раны. «Набирать мне ванную тоже обязательно?» Винсент размышляет над этим. — «Обязательно.» «Почему?» «Ну, ты весь в сперме, слюне и крови, во всем этом не очень приятно спать, и это тупо рассадник микробов. Я не могу допустить, чтобы ты заболел. К тому же, мне нужно чтобы завтра ты был в форме». Роди складывает руки на краю ванны и кладет туда голову. «Итак, что еще обязательно, босс? Собираешься кормить меня едой с рук? Сделаешь мне массаж?» «Не наглей», — предупреждает Винсент, притворяясь, что чешет лицо, скрывая выражение лица. «Хм. Я думал, ты настроен меня побаловать», — усмехается Роди, закрывая глаза. «Зависит от обстоятельств. Что ты хочешь, чтобы я сделал?» Роди открывает рот, чтобы ответить, но останавливает себя. Его лицо вспыхивает от розового ожога. Винсент наклоняется, протягивая руку, чтобы успокоить его. — «Может быть, помоешь мои волосы? Знаю, тебе не обязательно». «Я могу помыть». Роди краснеет еще сильнее. «Шутишь? Не думаю что ты сделаешь это, ведь ты кормил и мыл меня дохера раз, даже не сосчитать все это на пальцах». «А взамен я смогу увидеть тебя таким». Рука Винсента внезапно снова становится холодной, когда Роди отстраняется от его прикосновения. «Ты пытаешься ухаживать за мной, шеф?» У Винсента сводит живот. Эта фраза звучит с отвращением. Прежде чем он успевает остановиться, он отворачивается и открывает свой рот. «Нет. Ты слишком нестабилен, чтобы встречаться. Но достаточно мил, чтобы потрахаться». Кап.. Звук разносится в напряженном воздухе. Они предпочитают не развивать эту тему. Роди сидит неподвижно, пока Винсент обходит его, тянется через ванну за бутылкой шампуня. Стекло у него мерцающего рубиново-красного цвета, ограненное и изогнутое таким образом, что оно сияет как драгоценный камень в тусклом свете ванной. По окружности бутылки наклеена бледно-желтая наклейка. На ней написано: «Мандарины и розы — от De Luxe Savon» Винсент выдавливает персиковую, шелковистую и вязкую жидкость себе в руку. Он тщательно вспенивает ее, образуя густую пену между ладонями. Когда он это делает, появляется не резкий, элегантный аромат, с нотками сладкого цитрусового сока. Затем он втирает шампунь в рыжевато-коричневые локоны Роди, голова в его пальцах погружается в приятное прикосновение. Его пальцы плавно скользят вокруг корней, легкое давление на макушке заставляет его расслабиться. Винсент массирует болезненную, мягкую часть его головы, где был распущен его хвост. У Роди вырывается мягкий, снисходительный стон, потерянный в расслабляющем аромате, и боль проходит со временем. «Тебе необязательно этого делать», — бормочет Роди. — «если не хочешь, то я могу сам помыться.» «Погоди, ты плачешь?» Он не осознавал этого, пока не сделал еще один вдох, и только затем его встретило короткое, влажное потягивание чего-то из ноздрей. Он прижимает палец к основанию глаза, и зрение внезапно проясняется, когда только формирующаяся слеза переносится на кончик пальца. Он ладонями прижимается к своим глазам, пытаясь успокоиться чтобы слезы остановились течь без ведомых причин. Он выплевывает с притворной уверенностью: «Нет, я не плачу.» «Нет, Роди, я сказал слишком много», — Винсент замолкает, потирая ухо, — «ну же, не плачь». «Я же сказал, что я в порядке.», — продолжает Роди дрожащим голосом, «просто, если ты не хочешь делать что-то для меня, то я пойму. Я могу позаботиться о себе сам». «Роди, я…» Их разговор прерывает резкий звонок телефона из гостиной. Капающая вода, нежное мытье и приглушенные слова — звуковой ландшафт, который они создали вместе, пронзает насквозь. Винсент поднимается на ноги, опускает в воду свои вспененные руки, а затем вытирает их полотенцем, лежащим рядом. «Подожди, я скоро приду». Прежде чем Роди успел ответить, дверь ванной захлопнулась, и приглушенные шаги Винсента затихли. Его голова теперь кажется намного тяжелее, плотнее и пропитана густой мыльной пеной. Проходит несколько секунд тишины, как он слышит приглушенный разговор. Он не может разобрать, что именно это за слова, но он может различить тон голоса Винсента. В нем есть тошнотворно фальшивый, харизматичный резонанс; он смеется, говоря с нехарактерным для него дружелюбием и любезностью, чем он редко делится с кем-либо, кроме своих клиентов. «Бабочки в животе» — такая очаровательная фраза для описания тошноты. Бабочки подразумевают красоту, утонченность, безмятежность среди неопределенности. Они подразумевают легкое трепетание, сладкий вид любовной тоски, воспринимаемой через розовые очки теплой первой любви. Это не то. Когда Винсент слышит, как говорит голос, который он не узнает, в его животе раздается глубокий, жгучий трепет неопознанных эмоций. Как будто вместо бабочек там беснуются и шевелятся вороны, заставляя его чувствовать себя больным. Он погружается глубже в воду, опускает рот и нос под поверхность и медленно выдыхает, наблюдая, как жалкие маленькие пузырьки поднимаются на поверхность и исчезают в небытии, некоторые пузырьки растворяются в остальной части лимонной комнаты. Мыло с нотками цитруса и роз становится все более резким. Вода становится холоднее, когда Роди понимает, что он уже давно не слышал голоса Винсента. «…Винс?» Он поворачивается к двери, готовясь повысить голос, несмотря на боль в горле. «Винс?!» Никакого ответа. Никаких шагов. Его голоса уже не слышно. Он его бросил. Он снова смотрит вниз, на нижнюю часть тела, несколько скрытой мутной, мыльной водой. Она видна наполовину, как и он сам в глазах Винсента, вероятно. Окруженный холодной водой, он моется до конца, совершенно бесшумно, пока брызги воды становятся резкими, а пузырьки пены, падающие с его волос, кажутся неприятными. Он выдавливает на руку небольшую порцию мыла для тела; оно жалобно хлюпает и создаёт несколько пузырьков, достигнув дна бутылки. Не имея другого выбора, он трёт им своё тело. Сейчас его тело уже не так болит, но поверхность кожи все еще слегка покалывает от грубых прикосновений — как будто он обжегся чем-то горячим несколько часов назад. Выйдя из ванны и вытершись полотенцем, он оглядывается в поисках чего-нибудь, что можно надеть. В ванной Винсента нет ничего, что ему подходило бы, поэтому он выходит голым в холодный коридор и крадется в спальню. Он открывает комод и недолго роется в нем, прежде чем понимает, что это может быть немного некультурно. Он, безусловно, не собирается снова надевать свою рабочую форму; но форма это единственная вещь во всей квартире, о местонахождении которой он знает и которая ему подходит. В конце концов, он довольствуется тем, что обматывает талию полотенцем. Просто чтобы не дать своим яйцам отморозиться, думает он. Удовлетворенный узлом, удерживающим импровизированный килт, он возвращается в коридор, приближаясь к двери, ведущей на кухню. Может быть, Винсент не пришел, потому что явился неожиданный гость? Эта мысль заставляет его вздрагивать от смущения, поэтому он прячется за одной из стен, глядя на большое открытое пространство кухонных столешниц и плит. Никого. «Винс? Ты там?» Он скользит по стене, заходит на кухню, чтобы заглянуть в гостиную. Там тоже никого нет. Только неудобная мебель под резким светом лампы. Его шаги кажутся тяжелыми, а ноги слабыми. Его голос хрипит когда он говорит. Его задница полностью болит, лицо покалывает от раздражения. Он так устал, что может умереть на ровном месте. Говоря о смерти, это то, что он хочет сделать прямо сейчас, смущенный тем, что был унижен так жестоко всего несколько минут назад. Немного нежной любящей заботы должно же быть по крайней мере. Так почему же Винсента здесь нет? Он еще раз осматривает гостиную, но никаких признаков присутствия другого человека не обнаруживает. Он проглатывает вздох и возвращается в спальню, разглядывая испачканную и смятую кровать; она выглядит неудобной, и одновременно кажется самой удобной вещью в мире прямо сейчас. По крайней мере, он может перевернуть подушку, чтобы ее поверхность не пропиталась, что он и делает. Роди забирается в кровать, накрывая свежевымытое тело мятым одеялом, спиной к пустой стороне рядом с собой. Звонок был от его старой интрижки. У каждого есть свое прошлое, которого все стыдятся, включая Винсента. Когда он был моложе и все еще учился готовить, он был настоящим тусовщиком. Не потому, что это было веселое социальное занятие или возможность расслабиться и напиться — хотя последнее может быть немного причиной — а потому, что он мог оглядеться вокруг на всех людей, которые считали его другом, и гордиться своей способностью обманывать. На каждой из этих вечеринок был как минимум двадцатипятипроцентный шанс, что он встретится взглядом с кем-то, кого он считал достаточно милым, чтобы разделить с ним бутылку дерьмового пива, а затем проснуться на следующее утро с больной задницей или больной задницей другого парня. Этот парень даже не такой уж и милый, решил он несколько лет назад. Объективная оценка Винсента утверждает, что у него хорошее тело и довольно симпатичное лицо, он очень активный и податливый, к тому же ему нравится быть объектом насилия. Несмотря на первое впечатление, Винсент не только любит быть жестоким, сколько не обращает на это внимания. Что ему действительно нравится, так это власть, и если другая сторона хочет быть подавленной насилием, он уступит, но это не значит, что он ему нравится. На самом деле, это довольно часто означает обратное. Его партнеры, как правило, несчастные люди, которые, вместо того чтобы наслаждаться перспективой унижения и наказания, они ищут их, потому что чувствуют, что заслуживают этого. У него есть договоренность с этим конкретным парнем. Время от времени он звонил Винсенту и просил о встрече, чтобы выпить или что-то в этом роде. Он становился с ним ласковым, многозначительно шептал ему на ухо, может быть, делился коротким одним поцелуем или двумя. Если Винсенту не везло, его мучительная жажда любого человеческого прикосновения приводила их в его квартиру для импровизированного секса. Когда они заканчивали, Винсент стоял у окна с сигаретой во рту, притворяясь, что не замечает, как другой пожирает его своим взглядом. Как только он набирался сил, чтобы встать, он подходил к Винсенту, протягивал руку, и они делили сигарету между собой. Наконец, держа тлеющий конец в опасной близости от своей кожи, он просил у Винсента немного денег, чтобы он мог продолжать жить. В последний раз они виделись чуть меньше года назад. Это немного раздражает. Скрытые мотивы должны быть чем-то тонким, по мнению Винсента, а мотивы этого парня были какими угодно, но только не тонкими или скрытыми. Несмотря ни на что, он позволяет Винсенту делать с его телом все, что тот и хочет, поэтому он полагает, что это честная сделка. В конце концов, компания ценится. Фактически, он балуется ею. В его животе мутное, ужасное ощущение, когда он заканчивает, Винсент задыхается, стоя над очередным раскрасневшимся и трахнутым мужчиной. В груди ноет, когда он смотрит на другого человека, которого не любит, человека с зубастой, но пустой улыбкой, удовлетворенным тем, что они друг для друга никем. Знакомства с выгодой — это самое близкое, что кто-либо сможет подобраться к Винсенту Шарбонно. Ему нравится иметь возможность прикасаться к другим людям. Ему нравится не быть обязанным любить их. (Последующий уход — его наименее любимая часть сделки.) «Винс? Давно не виделись», — резкий и неискренний треск в телефоне режет ему ухо. «О, это ты», — отвечает Винсент, притворяясь удивленным. «Рад слышать твой голос, мужик! Как дела в ресторане? — Я слышал, бизнес процветает». «Ага, пойдет», — он съеживается и вспоминает, как его выгнали из кулинарной школы. Он был слишком эгоистичным. Вел себя как ребенок, когда его критиковали. — «Зачем ты мне позвонил?» «Ты ведь такой прямолинейный и умный парень. Расслабься, мужик. Мы же приятели, давай поболтаем?» «У меня есть свои дела.» «Ладно, перейду к делу… Я в телефонной будке возле ресторана. Внизу. Можешь меня там встретить?» У Винсента перехватывает дыхание. «Как я уже сказал, я заня…» «Пожалуйста, Винс. Умоляю. Это важно. Ты же придёшь ради меня. Правда?» Ага. Он точно знает, к чему это приведет. «Я могу одолжить тебе столько, сколько нужно, если ты просто подождешь». «Блять, Винс, я… » — голос на другом конце провода прерывается, треск в помехах, — «…извини, извини. У меня проблемы, ясно? Ты можешь спуститься? Пожалуйста?» Винсент глубоко вздыхает. Он смотрит в мертвенность своей квартиры. «Хорошо.» Фигура мужчины становится яснее в тонком тумане, прислонившись к тусклому оранжевому свечению телефонной будки. Он выглядит таинственно, окутанный холодным зимним туманом полуночного Парижа. Он видит Винсента и машет ему рукой. Винсент отвечает вежливой улыбкой. «Иисус, ты выглядишь ужасно», — комментирует Винсент. Другой мужчина смеется, мешки под глазами трясутся на его угрюмом пергаментном лице. «Ну да. Я в последнее время плохо сплю», — рассеянно пинает снег, зарываясь подбородком в шарф, — «…выгнали, понимаешь». «Кто?» Его глаза лихорадочно бегают, ища ответ среди правды и лжи в его одурманенном стрессом мозгу. Он выбирает сказать правду. Или, по крайней мере, Винсент предполагает, что это правда, поскольку это худший возможный ответ, который можно дать бывшему другу, у которой ты клянчишь деньги. «Мой парень», — говорит он застенчиво, — «Ты вмешался и из-за этого мы поссорились». Винсент приподнимает бровь. «Что? Мы же давно не виделись». Мужчина вздыхает, собираясь с мыслями. «Ладно, слушай. Мы с тобой можем договориться — мы ведь не обязаны давать друг другу информацию о нашей личной жизни, верно?» «Нет. Но я хочу знать твое положение, если я даю тебе деньги, как будто я…» Винсент вздрагивает, «…не знаю, какой-то мужчина постарше, у которого ты в фаворитах». «Это не имеет к этому никакого отношения», — говорит он. «Видишь ли, я считаю, что никто из нас — не владеет друг другом. И в последний раз, когда мы встретились, ну, я был с парнем, который действительно верил что я с тобой встречаюсь. И после этого мы поссорились, на тот момент он был в другой стране. Потом я приехал к тебе, ну и ты знаешь, что было дальше». Винсент щиплет переносицу, хмурит брови, а на его губах появляется хмурое выражение. «Господи Иисусе, — вздыхает он дрожащим голосом, — «я… я даже не знаю, как на это реагировать». Они смотрят друг на друга, и все больше критических замечаний готовы сорваться с их языков. «Ты судишь меня, да?», — мужчина саркастически смеется, — «как будто ты такой идеальный. Я ни разу не видел, чтобы ты пытался сохранить что-то значимое. Прыгаешь от игрушки к игрушке, а потом прячешься в углу, чтобы напиться, когда заканчиваешь с нами. Ты когда-нибудь пытался узнать людей поближе, с которыми спишь? Ходишь на свидания, как нормальный человек?» Винсент стоит и смотрит. Грубые слова и телефонные помехи режут слух. Он прячет руки в карманы и ждет. Это не в первый раз. Этот тип никогда не перестанет ругаться. Он снова будет чувствовать себя виноватым за высказанные слова. Станет неуклюже извиняться. И в конце концов попросит денег. «Извини», — бормочет он, переводя дыхание, — «извини, но это правда — кто-то должен был это сказать. Ты можешь продвинуться в этом мире. Стать легендарным шеф-поваром Шарбонно в удостоенном наград бистро La Guele de Saturne, пока его игрушки где-то гниют». «Я никогда не считал тебя игрушкой». Если ему нужно выразить эти слова чем-то, то он считает, что нож был бы уместен здесь. Точнее, нож для масла; с тупым зазубренным краем, нежно скользящим по его коже. Едва достаточно, чтобы поцарапать и причинить боль, но недостаточно, чтобы вызвать кровотечение. Время от времени он сам хватал нож и сильно нажимал, пуская кровь из грязно созданной раны. На самом деле это приятная боль, что наполняет его мучительной, жгучей эйфорией. А потом он станет смотреть на пятна крови между зазубринами и алым теплом, стекающим по его руке, он чувствует, как этот тошнотворный страх шевелится глубоко в его животе. Его голову окутывает туман, а кости кажутся легкими. «Подожди, Винс, я сказал слишком много. Ты же знаешь, что я на самом деле не думаю так о тебе, да?» Заткнись нахуй. Он этого не говорит. Вместо этого он улыбается. — «Ты переживаешь трудные времена». Безразличие застилает его глаза, наблюдая, как лицо мужчины искажается в облегчении, брови изгибаются в гротескной радости и туманные глаза. Его нос направлен вверх, щеки впадают еще больше, когда он улыбается. Отвратительно. «Я знал, что ты поймешь». Прежде чем Винсент успевает отойти, мужчина сокращает расстояние между ними и теперь прижимается своими потрескавшимися и лишенными любви губами к его губам. «Прекрати», — быстро фыркает Винсент, отталкивая его. «Не здесь». «Не делай такое лицо», — подбадривает он. «Я думал, у нас что-то есть. Ты мне нравишься, Винс». Он хватает Винсента за запястье. Он сильнее его, как и большинство людей. «Отвали», — шипит Винсент, отстраняясь, «ты правда не понимаешь. Отпусти меня». «Дай мне шанс. Давай выпьем». Винсент вырывает запястье из хватки мужчины, отшатывается назад, подбрасывая снег, и восстанавливая равновесие. Он не осмеливается поднять глаза, просто лезет в карман пальто и достает пачку купюр. Разочарованный цок достигает его ушей, но он его не слышит. «Забирай свои ебучие деньги», — выплевывает Винсент, бросая купюры в сторону мужчины, не обращая внимания на то, как они распадаются отдельные полоски, падающие в снег у их ног. Он с отвращением смотрит, как мужчина встает на колени и начинает собирать их. Вытирая запястье о пальто, он поворачивается и начинает тащиться в ночь, став на пару сотен евро беднее. «Мы еще не закончили, Винс. Увидимся.» «Никогда больше мне не звони», — думает он, и слова вертятся у него на языке. Проблема не в деньгах; их даже недостаточно, чтобы хоть как-то пополнить банковский счет Винсента, но он все равно испытывает страх. Презрение. Равнодушие. Ночь необычайно холодная. Он хочет спать. Он поворачивает ключ входной двери и распахивает ее, приветствуемый странной угловатой мебелью, безвкусными украшениями и мокрыми следами, ведущими туда и обратно между кухней и коридором. Его желудок падает. Роди. Ванна стоит голая и сухая. Свет в ванной выключен. Мокрые шаги ведут обратно в спальню, поэтому он следует за ними. Чужая тяжесть наполняет его шаги. Это не вина; Винсент Шарбонно не чувствует вины. Он вглядывается в темную спальню. Вот он, более хрупкий, кажется, милый парень, чем Винсент мог когда-либо предсказать. Его волосы влажные после душа; единственное доказательство того, что он вообще вставал с кровати. Мирная фигура Роди дремлет под простынями, очерченная синим лунным светом, когда он сворачивается в сторону окна. Насколько он, выглядит измотан, и насколько уязвимым он выглядит. Как чудесно. «Роди?» Чужое имя вырывает из него слабый вздохом. Он едва слышит себя, и бессознательный Роди, безусловно, тоже его не слышит. Я никогда не считал тебя игрушкой. Что-то тревожное шевельнулось в его груди. Может, ему стоит закурить? Он вытаскивает сигарету из пачки зубами и засовывает ее между губами. Позже он подходит к прикроватному столику, доставая из ящика медную зажигалку. Со щелчком пламя мерцает, и танцует в воздухе, выделяя нос и губы Винсента, отбрасывая теплый оранжевый свет на его руки. Он втягивает воздух с усилием, кончик его сигареты светится красным, табак обугливается в пламени. Дым безвкусен на его языке, когда он затягивается. Несмотря ни на что, он держит его во рту, засовывая зажигалку обратно в ящик. По крайней мере, так у него есть объяснение темнеющему ощущению в груди. Он встает и смотрит в окно. Париж мертв. Ночь безмолвна. Он поворачивается и смотрит на Роди; влажные рыжевато-коричневые волосы ниспадают на его лицо и шею, слюни непроизвольно капают с его губ, храпит он громко, и Винсент, закрывает глаза в невинном блаженстве. Красивый. Он делает еще одну затяжку сигаретой. Роди объективно красивый мужчина — Винсент просто размышляет об этом. Роди, Роди, Роди. Роди Ламори. Существование Роди, за неимением лучшего и такого громкого слова. Это глубокий, жгучий страстный красный цвет, он пахнет потом и дешевым одеколоном, звучит как песни для душа и скрип шагов по танцполу, ощущается как грубые и сильные, но нежные руки на его коже. Ему нравится, когда они обнимают его; Роди дарит мощные, полноценные объятия, которые настолько теплые, что они могли бы заменить печку зимой. Ему нравится, что он немного выше Роди, потому что Роди имеет привычку прятать голову в изгиб шеи Винсента, когда они обнимаются. Ему также нравится, когда Роди спрашивает его, что не так, или оскорбляет его за мелочи, такие как вкус в дизайне интерьера, или когда он просит Винсента причинить ему боль, потому что он думает, что он не такой хороший человек, как хочет верить. Он критикует всех, но при этом бесповоротно самоотвержен, потому что нет никого, к кому он был бы более критичен, чем к себе. Он — все то, чего нет в Винсенте. Они не любовники. И, вероятно, никогда ими не станут. Винсент ясно дал это понять с самого начала — в первый раз, когда Роди врезался в него, раскрасневшийся от слишком большого количества бокалов вина на глупо жестком столе из красного дерева в его офисе. Тем не менее, они пожирали друг друга, как голодающие, и Роди неожиданно ответил взаимностью, хотя он все еще привыкает к этой мысли. Винсент не хочет его. Не в этом смысле, не в том смысле, что он хочет защитить его и обеспечить его безопасность, или держать его за руки, пока они будут стареть вместе. Он никогда не чувствовал этого ни к кому и, вероятно, никогда не будет. С тех пор, как он потерял часть себя в детстве, которое он отказывается вспоминать, он стал чуждым человечеству. Когда он пристально смотрит в глаза другого человека, вглядываясь в его душу и разглядывая те части, которые составляют его личность, он может придумать только одно слово. Гротеск. В его груди постоянное, грызущее чувство пустоты. Оно шепчет ему — нет, сообщает ему, что в нем есть что-то принципиально иное, что, хотя у него может быть ДНК человека, хотя он может ходить, говорить и действовать как человек, он им не является. Он крепче сжимает сигарету. Как он вообще мог обманывать других, заставляя их верить, что он гордый человек, когда он даже не был человеком? Где-то в глубине его мозга есть фраза. Голос, произносящий ее, принадлежит, скорее всего, его отцу. Она гласит: «Винсент, никогда не смотри в зеркало слишком глубоко. Как только ты поймешь, что это то, кем ты являешься, ты больше никогда не сможешь увидеть себя». Он не повиновался этому голосу много раз, в поисках того, что такое это «я». Всякий раз, когда он смотрит в зеркало, становится совершенно ясно, как мало у него «я» . Его кожа слишком серая, чтобы принадлежать любому живому человеку с кровью, его глаза слегка ввалились и тяжело опускаются с мешками под глазами, как у быстро разлагающегося трупа, его кожа и кости слишком тяжелые и гротескные для его тела. Это больше, чем простая дисморфия, заключил он. Он просто не жив и никогда не был живым, и нет ничего, что управляло бы этой броней из плоти и костей. Это объяснило бы, почему он никогда ничего ни к кому не чувствовал. В дни учебы в кулинарной школе он придумал способ заставить это мучительное чувство пустоты уйти. На большинстве вечеринок можно было найти удобный запас виски, от которого у него горело горло с каждым глотком. Он напомнил ему, что у него все-таки есть пищеварительный тракт. Сладкий, алкогольный аромат вина, который с каждым вдохом кружил ему голову. Он напомнил ему, что у него все-таки есть мозг. Туманный, удушающий дым сигарет — напоминал ему, что у него все-таки есть легкие. Затем, когда он выпивал слишком много, уставая отравлять свои органы, чтобы что-то чувствовать, он находил привязанности другого человека достаточно терпимыми, чтобы спать с ними. Это напоминало ему о жизненной цели, которую внушили ему родители; что цель его половых органов — заниматься любовью и создавать семью, чтобы у бога было больше слуг. Само собой разумеется, он нашел ему совсем другое применение. Это также напомнило ему, что у него все-таки есть член. Почему-то он имеет привычку забывать обо всем этом. И его партнёры лежали рядом с ним, они делились своим теплом. Этого было достаточно на мгновение. Затем он просыпался и снова чувствовал себя чужим в своем собственном теле. «Я хочу умереть», — признается он храпящей комнате. Его мысли быстро смешиваются в смесь дыма и усталости. Он смотрит на Роди. На мгновение ему кажется, что он хочет сделать с ним что-то ужасное. Нож все еще под рукой. Что если я- Сердце бешено колотится в груди. Мысли опьяняют. Что, если я просто выпотрошу его? Идеальный экземпляр, полный страсти, любви и стремления к искусству, всего, что делает людей людьми. Конечно, конечно, если я вложу в него все, что есть в себе, я это сделаю, я это сделаю. Он такой человек. Он — все, чем я не являюсь. Он заполнит эту пустоту во мне. Я наполнен гниющими органами, а его — свежие и полными жизни и всего, что составляет человеческое существо. Я разрежу себя и вставлю его внутрь. Прекрасное, совершенное существо. Ты определяешь, что значит любить. Он может исправить меня, он мне нужен. Он мне нужен. Он мне нужен. Он мне нужен. «Винс?» «Кх… Боже мой. Ты меня до смерти напугал», — задыхается Винсент, сигарета вертится у него в руке. Роди переворачивается, прижимая руку ко лбу. «Куда ты ушёл…?» Винсент обдумывает свой ответ. Его голова слишком тяжела, чтобы сформировать что-либо разумное. «Никуда.» На несколько мгновений они замолкают. «Ммм. Я немного испугался. Потому что ты так внезапно ушел». «Ты взрослый мужчина, Роди. Мне не нужно держать тебя за руку после соития», — выплевывает он, а затем замолкает. ,. «Прости. Я не это имел в виду». Роди садится и смотрит Винсенту в глаза. Он едва может разглядеть выражение его лица в темноте, но Винсент видит, что он, мягко говоря, зол. «Неужели так много — остаться на некоторое время? Ты сделал мне больно, Винсент. зарезал мою кожу ножом, словно я одна из твоих коров. Мне больно, ты гребаный псих, и мне нужно, чтобы ты сказал мне, что я все еще человек для тебя. Судя по тому, как ты меня трахнул и свалил, я тупо никто.» Приступы раздражения вспыхивают в животе Винсента — слова только злят его, потому что они правда. Его не волнует, что его партнеры плачут и трясут бедрами после того, как они закончили. Черт, он остается в одной комнате только после того, как они трахаются из чувства долга; потому что он рано понял, что если он не будет достаточно притворяться, что ему не все равно, люди уйдут и больше никогда не позвонят ему. Для большинства людей, как только он уставал от них, он становился холодным во время послевкусия и ждал, пока другой решит, что заслуживает большего, чем он. Он еще не устал от Роди Ламори, поэтому он заботится о нем. Он вытирает его полотенцем, очищает его раны, моет его волосы. Не потому, что он заботится, а потому, что ему нужно, чтобы он был рядом и оставался там. Может быть, однажды он соберется с духом и импульсом, чтобы осуществить то, что он отчаянно желает сделать. В это время Роди будет рядом с ним человеком, и он сможет забыть, насколько он бесчеловечен. «Извини. Мне следовало остаться». Извинение сочится из него густым потоком, словно яд, выталкиваемый неохотным шприцем вместо языка. Он не имеет этого в виду. Он никогда этого не делает. Роди садится, потягиваясь, потирая ноющие руки. «Все в порядке. Ты помыл мне голову — наполовину, но все равно сделал это. Это гораздо больше, чем ты обычно готов сделать». Он смотрит на сигарету Винсента сквозь мутные глаза. Она шевелится между его пальцами. Они смотрят друг на друга несколько мгновений, невысказанные слова и чувство пустоты тяжело и плотно висят в воздухе. «А может сделаем цыганку?» «Что?» Винсент приподнимает бровь на нетипичную просьбу. Обычно Роди безостановочно жаловался на то, как много Винсент курит: на кухне, в квартире, в ресторане, везде. На что в ответ Винсент выдыхал дым ему в лицо. «Что на тебя нашло?» «Не знаю. Ну, я видел, как студенты это делают в колледже. Пробовал один раз с… Манон, но после цыганки я не мог перестать кашлять. Я хочу повысить толерантность к этому.» Винсент вздыхает и делает глубокую, глубокую затяжку. Он задерживает дыхание, приближаясь к лицу Роди, лаская его одной рукой, прежде чем сомкнуть их рты в глубоком поцелуе. Затем он выдыхает дым в рот Роди, распространяя его в его нос и горло. Излишне самоуверенный, он вдыхает — только чтобы разразиться приступом кашля. К счастью, Винсент отстраняется прежде, чем они тоже делятся кашлем. «Кх-хак- дерьмо!» — хрипит Роди. «Какого хуя тебе это говно нравится?!» «Как тебе удаётся вызвать такую ​​сильную реакцию на стрельбу из дробовика?» «Не разговаривай со мной — гх…» Роди театрально забивается лицом в подушки, кашляет и кромсает пух. Отлично, эти две стороны подушки, на которых теперь никто не захочет лежать. Винсент подавляет смешок, глядя на страдания своего официанта, затем тушит сигарету в пепельнице на тумбочке у кровати. «Ладно, ладно. Извини.» Винсент ползет на другой конец кровати, почесывая царапины на спине. Кровотечение почти остановилось. Они не любовники, но сегодня вечером они вместе пока Винсент не проснется завтра, этого будет достаточно.