Так выглядит лучше [ПЕРЕПИСЫВАЕТЬСЯ]

Под его веками шевелится зернистая пленка. Статичные, смешанные и размытые, серые оттенки, выстраиваются в булыжный мост, округлая и гладкая поверхность, как кирпичная пемза. Они ровные и кривые одновременно, волны океанов базальтовых квадратов, накладывающихся друг на друга и во соединяющихся. Они выстроены в ряд среднеэтажными торговыми домами, каждый из которых обозначен латинской резьбой на деревянной арматуре. Язык трудно различить отсюда, снизу. Он обнаруживает что шокирующе близок к земле, его конечности уменьшились до коротких отросток с грубой мускулатурой, переделанных в ноги подобно наспех сделанной газели. Он заметно теплее; тепло удерживается у поверхности его кожи густым слоем тонких серых ворсинок шерсти, ниспадающих по его телу спутанными прядями. Его телосложения имеет округлую кубовидную форму, четыре “угла” подчеркнуты короткими ногами. Он стоит на холодной, мокрой земле с толстыми подушечками вместо ног. Нежный вой тяжелого воздуха. Он несет поэму, наполненной ароматом его любви и ужаса, проносящийся над черной плиткой. Сломленный — Возродившийся — дух Парижа взъерошил его и без того нечесаную шерсть. Влага собирается на концах шерсти у его морды. Зуд, словно от укуса муравья, разрастается у основания его уха. Он тянется к нему задней ногой, вычесывая зуд быстрыми круговыми движениями. Его когти длинные, закрученные, острые — идеально подходят для грязной работы, копаясь между спутанными прядями волос, чтобы поцарапать раздраженную кожу. Серые полуночные улицы окрашены синими и желтыми пятнами. Мир возвышается вокруг него, еле различимые бетонные здания явно построены для кого то более высокого. Он прислушался: человек. Он прогуливается мимо в плохих одеждах, возвышаясь над ним с мимолетной гримасой. Его лицо искажается в улыбке при виде его, ибо смысл выражения для него потерян. Здравствуйте, я заблудился. Помогите, пожалуйста. Слова вылетают из его горла; но они искажаются неожиданно неудобной формой его лица и рта. Его голос вырывается неровным, низким рычанием, губы спазмируются от скользкой слюны. « Отвали! » — хрипло бросает человек, топая ногами в его сторону. Он чувствует громовой грохот в костях, земля трясется. Когда он видит, что он вздрогнул, он не двигается, он топают снова и снова, его шеи трясется, когда он бросает в него еще больше ругательств. Что-то пушистое сворачивается между его ног, прежде чем он отправляется на мокрые улицы в поисках укрытия. Он снова один на темных улицах. Его мех слишком тяжел для его тела, блохи кусают его кожу и заставляют его чесаться, подушечки его лап немеют от холодной земли. Между двумя торговыми домами есть тупиковый переулок. Он завален черными пластиковыми пакетами с едким запахом, мухами и другими ползущими, голодающими и суетящимися. В этих кучах есть странное тепло, манящий запах, который приглашает его — заходи, отдохни, тебе здесь самое место. Он проходит. Он ложится. Он сворачивается в клубок. Мусор теплый. Она всегда возвращается на это место. Это адрес рядом с ее именем в телефонной книге. «Я знала, что найду тебя здесь». Острый слух насторожился от знакомого голоса. Он нежен, как разговоры не о чем на рассвете, кисло-сладок, как гнилые фрукты. Он смотрит на говорящую; женщина намного выше его. Ее волосы каскадом ниспадают на плечи молодыми волнами. Темная полоска ткани приклеена к ее голове. Ее запах безопасный, сухой и теплый — как внутри квартиры. Это ты! Слова растворяются, как только покидают его горло. Вместо этого из его рта вырывается серия пронзительных воплей, заставляя его подняться на онемевшие ноги. Он бежит к женщине, невидимая сила сзади стирает слева и справа, как метроном. Это ты, это ты! Нежные колени встречаются с каменистой землей, край ее юбки впитывает мокрый от дождя тротуар. Она протягивает руку, приглашая его жалкое «я» в теплые, благоухающие объятия. Улыбка расплывается на его лице шире, когда он бросается вперед, стоя на двух ногах, отчаянно упираясь передними когтями в ее гладкую шею и ключицу. Это ты, это ты, это ты! Шершавый язык скользит по ее губам, целуя ее шелковистые щеки, розовые, как и вся ее кожа. «Ладно, ладно! Успокойся!» Ее смех наполнен любовью. Он чувствует ее жалость в своем разлагающемся рту. Переулок темен, как обычно, когда она его осматривает. «Где одеяло, которое я тебе дала в прошлый раз?» Слова смешиваются, непонятные и чуждые его собачьим ушам. Он наклоняет голову набок, в замешательстве. «Я не смогла принести еду. Извини». Лай наполняет его энергией, широкая улыбка растягивается по его морде, когда его язык выкатывается, скользя по его нижним зубам, когда он пыхтит от энтузиазма. Точно — у него был подарок для нее. Он возвращается за кучу мусора, чтобы найти подарок. Так, где же он был; запах был очень сильным, он не мог его потерять. С другой стороны, у него была привычка терять даже самые простые вещи — ах, вот он! Он сжимает подарок между челюстями, ужасающе холодный и резкий от гниения, но когда он его нашел, он был теплым, свежим и иногда двигался. Он возвращается к женщине, кладя его ей на колени. К его неизбежному удивлению, она кричит — громко. В страхе. Она встает и отступает. «Ты…» Она закрывает рот руками. «А... это... ну...» Легкая улыбка. Он не может различить ее чувства. «Ты это для меня сделал?» Мысли шевелятся в его маленьком мозгу. Он сделал что-то правильно, это точно; он должен сделать это снова в следующую их встречу. Его дар ценится, и он оказал ей услугу. Еще одна улыбка украшает его лицо в ответ на самоутверждающую мысль, зубы покрыты гнилью и вязкой металлической жидкостью. «Извини. Мне пора идти». Куда ты идешь ? Он скулит: «Вернись, я хочу играть — Я хочу играть с тобой всегда». Он гонится за ней, отчаянно цепляясь за ее ноги. Не уходи, мне жаль — Он кусает ее за ноги. Я думал, тебе понравился подарок. Из него вырывается сдавленный всхлип. Я думал, я тебе нравлюсь. «Ой, пожалуйста, эй...» Она отталкивает его; силы достаточно, чтобы отбросить его назад, но недостаточно, чтобы причинить ему боль. Она такая нежная. Она всегда была такой. Вернись . Спина ее платья развевается на парижском ветру. Вернись- Он воет. Его голос остается неуслышанным. Его пальцы болят от давления когтей. Из-за них он не может прикоснуться к ней, не поцарапав ее. С его клыков капает кровь от гнилого подарка. Его лапы онемели от ходьбы, нос влажный и дергается от ее духов. Он поджимает хвост, потому что он будет ждать, он будет ждать её. Пожалуйста- « Увидимся, Роди » .

—————————

      Любая бродячая собака без ошейника, на котором указано имя и адрес ее владельца, должна быть доставлена в приют и безжалостно убита после сорока восьми часов пребывания. Эта мера, я полагаю, поможет нам избавиться от бесконечного количества ужасных дворняг, годных разве что на то, чтобы вызывать несчастные случаи, бросаясь под ноги лошадей, лая на них и на прохожих. Эмиль Капрон, Praité pratique des maladies des chiens (Париж, 1883), 69.

—————————

Имя само вертится на его языке. «Манон». Ощущение льняных простыней на голой коже успокаивает его, густая шерсть давно отступила. Дрожь от онемения пронзает его спину, когда он ощущает свой учащенный пульс, проносящийся сквозь его толстые и нежные человеческие пальцы. Как будто у него гипервентиляция, его легкие горят, шипящее ощущение, похожее на сигарету, потушенную в пепельнице. Он заземляется взглядом, пробегая по своему обнаженному телу напряженными глазами. Он тут же вспоминает все: квартиру Винсента, его кровать. Простыни засохли, светлые пятна на красном бархатном шелке. Он знал и лучшие дни. Напротив, его подушка была свежей и мокрой там, где он поместил свой рот — он пускал слюни во сне больше, чем думал. Напротив него стоит еще одна. «Винс», — приветствует он хриплым, как свежий гравий, голосом. «Доброе утро», — саркастически отвечает Винсент. Он надевает поварской белый халат, горящая сигарета зажата между пальцами, когда он прислоняется к комоду. Не нужно быть гением, чтобы понять, что он ждал довольно долго, «Вытри лицо». Он подносит слабое запястье ко рту, слегка удивленный степенью своего слюнотечения. Значительное пятно на тыльной стороне его руки блестит от слюны. «Который час?..» Все его тело онемело. «Пора на работу», — Винсент тянется за спину, чтобы схватить аккуратно сложенный комплект одежды, «Я уже постирал твою форму», — он бросает ее в сторону Роди. Роди тянется, чтобы поймать ее, но она пролетает мимо его рук и приземляется на коленях. «Спасибо», — честно бормочет он Больше нечего сказать. Опасения и сомнения в себе преследует даже в теплом утреннем дыхании. Роди надевает рабочую форму, застегивает белую рубашку, закатывает рукава, надевает жилет. Каждая вещь после стирки кажется жестче, чем прежде. Его ноги все еще голые, волосы на ногах защищают то немногое, что у него осталось, от достоинства. Отражение из зеркала во всю стену, жалко смотрит на него. Член безвольно висит, как-то болезненно и онемевши одновременно и глаза опухшие от слез. Кремовые бинты постепенно сползают, обнажая укусы и порезы, нанесенные скандальным любовником (в том смысле, что они регулярно спят вместе, а не романтические сентименты). Небритые ноги, повязки, неряшливо надетая одежда; все это смехотворная попытка скрыть свою самую простую сущность. Он сгорает в ненависти к себе, стоя после секс в квартире другого мужчины. «Ты... действительно меня ранил», — холодно говорит он, не смея взглянуть на Винсента. Ублюдок усмехается. «И что ты при этом чувствуешь?» Роди выбирает честность. «Стыдно. Не могу поверить, что позволил тебе так со мной поступить». «Эх, возьми себя в руки», — советует Винсент, выдыхая облако дыма, — «не смотри слишком пристально в зеркало, а то станет хуже». Винсент скорее всего прав. Глядя в зеркало, он наблюдал, как неведомый стыд подкрадывался к его отражению, изучая каждую неприглядную часть его тела, захватывая его живот, грудь и голову. Это тот вид смущения, который поглощает, заставляет ваши внутренности сворачиваться от тошноты до костей. Вызывает желание выблевать все внутренности на пол, чтобы понять где ошибся. Тот вид жестоких, унизительных эмоций, которые заставляют думать: неужели это тот, кто я есть на самом деле? Роди отгоняет эти мысли; теперь его задачей было приступить к работе. Но какой смысл вообще идти на работу? Без настоящего партнера он мог бы умереть. Винсент мог бы найти кого-то более компетентного, более страстного, чтобы работать на него, чтобы он стал его тайным любовником. Это из милосердия или жалости, решил он давным-давно. Он одну за другой надевает штанины — только чтобы понять, что надел их не той стороной, поэтому он старательно снимает их снова. Его ноги прилипают к ткани, когда он пытается стянуть штаны, выворачивая наизнанку. Все его тело дрожит. Руки слабы, а ноги напоминают дрожащий пудинг. «Снова стало плохо» , — шепчет его подсознание. Нужно проглотить свои чувства, как взрослый, и сделать это ещё раз. Когда они с Манон были еще парой, он мог спрыгнуть со своего грязного маленького дивана и помчаться на работу; потому что, как он думал, он делал все это для нее. Деньги, подарки и милые свидания в обмен на подтверждение того, что он (достаточно) удобен для кого-то. Чтобы сделать ее счастливой. Чтобы построить совместную жизнь. Его кости и веки кажутся тяжелее в эти дни. Нет никого, для кого его сердце бьется больше. Нет никого, кто мог бы заставить его улыбнуться. «Устал?» — внезапно спрашивает Винсент. Роди смотрит ему в глаза впервые этим утром. Шеф-повар не улыбается; по крайней мере, не искренне. Когда он это делает, это хитрая, саркастическая чеширская усмешка, которая насмехается над ним, говоря ему, что он превосходит его во всем. Либо это, либо на нем сейчас просто миловидная маска, предназначенная для любезностей с клиентами. Оба способа выглядят красиво в определенной степени, но не один из них не является правдивым. Он уже чувствовал этот призрак настоящей улыбки. Когда они сидят бок о бок на краю кровати, восстанавливая силы ощущая запах свежезажженной сигареты. Когда их голые тела прислоняются друг к другу, делясь теплом через кожу рук. Роди оглядывается через плечо, и видит перед собой Винсента с его фирменным невозмутимым выражением лица. По крайней мере, он не выглядит сердитым. На самом деле, его выражение лица почти умиротворенное, когда он вдыхает табачный воздух — хотя это своего рода умиротворение, которое таит в себе частичку тайны. «…Честно говоря, да». Он понимает, что возился со своими брюками слишком долго. Когда он подворачивает штанину, шелковый галстук падает с него на пол, как змея. Узел галстука напоминает ему петлю.

—————————

      Это постоянная битва с собственным телом, особенно если у его владельца хроническое пристрастие к пиву с элементом садомазохизма. Самое неприятное в том, чтобы пережить рабочий день с чуть менее здоровым телом, - это то, насколько сложно и не поддается. Она невыносимо скучна в своей ужасающей боли.       День проходит без происшествий. Утро, как обычно, медленное; большинство людей не приходят в бистро за полноценным ужином в это время. Немногие посетители в эти ранние часы добры и терпеливы. Винсенты ранее отмечал, что, возможно, они даже находят небрежную манеру Роди интересной.       Однако во второй половине дня становится больше народу. Собираются группы друзей и небольшие семьи, постоянно просящих о дополнительных мелких просьбах. Столик на четверых — сюда, пожалуйста. Десерт для сэра или мадам? Да, вот вино, которое вы просили, я сейчас подойду, одну минутку, пожалуйста. Вот ваша сдача, мадемуазель, хорошего дня. Как я уже говорил раньше, сэр, мы не делаем подарочные упаковки. Что значит я должен сделать это. Было бы не так плохо, если бы Роди не приходилось беспокоиться о повязках на своих зудящих ранах или о том, насколько онемела его задница.              Основная тяжесть рабочего дня всегда приходится на вечер. Гуэль де Сатурн, хотя и славится своей кухней, так же имеет отличную обстановку для совместного романтического вечера; приглушенный свет, глубокие красные оттенки и тихие разговоры. Конечно, бывают и неприятный тип клиентов: богатые напыщенные личности, которые думают, что их прямота и импозантность произведут впечатление на их вторую половинку. Некоторое время назад Роди решил, что это вопрос доминирования. Они разбрасываются деньгами, как будто это пустяк, а их партнеры поглощают их деньги, как крэк. Бонусного испытание для Роди, это время, когда он больше всего устает от беготни. Он потеет, как свинья, ноги на грани превращения в жидкость.              “Уф ...” - стонет он, отправляя еще один заказ на кухню. С таким же успехом он может просить милостыню на кухне. С одной стороны, пожалуйста. Один десерт, пожалуйста. Боже, если ты есть, сделай так, чтобы у меня случился сердечный приступ и я умер прямо сейчас.              Щелчок, щелчок. Отдаленный щелчок пальцами прерывает его мысли. Он поворачивается к источнику звука, его взгляд останавливается на молодой паре, которую он усадил прямо посередине ресторана. Большинство других посетителей либо доедали десерты, либо собирались уходить, поэтому эта пара посетителей была последней.       “Эй, официант”, - мужчина снова щелкает толстыми пальцами, выкрикивая расстроенным тоном: “Официант ~”       Роди проглатывает усталость, заставляя свое лицо растянуться в невозможно дружелюбной улыбке. Он подходит к столику.       Мужчина одет в смокинг прямо как с обложки, красный галстук-бабочка придает ему авторитета. Его волосы профессионально зачесаны назад, черные усы намазаны гелем так сильно, что выглядят как восковые. Почти комично, сколько усилий он вложил в свой наряд. Он откидывается на спинку стула и смотрит Роди в глаза, губы в крошках неподвижны. Его руки заложены за голову, когда он наклоняется.       Тем временем у женщины, сидящей напротив него, красивые темно-каштановые волосы, завитые на концах в модный боб. На ней обтягивающее красное платье, подчеркивающая изгибы ее тела и бордовая помада. От нее исходит слабый аромат амбры, покоряющий его чувства. Она очень привлекательна, и она это знает. Ее кожа гладкая, как камень у подножия водопада. Маленькая родинка у нее под глазом привлекает внимание к ее скулам, нежному изгибу шеи и обрамляет остальную часть лица.       Мягкое причмокивание влажных губ мужчины возвращает Роди к реальности. Он оглядывается на посетителя, который выжидающе смотрит на Роди.       “Ах— извините. Чем я могу вам помочь, сэр?”       “Наконец-то. Ты не единственный, кто работает во всем этом зале, не так ли?”       “Я— единственный работник в зале”.       “Боже мой. Это заведение действительно скатилось”, - громко комментирует мужчина, переводя взгляд на свою спутницу, чтобы оценить ее реакцию.       “Принеси нам, пожалуйста, красного вина к нашему стейку”.       “Я… да, у нас есть разные сорта красного вина. Мерло, Пино Нуар и ...” это все, что он смог вспомнить.       “Неси самое дорогое”, - мрачно улыбается мужчина.       “Дорогой, тебе действительно не следует —!” Женщина ахает, недоверчиво поднося ко рту накрашенные ногти: “В самом деле, добрый сэр, достаточно просто воды со льдом - я не большая любительница вина”.       “Да, давай, ” усмехается состоятельный мужчина, накрывая ее руку своей и теребя золотое кольцо на ее пальце, “ Я знаю, тебе понравится. Официант, принеси”.       Роди переводит взгляд с человека на человека. Женщина смотрит на него умоляющими глазами, это просто слишком дорого, предполагает он. Мужчина смотрит не на Роди, а на свою спутницу. У него самая отвратительная, мачо-ухмылка на лице. Роди смутно подыскивает нужные слова.       “Я имею в виду, ” начинает он тупо, - я принесу воды со льдом. И могу принести вино. Вас устроит...?”       Усатый мужчина бросает на Роди острый взгляд. “Она не будет воду со льдом”.       Он поворачивается к женщине: “Как ты сейчас можешь хотеть воду со льдом?”              Удар кулаком по столу разносится по всему ресторану. Разговоры посетителей стихают, когда со скрежетом замолкает звон столовых приборов. Взгляды немногих оставшихся посетителей обращены к столу в центре зала. Мужчина с зачесанными назад волосами сидит напряженный, кулак все еще сильно дрожит, прижатый к красной бархатной скатерти.              “Что Я только что сказал?”       Кухонная дверь со скрипом открывается, за ней следует быстрый звук шагов, когда шеф-повар стремительно приближается к месту происшествия.       “Все в порядке, месье?” Винсент встает между Роди и посетителем, мягко отталкивая его в сторону.       “Твой тупой официант думает, что может отказать, мне и моей невесте в заказе, ” выплевывает мужчина голосом, полным злобы и усмешки.       “Я ужасно сожалею об этом, месье. Я обязательно поговорю с ним позже — пожалуйста, выбирайте любое вино, которое вам понравится, за счет заведения”.       Снова этот голос. Голос, которым Винсент разговаривает с другими людьми. Приторно сладкий и сочащийся вежливостью, насыщенный харизмой в ее фальши. От этого тошнота в его венах пульсирует сильнее. Он стоит, неловко переводя взгляд с разъяренного посетителя на своего босса, пытающегося разрядить ситуацию.       После обмена несколькими словами с Винсентом клиент, кажется, успокаивается. Вены, выступающие из его головы, снова разглаживаются, возвращаясь к обычному состоянию. Винсент хлопает Роди по плечу и шепчет: “Принеси вино и два бокала. Забудь о воде”.       “Что ... но”, - он беспомощно смотрит на женщину.       Она вернулась к разговору со своим кавалером.       “... Ладно. Прошу меня извинить”, - бормочет он.       “Мы поговорим об этом позже”.       Держись там Роди хотел бы сказать что—нибудь подобное - но это не похоже на Винсента, в любом случае. В животе у него поднимается легкая ярость, он использует максимум своего самоконтроля, чтобы не показывать выражение своего лица. Он подчиняется, и заканчивает работу. Бутылка вина намного тяжелее, чем обычно, ее описание застревает у него на языке, как яд, когда он демонстрирует ее посетителю.       Когда он поворачивается снова, он понимает, что его глаза слипаются.       Боже мой — я не плачу. Я не плачу прямо сейчас, правда?. Он плачет, все видится размыто. Возьми себя в руки, черт. Даже голос в его голове стал монотонным из-за усталости. Он прижимает ладонь к глазам, выдавливая первые горячие слезы.              Минуты, которые тянутся, кажутся часами, но наконец пара доедает десерты и уходит. Роди вручает им счет, общая сумма которого меньше, чем ожидалось.       Эти гребаные богачи и их игра во власть. Им жаль его, не так ли? Этот человек вел себя так, как ему заблагорассудится, и оставил ему чертову кучу чаевых, лишь бы не извиняться, потому что, если ты дашь ему деньги, ты можешь делать с ним все, что захочешь, как будто он—       Он засовывает свои чувства вместе с наличными в кассу, натягивая кривую улыбку из глубины своей груди, когда клиенты уходят. Наконец—то - он хочет рухнуть на пол — но сначала он должен убрать со стола.       По крайней мере, ему больше не нужно, блядь, улыбаться. Он складывает тарелки в стопку; они тяжелее, чем обычно, потому что у этой конкретной пары была странная привычка оставлять половину своей предыдущей порции перед следующим блюдом. Что, конечно, означало выброс большого количества съестного в мусорное ведро.              Он стоит над мусором на кухне, старательно соскребая вилкой остатки еды. Они отвратительно шлепаются в пакет один за другим, пока он смотрит на беспорядок. Теперь его действительно тошнит, но он слишком устал, чтобы даже попытаться что-то сделать.              Почему?        Горькие чувства снова вскипают в нем, натягивая струны его сердца, пульсируя в венах. Не смей, блядь, плакать, ты, жалкий кусок дерьма. Это просто пустяк. Это пустяк. Другой голос говорит, здесь больше никого нет. Плачь сколько хочешь, ты, большой ребенок. Все повара разошлись по домам, а Винсент курит в своем кабинете. На улице темно, никто не будет подглядывать за ним. Ты мужчина. Держи себя в руках. Из-за этого не стоит плакать. Какого черта такая красивая женщина водится с таким мудаком, как этот? “Черт”, - говорит он вслух. Царапая тарелку вилкой. Что такого есть в этом посетителе, что заставляет Роди чувствовать себя некомфортно? Что-то о стоимости. Что-то о привязанности. Что-то о любви? Что-то о том, что ты этого заслуживаешь. Что-то о цене любви и о том, что он не может себе этого позволить. “Черт”, - повторяет он громче. Царапины на тарелке становятся глубже и заметнее. Подарки, подарки, подарки. Одни лишь гребаные подарки. Это все что я могу ей дать. Как я могу показать ей, насколько я замечательный, и как много я могу ей дать. Он был неисправимым эгоистом и несчастен из-за этого. И теперь, из-за того, что Роди несчастен, он принимал ужасные решения. “Роди, мне нужно с тобой поговорить”. Голос пугает его; тарелка выскальзывает у него из рук и с громким треском падает на пол. Осколки фарфора устилают пол у его ног под мусорным ведром. Его лицо горит от унижения, слезы грозят пролиться. “Черт, мне очень жаль. Я уберу это, сейчас вернусь”. Черт, голос Роди дрожит. Он явно вот-вот заплачет. Шаги становятся громче, когда Винсент идет к Роди через всю кухню. Его глаза сосредоточены на осколках тарелки, не смея поднять взгляд. Черт, на этот раз у него точно получилось. Его руки дрожат, когда он подбирает осколки с пола. Его пальцы напрягаются, вдавливая осколки и окрашивая фарфор в красный цвет. Он смутно осознает, что это его кровь. “Роди? Роди, прекрати, я сам все сделаю”. Голос Винсента вернулся к нормальной, невозмутимости, как обычно. Ни намека на искреннюю заботу, ни капли вежливости. Ни одна эмоция не выдана. “Иди посиди в моем кабинете”. “Нет!” У него вырывается крик, громче, чем они оба ожидали. Секунды тишины. Винсент делает шаг назад. “Я сам справлюсь — позволь мне сделать это, пожалуйста...” Его кривое отражение в жемчужно-белом осколке трогательно смотрит на него в ответ. Он сжимает его сильнее, и тот дрожит в его пальцах. Его руки покалывает. “Позволь мне помочь ...” Краем глаза он наблюдает, как ботинки Винсента стоят неподвижно. “... Поступай как знаешь”. Винсент уходит, его шаги похожи на глухие удары по черепу, пока он не слышит щелчок закрывающейся двери кабинета. Роди опускается на колени у мусорного бака, уткнувшись головой в колени, и прерывисто выдыхает. Его руки в крови, они слишком онемели, чтобы чувствовать сколько-нибудь ощутимую боль. Он спокойно подбирает остальные осколки большего размера, с громким стуком бросая их в другой мусорный контейнер. Точно; нужно убрать осколки поменьше. Ему наверное стоит взять для этого метлу. Его руки, в крови, изрезанные мелкими царапинами, мало что смогут сделать. В углу есть метла; он воспользуется ею, чтобы подмести мельчайшие фарфоровые осколки в контейнер. Он так, сильно устал. Что-то темное и похожее на грязь плавает в глубине его груди, наполняя его непонятной болью. Это ощущение давит на живот, вызывая тошноту. Его вены набухли от страха, череп наполнен невыносимым жаром. Это был всего лишь один грубый клиент. Он не должен так себя чувствовать. Это не настоящее объяснение тяжести его тела или его дрожащих от слез век. Он отталкивается от пола, слегка пошатываясь, выпрямляется. Мир вокруг него вращается, когда кровь отливает от его ног, он хватается за кухонные стойки позади себя, чтобы не упасть. Метла и совок для мусора падают на пол с деревянным стуком, когда он сглатывает изжогу. Когда он стал таким чувствительным? Дверь в офис Винсента холодная и внушительная, как и все остальное в нем. Он направляется к ней. Дверь открывается с легким скрипом. Он не утруждает себя тем, чтобы посмотреть Винсенту в глаза, и, кроме того, мужчина, вероятно, все еще читает эти чертовы обзоры ресторанов. Вопреки своему предположению, Винсент отрывает взгляд от своей работы. “Ты уже прибрался? Покажи мне свои руки”. Роди натыкается на кресло для гостей на колесиках, слегка проезжая по ковру. “Забудь об этом, я ... я все прибрал”, — он прижимает руки к основанию стула, не обращая внимания на то, как от порезов по руке разливается жжение. “О чем ты хотел поговорить? Это тот клиент? Послушай, я действительно устал, это больше не повторится, я ...” “Забудь о нем”, - обрывает его Винсент, слегка раздраженным тоном, - “У тебя такой расстроенный голос.… Он действительно так сильно повлиял на тебя?" - Спросил Винсент. "Я не хочу, чтобы ты так думал". У него перехватывает дыхание, когда он пытается скрыть, как дрожат его губы. Он старается не закрывать веки, чтобы они не выдавили скопившиеся там слезы. Его кожа горит. “Нет. Нет, он не ...” - выдыхает он, отводя взгляд. “Я не чувствую ... ну, ты знаешь такие дни”. Его голос низкий и надломленный, когда он произносит эти слова, как будто он признается в совершении преступления. Он опускает взгляд — слезы собираются в уголках его глаз. Он чувствует, как они начинают скатываться, падать ему на колени, на руки, соленость слегка обжигает порезы. Он серьезно плакал перед своим боссом, потому что клиент был груб с ним? Это я такой? Думает он, крепче сжимая руками ткань брюк. Это все, что нужно, чтобы я сломался? “Боже”, - говорит он, в основном самому себе, в отчаянии прижимая запястья к глазам, - “Мне так жаль, черт возьми, я не знаю, что со мной не так ...” “... Дать салфетку?” Винсент спрашивает бездушно. Он снова ведет себя мило — лучше, чем заслуживает Роди, лучше, чем обычное отношение Винсента к Роди. “Не надо мне этой— хуйни — не смей жалеть меня, придурок, - он дрожит, - вы, богатые ублюдки, и ваша жалость”. Винсент встает, стул отъезжает от него, когда он обходит стол. “Хорошо, тогда чего ты от меня хочешь?” Роди не отвечает. Он просто опускает взгляд, когда в поле его зрения появляются знакомые ботинки Винсента. Рука протягивается, чтобы заправить прядь непокорных волос Роди за ухо, когда Винсент опускается перед ним на колени. Холодное прикосновение к его горячей, заплаканной щеке заставляет его вздрогнуть. Другая рука Винсента надавливает на внешнюю часть бедра Роди, из-за чего у него перехватывает дыхание. Расстояние между их лицами сокращается, когда Винсент наклоняется для поцелуя; Роди позволяет ему, всхлипывая в рот другому мужчине, когда стены в его сердце начинают рушиться. Он смотрит своему боссу в глаза. Они глубоко бесчувственны — он такой же потерянный, как и Роди. Винсент без слов открывает коробку с бинтами, готовый перевязать раны своего сотрудника. Поэтому он удивлен, когда Роди с мольбой в глазах тычет ему в лицо окровавленной рукой. “Ты… тебе нравится это, не так ли?.. Винсент честно спрашивает: “Пожалуйста. Возьми у меня ”. “Что?” “Я хочу, чтобы ты взял у меня, Винс”, - лицо Роди краснеет от слез, - “Я хочу угодить кому—нибудь, кому угодно...” Теплое дыхание Винсента исчезает на его дрожащей ладони. “Хорошо”, - шепчет он, беря Роди за запястье. Он проводит языком по порезам, слизывая алую жидкость. Кровь размазывается по его губам. Они уродливые, малинового оттенка, и вязкость вина столетней выдержки. Винсент не может попробовать, но он знает, что теоретически оно должно быть металлическим и пикантным, в нос ему бьет запах железа. “Хах”, - задыхается он, чувствуя, как жжение от зализываемых ран проникает в ладони. “Черт возьми, я ... Винс, я не знаю, чего я хочу и что собираюсь делать. Я бесполезен, и меня пугает, насколько мало меня все волнует.” “Ммм”, - равнодушно бормочет Винсент, слизывая кровь языком. “Чего ты хочешь — цели? Ты хочешь дисциплины?” “Я—” Заминка в дыхании, его кровь стынет в жилах, “То что ты можешь мне дать— это использование меня, тобой. Притворись, что я твоя гребаная домашняя собачка, как обычно, ублюдок. Мне это нужно сейчас, чертовски сильно —” Винсент останавливается. “Скажи мне ясно. Чего ты хочешь?” “Черт возьми, мне нужно, чтобы ты прикоснулся ко мне, пожалуйста; пожалуйста дай мне почувствовать себя полезным. Используй меня, как тебе заблагорассудится, хорошо—?” Затем, даже не отрываясь, Винсент берет Роди сзади за талию, поднимая его тело со стула на жесткий стол из красного дерева. Их губы отчаянно переплетаются, каждый ненасытно впивается в жар другого, когда влажные прерывистые стоны заполняют влажное пространство между ними. Роди на вкус ни на что не похож. Винсент на вкус как мокрый пепел. Они продолжают прикасаться, кусать и чувствовать, как раненые дикие животные, зализывающие горькие раны друг друга. Все еще с закрытыми глазами Винсент кладет руку на стол, чтобы расчистить место на своем столе, смахивая бумаги на пол и прижимая Роди спиной к дереву. Их губы, наконец, на мгновение разъединяются, их соединяет влажная дорожка. “Роди, я...” — задыхаясь, признается он, - “Ты мне нужен. Ты все еще полезен мне, так что...” Чего он не говорит, так это того что, мне нужна твоя кровь. Мне нужно твое сердцебиение. Мне нужно твое сердце. Мне нужно поглотить каждый дюйм тебя, чтобы я мог чувствовать себя цельным. “Да”, - стонет Роди, когда ему вдавливают коленом в промежность, “пожалуйста, пожалуйста ...” Зубы впиваются в нежные, израненные губы. Руки расстегивают потертый кожаный ремень на талии Роди. Лбы бесцеремонно соприкасаются. Винсент заглядывает в затуманенные слезами глаза Роди, пытаясь уловить в нем ту печаль, которая обычно скрывается за застенчивыми улыбками и дерзкими словами. Проявляя инициативу, Роди использует собственные ноги, чтобы спустить брюки до конца. Колено Винсента толкается вверх и упирается в выпуклость между его бедрами, мягкую, выпирающие на нижнем белье. Ткань разглаживается от напряжения, когда у него вырывается тихий стон, горячая дрожь пробегает по его телу. Язык скользит по скуле Роди, резко вытирая слезы. Он размазывает обжигающую жидкость по его щеке, отчего его лицо становится лоснящимся. Плевок обрамляет его жалкое выражение лица. Поглоти. Поглоти его печаль — сделай ее частью себя. Его колено продолжает тереться о нежную выпуклость Роди. Он отчаянно дрожит, стон срывается с его губ вместе с теплым дыханием. Дрожа, он сильнее прижимается к теплу Винсента, отчаянно нуждаясь в прикосновении. “Не растягивай меня. Сделай так, чтобы было больно, сделай мне больно — пожалуйста”. Дрожащий голос Роди вырывается из него в жалкой просьбе; нуждающийся. “Это... это сделает тебя счастливым?” Винсент размазывает капельку слюны по нижней губе, глядя сверху вниз на своего подчиненного. Он знает ответ; это "нет", но их соглашение все равно никогда не было сопряженно с счастьем. Их роль в жизни друг друга заключается в том, чтобы дарить ощущения; физическое объяснение живому ужасу. Винсент соглашается на просьбу, хватая Роди за оба запястья и ударяя ими по твердому дереву, каждое по обе стороны от его шеи. Крик боли вырывается из его горла при ударе, руки покалывает, когда боль от толчков проходят через него. Без подвижности рук в качестве рычага Роди не может ответить взаимностью на растирание промежности, заставляя его ныть еще сильнее, поскольку в него постоянно врезаются коленями. “Ви, Винс —” “Не двигайся”. Его тон смертельно суров, отчего Роди горит желанием услужить, когда он замирает; только подергивается в бедрах, когда Винсент нажимает особенно сильно. Он трогательно наблюдает, как Винсент затягивает ослабленный галстук, затягивая его вокруг шеи и сдавливая горло. Роди издает сдавленный стон, запрокидывая голову, чтобы посмотреть в потолок. Его ноги закинуты на плечи Винсента в компрометирующей позе, пальцы грубо цепляются за пояс его нижнего белья и тянут вниз. Обнаженный член висит наполовину возбужденный, одновременно нетерпеливый и несчастный в своей позе. Они встречаются взглядами, полузакрытые глаза Роди смотрят в глаза Винсенту. “Посмотри на меня”, - требует он. “Да,” - скулит он, желая, чтобы им командовали. “Тебе нравится, когда тебе причиняют боль”. “Мне это нужно сейчас больше всего”, - подтверждает он. “Тебе нравится, когда тебя используют, — говорит Винсент, “ превращают в ничто под чьими-то прикосновениями”. “Черт”, - стонет он, бессмысленно возбуждаясь от этих слов, когда Винсент резко хватает его за член. “Тебе нравится подчиняться, не так ли? Ведешь себя как шлюха, потому что веришь, нет, ты знаешь, что никогда не достигнешь ничего другим путем. Потому что некомпетентность - это твое обычное состояние; потому что ты находишь утешение в своей бесполезности. Тебе нравится, когда тебе причиняют боль, потому что тебе нравится, когда о тебе не заботятся. ” “Да, это правда, все это правда”, - хнычет он, ощущая головку члена Винсента, упирающийся в его вход. Он все еще немного мягкий после вчерашней ночи, в основном напряженный; он готов для хорошего траха. Рука тянется к его рту, разжимая губы и отводя их в сторону. Он входит. “Плюнь”, - говорит Винсент, давая возможность Роди пустить слюну в сложенную чашечкой ладонь. Медленно, влажная слюна вытекает из него, когда он трогательно пускает слюну вокруг пальцев Винсента. Когда они становятся достаточно покрытыми и скользкими, он убирает пальцы и вдавливает их в узкую дырочку Роди. “Я не хочу быть подготовленным,” Роди повторяет, губы красные и распухшие: “я хочу, чтобы ты использовал меня.” Роди дрожит вокруг пальцев Винсента. Он красный и гладкий от натяжения. Винсент сгибает пальцы, ударяя по точке на внутренних стенках, которую они оба слишком хорошо знают. Ощущение от прикосновений, по его простате, посылает волну за волной удовольствия по его телу, сладкие прерывистые стоны вырываются из него. Его звуки запечатлены во рту Винсента, когда он наклоняется, прижимаясь губами к отвратительно рту Роди на котором размазно все подряд. Он рыдает в поцелуй, глаза стекленеют от возбужденного безразличия. « Перестань », — шепчет ему Роди, — «ты слишком нежен, я хочу, чтобы ты…» «Я тебя услышал», — шепчет Винсент, резко выдергивая пальцы. «Я просто не хочу, чтобы ты порвался. Тогда это станет проблемой для обоих, ясно?». Прежде чем другой успевает ответить, его прерывает резкий толчок члена в его вход. Сдавленный крик вырывается из его горла, когда при очередном толчке, чужеродный орган бесконечно трётся о его простату. Ощущения заставляют его инстинктивно выгнуть спину, паника подавляет его мысли. Он подпрыгивает от боли и удовольствия, резко хватая Винсента за плечи для опоры. Вульгарные, мокрые шлепки, когда его задницу трахают, наполняют его уши звуками, Винсент отвечает на яростные царапины ногтями. «Ч-черт, да —» это было то, что он искал. Растяжение и боль от движения, острое жжение ногтей, царапающих его атласную униформу, унижение от того, что его низвели до уровня игрушки для чьего-то развлечения. Зубы впиваются в его губы, медный привкус крови наполняет его рот, а приглушенные стоны наполняют воздух между ними. Он резко моргает, выдавливая горячие слезы, которые обжигают его кожу, стекая по его щекам. «Посмотри, в каком ты отчаянии», — комментирует Винсент с затаенным благоговением, наслаждаясь тем, как руки Роди цепляются за его худое тело изо всех сил. Я ли сохраняю твое здравомыслие? Я тебе нужен? Я ли якорь для твоего отвращения к себе? Мысли бушуют в его голове, опьяненные силой пребывания глубоко внутри его музы. Все это просто превосходно; его пылкая, почти безумная страсть ко всем, кроме себя. Нежность его тела — всего лишь бонус к его патологической привлекательности. Каждый момент — это столкновение сил: с одной стороны мучительная ненависть к себе, с другой страсть наполненная страхом. Винсент трогае член другого, яростно дроча сухой рукой. Из него вырывается сдавленный крик, трение невыносимо. Он впивается зубами в Винсента в отчаянной попытке выровнять ощущения. Что-то горячее покалывает под его кожей, когда ощущения страданий в его груди становится не выносимым. Это заставляет его сжиматься внутри, внутренности болят и в синяках от таких действий. И, о Боже, вот правда — вот кто он . «Отстань от меня», — шипит он хрипло. Винсент останавливается без слов, вытаскивая. Он смотрит вниз на Роди в его объятиях, он дрожит. "Ты плачешь?" «Нет», — отвечает он. Это правда. «Я зол . Я зол на себя». Мужчина моргает. Член Роди быстро становится мягким— он выглядит комично жалким, вялым и безжизненным между их двумя сплетенными телами. Среди всего этого отчаянного трения можно было бы предположить, что он просто импотент. «Я знаю. Но ты слишком слаб, чтобы причинить себе боль, и именно поэтому ты приходишь ко мне». Тихое всхлипывание. «Почему ты остановился?» «Ты мне сказал. Ты хотел, чтобы я это сделал». «Ну, я хочу, чтобы тебе было наплевать на то, чего хочу я». «Вот почему мы не идем дальше», — заключает Винсент, переводя дух. Он чувствует на себе усталый взгляд, обиженный взгляд, пока подбирает штаны. «Иди домой, Роди. Я не буду помогать тебе в этом, что бы это ни было». Никто из них не смотрит друг на друга. «Пошел ты на хуй».