Так выглядит лучше [ПЕРЕПИСЫВАЕТЬСЯ]

На следующий день они об этом не говорят. «Оно», о котором идет речь, — вспышка Роди, то, как он внезапно заплакал, не зная, куда себя деть, кроме лишенных любви рук Винсента. Одна из особенностей их отношений заключается в том, что они не слишком вмешиваются в жизнь друг друга. Когда ты например формально с кем-то связан, скажем; муж и жена, парень и девушка — черт возьми, даже если они считали друг друга просто друзьями — всегда, всегда чувствовалась небольшая степень обязательства просто рассказать им все. То, что тебе там нравится и что ты любишь. И вещи, которые тебя беспокоят. Винсента успокаивает то, что ему никогда не придется рассказывать Роди слишком много о себе. О его прошлом, о его семье, о том, как он к нему относится. На самом деле он не в долгу перед ним так же, как если бы он отдал свое сердце любовнику. Он знает, что такие отношения не редкость, особенно среди других мужчин, которых он встречал на протяжении своей жизни. Тем не менее, большинство этих других мужчин, по большей части, дружат с людьми, с которыми они и трахаются — секс предназначен для того, чтобы сближать людей, во всяком случае. Однако когда дело доходит до них, всякий раз, когда они трахаются ради удовольствия, между ними открывается странная дистанция, которая становится все шире, как невысказанные слова, висящие в воздухе. Что у тебя на уме? Почему ты сегодня расстроился? Кто мы? Один из них сказал бы: «Я хочу умереть сегодня». «Извини. Я ничего не могу для тебя там сделать. Но могу ли я заставить тебя страдать час или два? «Пожалуйста.» Никаких вопросов не будет задано. Безвоздмездно. Никакого неловкого утра. Никаких разговоров о том, каковы их чувства. Даже не о том, каким был секс, потому что они знают ответ: это было ужасно. Они ненавидят это. Им это было нужно. В конце концов, даже если бы они не рвали друг другу глотки и не кусали губы друг друга в качестве жалкой замены самоуничтожения, они все равно не попытались бы открыться друг другу. «Это не так уж и плохо», — думает Винсент. По крайней мере, с Роди ему не нужно притворяться, что он заботится о нем, потому что Роди никогда не говорит о себе. Конечно, в первые несколько недель, когда они встретились, когда он все еще был одержим Манон, он не мог молчать о ней. То, что ей нравилось, то, что она любила. Вещи, которые ее беспокоили. Однако после той ужасной ночи, когда было слишком много выпивки и самого жалкого оправдания секса, он остановился. Почти за одну ночь он перешел от слова «моя девушка» к слову «Манон» и ни разу не оглянулся назад. Как будто алкоголь настолько опьянил его, что его мозг перезагрузился, и он понял, что она действительно ушла навсегда. Но даже тогда, даже когда он все еще цеплялся за этот маленький проблеск надежды, Роди никогда, ни разу не говорил о себе. Поскольку он человек, который хранит свое сердце на ладони, довольно легко увидеть вещи, которые делают его счастливым, и вещи, которые делают его неуверенным в себе. Он прямолинейный и честный: если ему что-то нравится, если он что-то ненавидит, он ясно даст это понять. Хотя это не значит, что он иногда не заставляет Винсента гадать. На самом деле это трагический и комедийный цикл. Тот, в котором они безнадежно застряли. На следующее утро Винсент бросает ему завернутую в тряпку кучу льда, чтобы уменьшить отек вокруг глаз, вызванный плачем. Не потому, что его это волнует, а потому, что это будет выглядеть неприглядно для клиентов. Винсент заботится о своем ресторане, о своей кухне, о своей квартире, о том, как поддерживать внешний вид. Но ему плевать на Роди. Остальная часть дня проходит без происшествий. Есть один или два клиента, которые требуют встречи с менеджером, есть один клиент, который жалуется Роди в лицо на то, какой он дерзкий и непрофессиональный, и он роняет только одну тарелку. Прежде чем он это осознает, снова наступает вечер, и все су-шефы разъезжаются по домам, к своим семьям. Как всегда, Роди подметает после закрытия, довольно поверхностно протирая столы. Винсент прислоняется к двери своего офиса, наблюдая, как Роди работает, и формально холодно сообщает ему о предстоящем светском мероприятии, на которое его пригласили в Страсбурге. «Свадьба бывшего одноклассника», — объясняет Винсент. Так получилось, что невесте тогда очень понравились его блюда, она услышала о его успехе в Париже и пригласила его обслуживать мероприятие на этой неделе. «Ладно, это мило и все такое, но как насчет ресторана?» — спрашивает Роди, прислоняя метлу и совок к стене. «О чем ты? Нам просто придется временно закрыться», — отвечает Винсент, скрестив руки на груди. — «Мне не нравится идея посещать светские мероприятия, но мои отношения с невестой настолько сердечны, что для меня было бы странно отказаться». — «Ух ты», — говорит Роди, несколько удивленный, — «я не знал, что ты способен заводить друзей.» На лице Винсента мелькает вспышка раздражения. — «Ну ка, повторишь ещё раз?» Роди сглатывает и молчит, делая вид, что сосредоточен на уборке. Винсент вздыхает и решает не продолжать настаивать на этом вопросе. — «В любом случае, ты пойдешь со мной.» «…Э? Почему?!» «Что ты имеешь в виду, почему», — усмехается Винсент, — «Мне нужен кто-то, кто будет управлять другими частями свадьбы, когда мы туда доберёмся». Роди не может сдержать отвисшую челюсть: «…Ты хочешь, чтобы я организовал свадьбу ?! » «Это легкая работа», — успокаивает он, моргая, его глаза пересыхают после рабочего дня. «Все, что вам нужно сделать, это проконтролировать сервировку за столом и убедиться, что все в порядке. Плюс официанты, выделенные в отеле, будут компетентнее тебя. Тебе так же не придется много делать, и ты даже сможешь у них поучиться чему-то. Мне также было бы полезно, чтобы менеджером был кто-то, кто уже работал со мной в прошлом». «Н… но…» Роди бормочет, пытаясь найти в этом разумный аргумент. Возможно, он попадет в аварию или простудится, но, зная иммунную систему своего тела и практически несуществующую историю болезни, он, вероятно, выздоровеет прямо до того, как придет время уходить. — А что, если я откажусь идти? «Я не могу заставить тебя что-либо делать», — постулирует Винсент, пожимая плечами. «Но я обязан сообщить тебе, что будет сложно найти другую работу, готовую принять кого-то, у кого двадцать девять рабочих мест в сфере услуг сверх в течение семи лет в вашем резюме». «…Я тебя ненавижу.» «Я знаю.»       

––––––––––––

      Роди никогда не был в командировке. Частые командировки вовсе не входят в число преимуществ работы в сфере общепита. В любом случае, он никогда не удерживался на работе достаточно долго, чтобы его пригласили на нее. Тем не менее, Роди — один из лучших кандидатов на работу с частыми поездками; из-за отсутствия у него связей с другими людьми, которые будут скучать по нему. Он не живет с семьей, не часто им звонит — если бы он уехал на месяц-два в другую страну, они бы не узнали. Наверное, им все равно, думает он.       Две недели пролетают в мгновение ока, и настало утро отъезда. В середине декабря, когда стало слишком холодно, чтобы выходить на улицу без полного зимнего защитного комплекта; толстый шерстяной свитер, пуховое пальто, шарф и шапка.       Утро начинается с того, что Роди смотрит на свой маленький потертый зеленый чемоданчик и задается вопросом, не слишком ли много две пары брюк для пятидневной поездки. После долгих размышлений он приходит к выводу, что все в порядке, хотя и немного чрезмерно. В конце концов, это пятизвездочный отель и официальное мероприятие; на этой неделе он позволит себе быть немного более экстравагантным.       В конце концов он совершенно забывает о том, чтобы принести свой билет, что приводит к жесткой лекции Винсента Роди… вздох и получасовой панической беготне от вокзала до дома, а затем обратно на вокзал. К счастью для него, он успевает вовремя.       — «Господи, наконец …» — шипит Винсент, глядя сквозь тонкую линзу очков на свои часы на черном кожаном ремешке. Он уже устроился на своем месте у окна в поезде и читал информационный бюллетень под названием «Мордант», в этом выпуске был «Объективный обзор Guele de Saturne».Роди занимает свободное место рядом с ним в проходе, слегка запыхавшись от столь быстрого бега, и опускается на плюшевые зеленые подушки.       — «Мне… очень жаль», — задыхается он, вытирая лицо от холодного пота. — «Эм. Билет был у меня в кармане».       Винсент со вздохом закатывает глаза. — Полагаю, вовремя. Мы собираемся отправиться в путь, — он откидывается на спинку стула, поднося страницы к своим близоруким глазам. — «Я бы сказал, чтобы это не повторилось, но, зная тебя, это будет довольно большая просьба. По звонку колокола и пронзительному объявлению кондуктора поезд отправляется в пятичасовое путешествие на восток, в Страсбург. Роди вглядывается между лицом Винсента и газетой, наблюдая, как город начинает удаляться, пыхтение колес поезда глухо раздается по всему металлическому поезду, словно кровь пульсирует по человеческому телу. Он не часто ездит на поездах — был период в его жизни, когда он встречался с девушкой из Бордо, но это уже другая история, о которой он не очень хочет вспоминать, — вот этот опыт; катарсис наблюдения за тем, как пейзаж его дома и вся жизнь медленно ускользают от него, - это новинка. Некоторое время он смотрит на улицу, размышляя, стоит ли ему попросить Винсента сменить место, поскольку он не сосредотачивается на пейзаже, несмотря на то, что сидит прямо у окна. Он наблюдает, как холодная городская жизнь позднего утра растворяется в редких пригородах, смеси елей, сосен и мертвых деревьев, украшающих ландшафт домов своим сухим, но прекрасным присутствием. Это прекрасное, утешительное и безопасное чувство. Тепло нагретого поезда, а также возможность увидеть признаки зимнего сезона, окрашивающего Париж в середине декабря. Он представляет мягкие снежинки на своей коже, как в детстве пытался поймать одну из них языком. Как ни странно, он до сих пор это делает. Однако в этом году он даже не думал об этом. — «Ты можешь перестать на меня смотреть?» Роди выходит из транса, вызванного осмотром достопримечательностей, и быстро моргает, глядя на своего босса. Винсент пристально смотрит на него краем глаза, лицо все еще сосредоточено на той же странице обзоров, с которой он начал. «Я не смотрю на тебя. Я смотрю в окно. Тебе тоже следует это сделать. Я очень сомневаюсь, что в этом обзоре есть что-то, чего вы еще не слышали». Роди не слишком хорошо видит статью, но может разобрать некоторые слова; «сделано без любви» и «непрофессионально». — Это то что обо мне говорит?» «……Нет.» «Снова? В наши дни никто не ценит хорошее обслуживание». — «Думаю, нет.» Винсент едва бросает взгляд на улицу, а затем тут же возвращается к перечитыванию своего информационного бюллетеня в энный раз: «Я не понимаю того, что вы видите, глядя на улицу. Это Париж, — говорит он, глубже погружаясь в свой черный бушлат. — Ты не часто ездишь на поездах? «Нет, Винсент , я не часто езжу на поездах. Зачем мне часто ездить на поездах ? » — Может, навестить семью? При этом у него перехватывает горло. — Нет, они… — он кашляет, — они… живут в Париже. Но в пригороде». Винсент вознаграждает эту информацию совершенно равнодушным мычанием: «Я этого не знал». Роди на мгновение закрывает рот, не в силах продолжать наслаждаться видом после того, как его так грубо прервал босс. Он кладет руки на колени, сжимая их вместе. «А вы?» — спрашивает он, скользя глазами по боковому профилю Винсента на фоне пролетающего пейзажа. — А как насчет твоей семьи? Он не упускает из виду, как на лице Винсента вспыхивает вспышка раздражения, прежде чем положить информационный бюллетень себе на колени. В атмосфере возникает неуверенная пауза, когда Винсент медленно поворачивается к нему лицом, выражение которого несколько скрывается собственным отражением Роди в его очках. Внезапно рука Винсента тянется вниз и резко нажимает на верхнюю часть бедра Роди. Внезапное прикосновение заставляет Роди инстинктивно вздрогнуть. — Что за… — он бросает острый взгляд на Винсента, его голос переходит в шепот. — Эй, мы на публике, понимаешь? Брови Винсента хмурятся, его явно разозленный и разгневанный взгляд направлен на Роди. Острая боль пронзает бедро Роди, когда Винсент сильно сжимает кожу под брюками большим и указательным пальцами. «Я видел фотографию — в твоем офисе», — говорит Роди, стараясь не сосредотачиваться на резком ущемлении. — «Твои родители? Ребята, вы, должно быть, близки, если у тебя есть их фотография. Ногти Винсента впиваются в ткань, сильнее впиваясь в кожу Роди. «Ты действительно становишься храбрым, Ламори. Задавать так много вопросов…» «Мы провели много времени вместе, не так ли? Мне просто кажется странным, что я их вообще не встречал и не слышал, как ты о них говоришь — ах, черт… При этом Винсент убирает руку, снова обращая внимание на информационный бюллетень. «…Это мои родители. Они вырастили меня. Мы не близки. Конец дискуссии.» На этом они заканчивают. В конце концов, за Винсентом всегда остается последний звонок. Роди думает, что, возможно, было бы лучше полностью забыть то, что только что сказал Винсент, и последствия того, что он только что признал. Он пытается перефокусировать свое внимание на проносящихся мимо пейзажах, на пригородах, исчезающих в пышной зелени сельской местности, но это становится все труднее. Боль в верхней части бедра все еще свежа. Оно задерживается, отвлекает его, пронзает его сознание, болезненные толчки все еще пульсируют в нем от того, что его кожу так сильно сжали. Здесь, в этом поезде, среди сотен других пассажиров, живущих своей жизнью, они почти как нормальные люди. Как друзья. Он это знает. Но что-то глубоко внутри него подсказывает ему: что, если бы все в этом поезде знали? Знаи, насколько они отвратительны были эти двое, жар сплетался почти каждую ночь, отчаянные, жаждущие и нуждающиеся, постыдные, ужасные, лишенные любви. Должно быть, в них двоих что-то фундаментально не так, что делает их такими – что-то, что заставляет их желать такого пустого прикосновения, наполненного грехом, и что что-то может быть просто осязаемым и видимым из внешнего мира, позволяя всем видеть его ради чего-то. Он действительно — гротескный, грешный — Ему не помогает то, что боль в бедре доходит до него. — …Хотел бы я знать о тебе больше, — Роди нарушает тишину, его голос едва слышен. — Наверное, я бы все время не чувствовал себя дерьмом. «Приносит ли тебе знание обо мне какое-то удовлетворение?» «…Мне бы хотя бы знать, что думает человек, которого я трахаю ». В последний момент голос Роди звучит довольно громко. Нарочно он это сделал или нет, даже он не знает. — Заткнись, — шипит Винсент в ответ, раздраженно нахмурив брови и опуская руку, чтобы еще раз ущипнуть Роди. — Мы на публике . «Сделай это, жалкий ублюдок». Это приглашение. Роди поерзает на своем месте, вытянув уши и прислушиваясь к тому, что Винсент скажет дальше. Проходит несколько секунд молчания, человек в очках ни разу не оторвал глаз от газеты. Роди ничего не говорит, только скрывает свое все более возбужденное выражение тыльной стороной запястья и с нетерпением смотрит на другого мужчину. Наконец, после некоторого общего напряжения, Винсент засовывает информационный бюллетень в карман сиденья перед собой. Из его кармана вытаскивается пачка сигарет, он подбрасывает ее вверх, чтобы вытащить одну и положить себе в руку. Затем он встает. Его тело в сочетании с большим зимним пальто блокирует узкую тропу, наклоняясь к Роди. Его колено ударяется о сиденье между ног Роди, ни разу не касаясь его. — Тогда встретимся в ванной, через десять минут, — шепчет он Роди на ухо, вызывая у Роди дрожь. Боже. Интимный, близкий голос вызывает вспышку возбуждения в нижней половине Роди, заставляя его снова поерзать на своем месте; одетые бедра трутся друг о друга, пытаясь создать хоть какое-то подобие тепла между его ногами. Волна жара начинает пульсировать по его коже, сердце бьется быстрее и теплее, тело горит, а время замедляется. Краем глаза он наблюдает, как Винсент отстраняется, выходит из прохода с сиденьями, а затем небрежно бредет по застеленному коврами коридору в направлении ближайшей ванной. Роди прижимает самую твердую часть ладони к лицу, пытаясь помассировать лицо от стыда и смущения, разгорающихся на его лице. Это глупо, думает он, это глупо, и извращенно, и безрассудно, и жалко, и постыдно. Он думает, но не чувствует этого, по-настоящему. Почему я не отказался? Мы в движущемся поезде? Ты серьёзно изголодался по этим прикосновениям? Ответ — да, и все попытки оправдать собственное безрассудство по отношению к самому себе заканчиваются еще большим позором. Следующие несколько минут тянутся до бешенства медленно. Поначалу это вполне терпимо. Все, что ему нужно сделать, это притвориться, что он смотрит в окно на очень красивый пейзаж… невероятно ярких зеленых полей. Разве это не должно выглядеть более мертвым? Больше похоже на серовато-мутную крокодиловую зелень зимнего сезона? Возможно, это потому, что в это области больше света. Это глупая мысль, но, по крайней мере, она отвлекает его от обратного отсчета в голове. На сто второй секунде его прерывает светлокожая проводница со светлыми волосами, которая спрашивает его, не хочет ли он или джентльмен, сидевший рядом с ним, выпить или перекусить. «О, э… нет…» — отвечает он, ошеломленный внезапным взаимодействием, отвлеченность которого безнадежно очевидна, — «Мы не, гм, мы не… голодны». Как только она уходит, улыбка ее ярко-красной помады остается пятном в его памяти, тяжелый стук высоких каблуков исчезает по ковру, и он больше не может перефокусировать свое внимание на пейзаж за окном. Сколько времени прошло, пока он разговаривал с этой женщиной? Десять секунд? Тридцать? Минута? Он надеется, что это нечто большее. Он никогда не умел угадывать время. Проходит еще один период тишины, наполненный ничем, кроме слишком громкого пыхтения колес по металлическим путям. Легкая, постоянная вибрация поезда лишь усиливает сдерживаемое чувство напряжения в венах, в животе. Поездка всегда была такой ухабистой? Поезд всегда был таким шумным? Он начинает думать обо всём, и в его душе нарастает томное разочарование. У меня всегда было такое сухое горло? Это начинаеи быть болезненным — время, прошедшее без прикосновений, без тепла другого человека рядом, затянулось на дольше, чем хотелось бы. Он скрещивает ноги, словно отказываясь думать о Винсенте больше, чем нужно. Что-то горячее бьется в его легких, неуловимое, неуловимое желание признания, взаимодействия. Пустое место рядом с ним кажется болезненно холодным, его слишком мало, его слишком мало. Нет никаких прикосновений к его руке, никакого тепла другого человека, в котором можно было бы найти утешение в этот холодный зимний день. Это было просто невероятно унизительно. Свернувшись калачиком, пытаясь как можно больше соприкоснуться с единственным источником тепла в комнате; с собой, стараясь не позволять внешнему миру трогать его больше, чем сейчас. Его вес на сиденье ощущается слишком тяжелым; он начинает потеть, отчаянно пытаясь думать о чем-нибудь кроме мужчины, терпеливо ожидающего его в ванной. Его внутренняя часть бедер начинает пульсировать от гнева, от потребности к прикосновениям, мозг затуманен мыслями о том, что Винсент мог бы сделать с ним. Возможно, ему все-таки стоило попросить у этого проводницы перекуса или воды. Горячий чай поможет ему вернуться на землю и разогреть тело вместо того, чтобы за него это делал другой человек. Это помогло бы ему сосредоточиться на чем-то другом, а не на боли в коже, на том, как она начинает казаться слишком тесной и зудящей, чтобы сдерживать ее. Это помогло бы ему забыть, как сильно ему нужно, чтобы к нему прикасались. Каждую небольшую тряску и вибрацию кареты он чувствует своим телом. Оно трется о его вены, вызывая дрожь по артериям. Он даже не осознает, что вспотел, пока не чувствует, как холодная влага скапливается у него на подбородке. Они на публике. Что, черт возьми, Винсент ему сделает? Что, если их поймают? Прошло десять минут, да? Он ловит себя на том, что думает об этом каждую секунду. Я не могу. Я не могу. Он встает. Он выходит из своего ряда отведенных сидений в застеленный ковром коридор вагона поезда, его горящие конечности кажутся слишком тяжелыми, и он сосредоточен только на том, чтобы добраться до двери в конце вагона. Он спотыкается по коридору, пытаясь не обращать внимания на ужасное напряжение между ногами. Большинство остальных пассажиров дремлют или перекусывают — они не смотрят на него, хотя он лишь бросает в их сторону беглые застенчивые взгляды. Что, если кто-нибудь узнает. Наконец он достигает двери в ванную. Он стоит перед дверью, сердцебиение колотится о его пылающую грудь, болея от ожидания. Мне… постучать? Нет. Если бы он ждал меня, он бы оставил дверь незапертой, верно? Что, если там есть кто-то еще? Это не та ванная? Он проглатывает мысль: я определенно видел, как он спускался сюда. Тук-тук. Никакого ответа. Он осторожно толкает незапертую дверь. — В… Винс? Винсент стоит перед ним, прислонившись к лакированным стенам из палисандра. Сигарета зажата между его пальцами, и он смотрит прямо на Роди, выдыхая клубок дыма. Дым постепенно рассеивается, наполняя воздух густым, туманным запахом. «Войдите.» Это инстинктивная реакция — то, как его сердце замирает при звуке его голоса. Он не знает, было ли это из-за страха, волнения или возбуждения. Он делает нерешительный шаг в ванную, закрывая за собой дверь. Услышав щелчок запирающейся двери, Винсент быстро приближается к Роди, его кожаные туфли совершенно бесшумно смотрятся на блестящей мраморной плитке пола. Комната маленькая — слишком маленькая, чтобы с комфортом разместиться вдвоем, что вынуждает их находиться в непосредственной близости, а жар тел настолько густой и томный, что им почти трудно дышать. Комната не только маленькая, но и душная. Здесь нет окон, о которых можно было бы говорить, и нечем проветривать маленькую комнату, кроме маленькой щели между дверью и полом, а это означает, что многолетний дым пассажиров просочился в каждую деталь мебели, наполняя комнату затхлым табачным ароматом. Они не соприкасаются; еще нет. Хоть комната и маленькая, их разделяет мучительное расстояние в два фута. «Прошло всего около пяти минут», — поддразнивает Винсент, стоя раздражающе далеко от Роди, — «Люди могут что-то заподозрить, если мы уйдем вместе слишком быстро». Роди заикается, изо всех сил пытаясь подобрать следующие несколько слов, в то время как Винсент прислоняется к каменной стойке раковины, глядя на него краем глаза через очки в темной оправе. «Я мог бы вернуться позже», — выдает он полусерьезно. «Что. Нет, ты идиот, — Винсент отталкивается от стойки и тушит сигарету в керамической пепельнице. Он делает несколько властных шагов по направлению к Роди, эффектно прижимая его к двери ванной и загоняя в угол. «Оставайся.» Роди прижимается спиной к двери ванной. Внезапно он чувствует себя немного небезопасно, словно добыча, прячущаяся от хищника, ни разу не отводя глаз от Винсента. «……Хорошо.» С этими словами Винсент поднимает покрытую шрамами руку, прижимает ее к щеке Роди, обхватывает его теплое лицо и притягивает к себе для глубокого поцелуя. Когда их губы встречаются, другая рука опускается к бедру Роди, встречается с его запястьем и твердо прижимается к двери. Их рты открываются, дыхание сбивается, и горячий воздух смешивается вокруг их языков, жар наполняет мозг Роди туманным возбуждением. Во рту Винсента — знакомый вкус — как мокрая пепельница, как горящая газета и табак, как ненависть, отвращение и все ужасное, что есть в человечестве. Поцелуй влажный и небрежный, полный отчаяния – губы скользкие и дергаются от похоти. Он едва может дышать; любые попытки вдоха пресекаются чужеродным языком, влажной губой, резким скрежетанием зубов. Его встречает только острый вкус и запах изо рта Винсента, сплевывая и глотая горячий воздух в отчаянии. Винсент на мгновение отстраняется, задыхаясь, прямо в губы Роди. Влажный след слюны соединяет их красные губы, блестящие и окрашенные горячим дыханием. Они снова сталкиваются друг с другом, покусывая и покусывая губы друг друга в коротких, нетерпеливых поцелуях с открытым ртом. «Гх!» Всхлип Роди от удивления, когда что-то внезапно прижалось к его промежности, прерывается языком, резко засунутым ему в горло. Колено оказалось между его ног, прижимаясь к его горячему телу, терясь о его нежную выпуклость, которая с каждой секундой становится все тверже. Звук шагов других пассажиров вверх и вниз по коридору стучит по голове Роди. Это глупо, снова думает он. Это ужасно, глупо, безрассудно и постыдно. Но я не хочу останавливаться. — Это то, — выдыхает Роди, задыхаясь между поцелуями, — что ты имел в виду, когда, ха-ха, велел мне, гх, заткнуться? Винсент еще раз прикусывает нижнюю губу Роди, особенно сильно ударяя его коленом в промежность от этого дерзкого игривого тона. — Нет, — шепчет он, отстраняясь, — но разве не было бы ужасно, если бы кто-нибудь тебя услышал? Роди не может подавить стон, поднимающийся в его легких, удовольствие от того, что им так тщательно управляют, пробегающее по его нижней половине. Он заглатывает стон в горло, материализуясь лишь как жалкое, пронзительное «…нхх», когда Винсент снова берет его в рот. Спина Роди еще сильнее прижимается к двери, вызывая еще более тихие звуки, поскольку тепло Винсента сильнее прижимается к нему. — Пожалуйста, Винс, пожалуйста, — умоляет он, едва слышно даже самому себе, отчаянно пытаясь взять Винсента в рот побольше. — Так нуждаешься в этом, — на губах Винсента появляется кривая улыбка, в его голосе звучит тень веселья. — Поскольку ты пришел сюда рано, ты можешь немного подождать, пока истечет твои настоящие десять минут, верно? — Нет, я не могу, я не могу… «Шшш. Не волнуйся, — задыхаясь, он говорит, охваченный насмешливой нежностью, — я обязательно займу тебя. Роди точно знает, что это значит, что это подразумевает, и берет на себя инициативу. Его руки опускаются на талию Винсента, ремень быстро расстегивается, но не снимается и свисает с обеих сторон бедер, пока Роди переходит к расстегиванию молнии на брюках. При беглом рывке молнии штаны Винсента становятся значительно свободнее, и теперь только тонкая белая ткань нижнего белья отделяет его голую промежность от рук Роди. «Колени», команда низкого, властного голоса с хрипом. Его губы уже опухли, раскраснелись и стали скользкими, но только выражение лица Роди искажается в нечто болезненное от отчаяния, когда он опускается на колени, чтобы быть на уровне глаз с промежностью Винсента. Жажда, быстрое дыхание исчезают на тонкой ткани, тепло просачивается к поверхности члена Винсента. Пара мозолистых больших пальцев поднялась к поясу нижнего белья, зацепилась за резинку и потянулась вниз чуть ниже бедер Винсента. Его частично вертикальная длина высвобождается, поверхность его кожи уже теплая и влажная от горячего дыхания Роди. Член схватили прохладные, нетерпеливые руки, и Роди поднес его к своим губам; мускусный, немного потный аромат окутывал его ободки и заполнял рот. Он уже собирается обхватить его ртом, когда Винсент кладет руку на лицо Роди, останавливая его. — Подожди, — шепчет Винсент, возбужденный и пропитанный предвкушением, — твои волосы, собери их в хвост, как той ночью. Если ты, гх… если ты наделаешь беспорядок, тебе будет трудно отмыть твои, ха, волосы. Роди немного отстраняется, все еще переводя дыхание, осматривая окрестности в поисках резиновой ленты, которую можно использовать. «У меня нет резинки для волос», — шепчет он в ответ, заправляя волосы за ухо. Винсент быстро протягивает руки к голове Роди, гладит его кожу от линии роста волос до затылка и собирает волосы в свободный хвост. Он сжимает руку в крепкий кулак, удерживая волосы от лица Роди и собирая их в небольшой пучок за головой. Давление тянет и жалит голову Роди, заставляя его чувствовать напряжение. Хотя он не жалуется. Это приятно – и волосы не падают ему на глаза. Он снова подносит член Винсента к своим губам, открывает рот и вводит его кончик. Он влажно языком дразнит головку, прижимаясь к нему и кружась вокруг него, оставляя на коже знойный, стремительный жар. Мозолистые руки покидают член и тянутся к талии Винсента, находя опору на его костлявых бедрах, пока он пытается поглотить остальную часть длины. Это еще сложнее: удары и грохот поезда раскачивают их взад и вперед, несколько раз нарушая шаткое положение Винсента, на язык Роди. Вся длина выпадает, и струйка влажной слюны скатывается по подбородку. Он отчаянно пытается засунуть Винсента обратно в рот, но, учитывая то, как их тела так сильно дергаются, это сложно. Внезапно поезд накренил их, в результате чего Винсент резко врезался в горло Роди. Он не может не поперхнуться от внезапного ощущения, его нежная шея внезапно вытянулась, а чувствительный пищевод подвергся нападению. Он отстраняется и отстраняется, пытаясь подавить нарастающий кашель рукавом предплечья. — Хаак… гх, нгх… черт, Винс, я… я… — бормочет он сквозь боль, — я не могу, поезд… кх… — Позвольте мне помочь, — просто говорит Винсент, затем нажимает кулаком на затылок Роди, снова вдавливая свою длину ему в горло. Он погружает свой член в жар до тех пор, пока не может войти глубже, основание его члена с влажной пощечиной ударяет по измазанным слюной губам Роди. Он начинает двигаться резко, но неглубоко, втираясь в самые глубокие части лица и шеи Роди, вместо того, чтобы искренне толкаться. Таким образом, он гарантировал, что ни один шум не сможет ускользнуть от Роди, фактически заткнув ему рот, как он и обещал. Руки по бокам свободно цепляются за рубашку, а бедра вращаются, двигаясь гротескно и яростно. Поскольку Винсент ни разу полностью не вылез из горла Роди, его дыхание полностью прекращается — его гортань судорожно сжимается и задыхается вокруг горячего инородного тела, инстинктивно пытаясь вытолкнуть причиняющий боль придаток. Горячая капелька пота скатывается по виску и щеке Роди, когда его лицо яростно трахают, его ногти с отчаянием впиваются в талию Винсента, словно умоляя его остановиться и дать ему возможность дышать. Кончик Винсента виден сквозь шею Роди, как шишка на верхней части кожи, постепенно появляющаяся и исчезающая, пока он втирается в его горло, из него вырываются сдавленные стоны от того, насколько влажно, тепло и приятно это на ощупь. Насколько глубоко он находится внутри другого мужчины, как он контролирует его, превращая его в не что иное, как горячую и влажную дырку, которую нужно заткнуть и трахнуть. Винсент свободной рукой скручивает воротник рубашки, подносит его ко рту и прикусывает, пытаясь сдержать стоны удовольствия. — Хаа, Роди, ты… гх, — шепчет он едва громким хныканьем, — …ты такой приятный внутри, кх, хорошо… Поручив зубам заглушить стоны, рука Винсента снова свободна. Он скользит к воспаленной, дергающейся шее Роди, лаская ее на мгновение. Затем резким и быстрым движением он прижимает большой палец к коже в том месте, где шишка постепенно появляется и уходит из шеи Роди, чувствуя свои собственные толчки глубоко в горле Роди. Ощущение давления горла Роди на его кончик вызывает ударную волну удовольствия, проносящуюся по его члену, заставляя его дрожать с возрастающей жесткостью. Из него вырывается тихий стон, едва приглушенный рубашкой, а дыхание учащается. «Отпусти», пытается сказать Роди, но не может, руки изо всех сил пытаются ущипнуть, поцарапать, ударить Винсента, что угодно — но то, как его лицо резко дергается взад и вперед, заставляет все его тело двигаться в тандеме, лишая его контроля над руками. Его голова начинает пустеть от нехватки кислорода, челюсть и гортань болят, растягиваются и спазмируются от ужасного, безжалостного траха. Его щеки начинают раздуваться, приток крови к лицу ограничивается, когда Винсент безжалостно врезается в него. Ощущение большого пальца, сжимающего его горло, не помогает. Я не могу дышать — эта мысль выбивается из него еще одним неглубоким толчком, теряясь в ряду других слов, скрытых возбуждением и удушьем. Наконец, движения становятся непоследовательными, когда Винсент достигает конечной точки. Он медленно выдвигается, оставляя самое сокровенное, нежное горло Роди, но оставаясь во рту, кончая с приглушенным стоном. Вкус спермы слегка горьковатый, соленый и мускусный, но жжет язык Роди. Он дергается и хрипит, подавляя кашель, его горло невероятно болезненное и воспаленное. Часть лихорадочно-белой жидкости вытекает изо рта и скатывается по уголкам губ, отчего и без того мокрое лицо Роди выглядит еще более скользким, влажным и жалким. — Нет, — бормочет Винсент, его быстро размягчающийся член дрожит над лицом Роди, часть оставшейся спермы все еще капает ему в рот. Два оливково-серых пальца выталкивают жидкость обратно в рот Роди, вытирают его лицо и тонким слоем распределяют жидкость по нему. — Мы убираем после того, как устраиваем беспорядок, Ламори, тебя этому никто никогда не учил? Роди отчаянно прижимает руку к шее, массируя разодранное горло, стараясь не кашлять и не потревожить кого-нибудь еще в коридоре. — Я… хрк, — он кашляет, захлебываясь жидкостью, которая наполнила его рот, — Гх, нгх — я не мог, хаа — я не мог дышать, нгх, мне было больно, больно … Рука меняет положение, теперь вместо этого резко наклоняет подбородок Роди вверх, заставляя жидкость стекать с его языка в горло. — Я не трону тебя, пока ты все не закончишь , — строго шепчет Винсент, — проглоти. Роди беспомощно смотрит на довольное лицо Винсента в очках, глаза все еще такие же холодные и властные, как и всегда. Проглотить что-то своим нежным, вялым и воспаленным горлом, которое даже не кажется ему больше принадлежащим, - невыполнимая задача, вся его шея онемела и пульсировала от сильных импульсов боли, створки в горле, позволяющие глотать, полностью разодрано и мертвы. Он не может заставить себя проглотить это добровольно. У него нет другого выбора, кроме как довериться естественным рефлексам своего тела. Винсент наблюдает, как ебаные створки его разбитого горла слабо поддаются жидкости, которая скатывается вниз, дрожа. Дрожь пробегает по его шее и лицу, когда он чувствует, что она спускается слишком плавно, как будто каждая складка и морщинка на его горле были разогнаны трением. Это занимает некоторое время, но вся жидкость выливается в горло Роди. Винсент наблюдает за ним, отпуская его только тогда, когда все исчезает от конвульсивного жара. Роди слишком хорошо осознает ощущение спермы Винсента, как она просачивается сквозь его чувствительное горло и капает в живот. Соленые слезы текут из его глаз, скатываясь по скулам. Боль и болезненность, ощущение того, что его трахают в открытую и свежую кожу на лице, почти отвлекают от остальных ощущений; сдерживаемая боль и жар, формирующиеся в остальной части его тела и в промежности. — …моя очередь, — слабо ноет он, способность образовывать связные слова полностью затруднена, — пожалуйста, дотронься до меня, пожалуйста, Винс, п-пожалуйста… — Такой нуждаюшийся, — шепчет Винсент, его рука нежно массирует больную челюсть Роди, и он смотрит на него сверху вниз, на его лице отражается минимум нежности, но предельное восхищение. «Я сделал свою работу, не так ли? Я заставил тебя замолчать. — Нет, — протестует Роди, его голос потрескивает и переливается мягкими нытьями и жалкими хныканиями, — п… пожалуйста, пожалуйста, ты не можешь, ты не можешь оставить меня вот так — прикоснись ко мне. Прикоснись ко мне, пожалуйста, пожалуйста . Я не буду, я не буду шуметь, ты можешь… ты можешь заткнуть мне рот, ты можешь снова меня задушить , только, пожалуйста, пожалуйста… Винсент делает паузу, делая вид, будто действительно собирался оставить его в ванной в таком состоянии. Он вздыхает, натягивает штаны и застегивает на них молнию. — Обещаешь не издавать ни звука? « Да , я буду тихим, я буду хорошим, я буду… я буду хорошим мальчиком, никто не должен… знать, никто не должен знать…» «Знаешь, что произойдет, если ты будешь слишком громким?» — спрашивает Винсент, лаская лицо Роди своей ладонью, с насмешливой нежностью. — Люди будут сплетничать. Они будут говорить о тебе , какой ты грязный, какой ты бесстыдный». « Никто не должен знать », — безнадежно повторяет Роди, кружась от потребности, от желания, от ненасытной жажды прикосновений, — «Мне все равно. Мне все равно, что ты со мной делаешь, просто, пожалуйста, просто прикоснись ко мне… — Тогда встань. Роди подчиняется, его голова кружится, пока он стоит от ударов, опьянения от возбуждения и слишком долгого стояния на коленях. Винсент тут же разворачивает его и наклоняет лицом вниз на каменную стойку раковины. Шок от такого грубого обращения вызывает волну тошноты, охватывающую Роди, когда он смотрит на свое отражение в зеркале. Губы у него ободранные и растянутые, из глаз льются горячие слезы, все лицо мокрое от пота, волосы спутаны и в беспорядке от того, что их туго натянули. Румяные, раскрасневшиеся щеки смотрят прямо на него самого, а рука Винсента касается рту, хватая его и закрывая своей ладонью. Он наклоняется, приближая лицо к уху Роди. «Не смотри слишком внимательно в зеркало, — шепчет он. — На твоем месте мне бы было стыдно за то, что я увидел». Другая рука быстро расправляется с кожаным ремнем и брюками Роди, быстро стягивая их в беспорядочный, создавая беспорядок из складок ткани чуть ниже его бедер. Он даже не удосуживается снять нижнее белье с мужчины под ним, а только погружает руку в ту часть, где находится выпуклость, и выныривает на поверхность с горячим, пульсирующим и тугим, твердым членом, уже находящимся на грани вытекания преякулята. Роди скулит от горячего прикосновения к его нуждающейся длине, уже касаясь руки, затыкающую его рот, мокрой от слюны. Винсент медленно начинает двигать рукой вверх и вниз по длине члена, вводя кончик палец так, что спина Роди непроизвольно выгибается и дергается. Когда он достигает основания, его теплые, испещренные шрамами руки скользят вниз к нежной области между яйцами, поглаживая и прижимаясь к линии чувствительной, обычно нетронутой кожи. Роди стонет, хотя тихо и приглушенно рукой другого мужчины на его рту и губах. Он двигается навстречу прикосновениям Винсента, отчаянно желая, чтобы тот прикасался к нему чаще, чтобы чувство зуда под кожей исчезло. Этого не достаточно. Мало, мало…! — Тебе этого недостаточно? Он как будто может читать мысли Роди, что иногда пугает. Роди смотрит через плечо на Винсента затуманенными глазами, затем кивает. При этих словах, от стремления Роди к большему , в груди Винсента шевельнулось что-то первобытное . Его сердце стучит в груди громче и быстрее. Рука, которая приглушала голос Роди, убирается и сдвигает его свободные брюки вниз, пока они полностью не скользят по изгибу его задницы, обнажая там голую кожу. «Открой рот.» Роди так и делает, как всегда послушный. Два долговязых пальца тянутся и обследуют вокруг, проверяя его влажную, горячую полость с единственной целью — сделать пальцы как можно более скользкими от слюны. — Запомни — ни звука, — напоминает ему Винсент, высвобождая пальцы, когда толстая линия слюны соединяет его и рот Роди. Линия рвется, и маленькие капли слюны падают на каменную стойку раковины, когда Винсент помещает два пальца прямо у входа Роди и с легкостью входит. Почти сразу же у Роди вырывается затрудненное дыхание от этого ощущения – не от растяжения, нет, а от удовольствия, когда что-то такое теплое и тяжелое струится по его нежной, чувствительной простате. Он полностью наклоняется, сложив обе руки на стойке и уткнувшись в нее раскрасневшимся лицом, задрав задницу вверх. Винсент безжалостно проникает пальцем в жар, понимая, что Роди довольно легко расслабляется. Слишком легко. — Ты… — шепчет он удивленно, — ты все это время планировал, что это произойдет? Роди смотрит на него через плечо, видна только половина его покрасневшего лица, когда он криво улыбается Винсенту. — Нет, нет… клянусь, — говорит он сдавленным и болезненным шепотом, — мне было, мне было просто… скучно прошлой ночью, и… Винсент добавляет еще один палец, наклоняясь ближе, пока его губы не оказываются рядом с ухом Роди. — …Ты хотя бы обо мне думал? — Да, к-клянусь, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста … Боже, он такой очаровательный. Три пальца Винсента продолжают массировать и давить на мягкие внутренности Роди, как будто он пытается наполнить свои пальцы теплом другого мужчины. Они нападают на его нежную простату, извиваясь и двигаясь, с единственной целью заставить его как можно сильнее извиваться от удовольствия, заставить его быстро кончить, чтобы кто-нибудь не пришел их искать… — Ты чувствуешь это? «Ч-чувствую что…» — Какой ты чертовски мягкий , — насмехается Винсент, переходя в злобное мурлыканье на ухо Роди. — Когда ты впервые встретил меня, ты когда-нибудь думал, что будешь использовать меня, чтобы отделаться ночью? Он вставляет четвертый палец, на этот раз заставляя Роди чувствовать себя еще более растянутым. Стон хрипло вырывается из его горла, когда он дрожит, свернувшись калачиком в собственных руках. «Ты когда-нибудь думал, что будешь сжимать пальцы глубоко внутри себя, пытаясь добиться оргазма, думая обо мне?» — Пожалуйста, Винс… Он медленно отводит пальцы назад, пока не оказывается у основания входа, затем сжимает все пять пальцев вместе, большой палец прижимается к среднему и безымянному пальцам, обрамленным указательным и мизинцем. — Посмотри, каким отвратительным ты стал, — шепчет Винсент, дыхание изо рта истекает ядом. При этом все пять пальцев входят в мужчину под ним, и он набивает руку так, что край плотно обхватывает его костяшки пальцев. Роди дрожит при растяжке, его колени подгибаются и дрожат, когда из него вырывается задыхающийся стон. Рука начинает медленно входить и выходить, чувствуя, как его внутренние стенки сгибаются и сжимаются вокруг нее. «Посмотри, сколько меня ты можешь вынести». После нескольких мучительных толчков его мышцы достаточно растянулись — Винсент толкает руку дальше, едва доходя до костяшек пальцев. — Ох… Винс, пожалуйста, мне больно, больно… — умоляет Роди, с каждой секундой все более отчаянный, отрывая лицо от рук, руки тянутся, чтобы ухватиться за край раковины, а рука погружается глубже. «Это разве имеет значение?» Винсент высвобождает все пальцы и сжимает их в кулак, а затем снова направляет его ко входу Роди. — Нет, Винс, пожалуйста, пожалуйста … Стук в дверь. Он громкий и тяжелый, как требование, разносящийся по всей ванной, когда Винсент проталкивает весь кулак в нежную дырочку Роди. Громкий стон начинает подниматься по легким Роди, грозя вырваться из его горла, но Винсент поспешно подавляет его твердой, властной рукой, поднося ко рту Роди. — Эй, там есть кто-нибудь? — спрашивает голос с другой стороны, горько не подозревая о том, что происходит «там». Винсент наклоняется к уху Роди. «Скажи им.» Роди подавляет свой громкий, болезненный стон, пот катится по его вискам, слезы наворачиваются на глаза от растягивания. Его лицо горит от смущения и боли, он смотрит на дверь ванной со стиснутыми зубами. — …Оно… з-занято… — выдыхает он, стараясь не хныкать, — Там… там еще одна, гх… ванная, с другой стороны… с другой стороны, ха, вагона. Наступает минута молчания. Присутствие по ту сторону двери остается неподвижным. Слезы катятся по лицу Роди, он резко моргает, изо всех сил стараясь не закричать. «Хорошо спасибо!» Если этот человек чувствовал, что что-то не так, он этого не показывал. Шаги глухо затихают, и Роди испытывает невероятное чувство облегчения, когда он их слышит. Он первый, кто выдыхает. — Хгх! Его лицо закрыто, оно разрывается от необходимости сдерживать стоны, а также от боли и напряжения так, так глубоко внутри него. Жар образует невероятно глубокие и большие размеры для инородных рук в его животе, растягивая его настолько, что он боится, что никогда больше не придет в норму. — Ви, Винс, остановись, пожалуйста, пожалуйста, я собираюсь… это слишком, пожалуйста… «Ты дурак?» Винсент шипит, лишь слегка надавив рукой: — Я говорю тебе не издавать ни звука, а ты чуть не выдал нас. «Мне очень жаль », — пытается сказать Роди, но ощущение, что Винсент давит на все его стены, выходя за разумные пределы, заставляет его опустить голову на руки и заглушить жалкий стон. Если Винсент попытается продвинуться дальше, его наверняка разорвут на две части, и он наверняка умрет. Он отчаянно кусает рукав, пытаясь заглушить жалкие звуки, которые из него вырываются. Ткань там, где встречаются его рукав и зубы, все больше пропитывается теплой слюной, тепло его дыхания просачивается сквозь нее и касается кожи рук. Ему еще страшнее, что он начинает чувствовать себя хорошо . Ожог и растяжение глубоко внутри него, резкое давление на каждое чувствительное и деликатное место внутри, растягивание и массирование этого нежного места возле входа, посылая интенсивную волну удовольствия, пробегающую по его позвоночнику. Влажные, сдавленные рыдание вырывается из него, но его заглушает мокрый рукав, пот течет по вискам. Фистинг, который совершает Винсент, почти бесшумен, только тихие звуки скользкого смешивания и шелеста ткани в воздухе. Он настолько невероятно полон , в нем так много Винсента , как будто он использует каждый дюйм своего кулака, чтобы навсегда изменить рельеф кишок, делая его гладким и мягким только для него . По мере того, как он приближается к своей кульминации, напряжение глубоко внутри его живота усиливается, распирается с каждым толчком, с каждым толчком все сильнее скручивается вокруг его внутренностей. Он едва может дышать, прибегая лишь к тому небольшому количеству кислорода, который он может подавить и который просачивается сквозь его прокусившие рукав зубы. На протяжении всего интенсивного растягивания ощущение, что Винсент другой сильной рукой крепко поглаживает Роди по длине и большим пальцем в его щель, вызывает еще большее напряжение внутри него, вызывая утечку преякулята. — В-Винс, я ах, ах… — он задыхается, — Хаа, нгх, я так близко… «Ты?» В голосе Винсента есть намек на озорство, словно поддразнивание, толчки интенсивные и безжалостные. «Хороший. Значит, ты можешь закончить сам, верно? При этом Винсент вытаскивает весь кулак одновременно, обнажая блестящую от скользкости поверхность своей кожи. Роди стонет от ощущения, как его внутренности обвивают кулак Винсента, когда он вытаскивает его, оставляя его дырку широко открытой, зияющей и пустой, и бьющейся в конвульсиях от потребности снова наполниться. — Что, что?.. — Я здесь уже почти двадцать минут, Роди, — говорит Винсент, открывая раковину и моя руки. — Люди могут подумать что-то не то. Мужчина, о котором идет речь, смотрит вниз на свою нижнюю половину, его застывшый член краснеет от того, что к нему так грубо прикоснулись, не имея возможности кончить. «Подожди. Ты н-не можешь просто оставить меня вот так, — сплевывает он сквозь стиснутые зубы полуумоляющим тоном. — Да ладно, — поддразнивает Винсент, — кажется, вчера вечером ты вполне смог закончить сам. «Нет нет нет…» — С тобой все будет в порядке, Ламори, — успокаивает он его, вытирая руки бумажной салфеткой и тянусь к позолоченной дверной ручке. — В конце концов, у тебя неплохое воображение. Винсент уходит, дверь за ним со щелчком закрывается, оставляя Роди запереть ее, чтобы уединиться. Ублюдок , думает он, дрожащей рукой тянется к двери и поворачивает замок. Напряжение внутри его живота представляет собой невыносимо тугую спираль, как будто весь жар, нервы и кровь в его теле устремляются к этому единственному месту глубоко в его сердце, заставляя его дрожать и дергаться с потребностью в расслаблении. Еще хуже то, что в нем чувствуется бездонная пустота , как будто Винсент протянул руку и извлек фундаментальную часть его — он умолял, умолял Винсента собрать его воедино, даже если это означает набить его чем-то, что не может быть совместимо с ним самим. Теперь у него нет выбора. Он не может просто выйти из ванной в таком состоянии. Он принимает прежнюю позицию, снова наклоняется над раковиной, осторожно помещает комок ткани между зубами и прикусывает. Чья-то рука опускается на его нижнюю половину, обхватывает его всю длину и отчаянно двигается, пытаясь накопить как можно больше ощущений на поверхности кожи. Недостаточно, недостаточно… Другая рука тянется к его входу, плавно скользит по краю, пальцы с пылкой яростью атакуют его собственную простату. — Гх, нгх!.. Мало того , его нужно удовлетворить, еще больше растянуть, чтобы его хотели, испортили и трахнули, пока он не станет совсем обмякшим и расслабленным. Не требуется много времени, чтобы каждый палец вошел и растяжка вернулась. Ожог внутри тяжело давит на пальцы, когда он пытается сжать руку в кулак. Под таким углом ему самому слишком сложно продвинуть кулак намного выше, и он не может коснуться самых глубоких, самых деликатных частей себя, к которым прикасался Винсент. Говоря о Винсенте, что бы он сказал, если бы увидел это? Что, если он наблюдает за ним? Роди крепче прижимается к своим стенам, хватка на его теле становится крепче. « Посмотри, какой ты мягкий, — вероятно, сказал бы он, — Посмотри, каким мягким ты стал ». Это правда. На следующее утро, после того как они вместе напились и приняли худшее решение в жизни Роди, его спина так сильно и невероятно болела, что он подумал, что поранился, а задница так болела, что он не мог пошевелиться, чуть не упав. В эти дни он немного онемеет, возможно, немного болит, если они занимаются этим особенно интенсивно. « Когда ты впервые встретил меня, ты когда-нибудь думал, что будешь использовать меня, чтобы кончить одной ночью? » Нет, он, честно говоря, не думал об этом. Он никогда не думал, что окажется во власти своего босса, станет жертвой и превратится в нечто настолько жалкое под его прикосновением. « Ты когда-нибудь думал, что будешь отчаянно прижимать к себе пальцы, пытаясь заставить себя кончить, думая обо мне? » Нет, и это неловко, совершенно унизительно, что он это делает. Прижиматься к чужому теплу в отчаянной попытке быть любимым, как уличная дворняга, остро нуждаться в том, чтобы человек наказал его за существование, - это жалко, это ужасно, это противно, и ему противно получать от этого удовольствие. Его дыхание учащается, когда он толкает первый дальше, его рука тоже начинает болеть из-за того, что она согнута в таком странном положении. « Посмотри, каким отвратительным ты стал ». Он смотрит на свое отражение в зеркале; покрасневший, жалобно задыхающийся, кусая ткань между зубами, с лицом, мокрым от пота, слюни и слезы, беспомощно терся о собственную руку, фантазируя о человеке, который его не любит, о человеке, который к нему всего лишь недобр. «Посмотри, сколько меня ты можешь вынести». «Гх!» Ему стыдно — каждое принятое им решение, каждая ночь, проведенная с этим мужчиной, ставили его в эту ситуацию, и он тихо пытался отделаться; фистинговал себя в общественном туалете движущегося поезда. Хотя здесь чище, чем в его квартире, большинство вещей есть, и каждый грохот и рывок поезда загоняют его кулак глубже туда, где ему не должно было быть. Ему еще больше стыдно, потому что он никогда в жизни не чувствовал большей эйфории. С этой мыслью он кончает на стойку раковины, внутренние стенки плотно сжимаются вокруг его кулака, как будто пытаясь вытолкнуть руку. Интенсивный оргазм вызывает дикую дрожь по всему его телу, всхлипы удовольствия заглушаются и приглушаются рубашкой, чувствительный член бьет белыми полосками по раковине, быстро размягчаясь. Тяжело дыша, он медленно вытягивает руку, пока внутри не остаются только кончики пальцев, а ко входу прилипают ниточки высыхающей слюны. Недостаточно. Если бы Винсент был здесь, что бы он сказал? « Ты можешь взять больше », - вероятно, сказал бы он и безжалостно вонзил бы кулак обратно в нежные, сверхчувствительные, конвульсирующие внутренности Роди, и трахал бы его горячие стенки, крепко сжатый, как будто он пытался ударить его центр, оставляя его кишки полностью разодранными, разрушеными и мягкими. Недостаточно. Роди предается жестоким фантазиям, делая именно это своим усталым, дрожащим кулаком. Его тело инстинктивно выталкивает инородный предмет, но он вталкивает его внутрь с той небольшой силой и контролем, которыми он обладает. Онемение и боль в кишечнике пронзают все тело, словно спорадический фейерверк сильных пульсаций в нервной системе. — О боже… — стонет он, в основном от боли, — нет, нет, пожалуйста, ебать… В этот момент попрошайничество является инстинктивным. Он мог бы остановиться здесь. Он мог бы удовлетвориться одним оргазмом, при этом раскатистое, кипящее напряжение, клубившееся в его животе, снова превратилось в смутное ощущение. Или он мог бы продолжать, по-настоящему разрушать себя до тех пор, пока не сможет едва ходить, пока не потеряет сознание до конца пути, а его ноги будут дрожать от малейшего прикосновения. Он выбирает последнее. Ему это нужно. Ему нужно это тепло глубоко внутри него. Ему нужно это, то как это зудит, болит, то, что причиняет ему боль и заставляет его бесконтрольно дрожать. Ему нужно , чтобы этого было слишком много, чтобы его наказали – физическое объяснение того, почему все происходит; жить так больно. Толчки теперь стали более вялыми, они стали больше похожи на печальные удары по его стенам, каждое маленькое движение и подергивание вызывали дикое жжение вдоль его внутренних стенок. Его руки вспотели, слюна высыхает, внутренние стенки становятся болезненными и начинают щипать. «Сделай еще больнее », — думает он, нажимая глубже, бедра содрогаются, « заставь меня истекать кровью, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…» Он снова начинает думать о Винсенте. Фантазии о том, как он посетит комнату Винсента посреди ночи — или, что еще лучше, Винсент придет навестить его в его комнате, Винсент прорывается внутрь, швыряет Роди к стене и яростно целует его, прижимает к кровати, руки прижали над его головой и трахали его так жестко, что он не мог вспомнить своего имени, пока не начал трястись, плакать и умолять Винсента, пожалуйста, просто остановиться. Винсент сгибает его над столом в его комнате и душит, пока он не теряет сознание, наполненный семенем. Как Винсент будет лежать на кровати, затягиваясь сигаретой, а Роди отчаянно скачет на нем, пытаясь доставить себе удовольствие на теле другого мужчины. Как им двоим придется тайно целовать губы друг друга в самых темных углах отеля. Он — маленькая грязная тайна великого шеф-повара Шарбонно, и это отвратительно и стыдно. Он ненавидит себя за это. Он больше не может жить без боли, которую причиняет ему Винсент, и этот факт его разъедает. Однажды все эти опасные тайные отношения рухнут, но он не может вырваться наружу. Его рука внезапно обмякает; он больше не может это контролировать, острые ощущения активизировали что-то в его мозгу, что заставляет его конечности отключиться, полностью расслабиться. Нет, пожалуйста, я так близко, мне нужно больше… Он тянет руку, чувствуя себя таким легким, но вышедшим из-под контроля, дрожит при каждой попытке движения, пытаясь набить себя досыта. Если бы он посмотрел на свою нижнюю половину, он, вероятно, пришел бы в ужас от этого зрелища. Целая рука вошла в него до костяшки пальцев, растягивая кожу вокруг его входа, тугое и гладкое, красное и опухшее, оно дрожит и сильно дергается, когда он отчаянно хватается за что-нибудь, за способность двигаться, причинять боль. Он не может остановиться сейчас. Другая рука тоже пытается двигаться, время от времени поглаживая его несколько вялый член нерешительными, но нуждающимися движениями. Он пытается пальцем прикоснуться к головке, как это только что сделал Винсент, от чего все его тело дергается. Это нежное место в нем. Если бы он только мог прикоснуться к нему, если бы он мог просто добраться до этой области и достронуться до неё своими мозолистыми пальцами так же, как это хорошо делает Винсент, он сможет уйти отсюда. Он касается его костяшками пальцев — хотя он гораздо более чувствителен, чем он первоначально думал. «Гх!» Вскрик боли вырвался у него от внезапного жгучего прикосновения, он инстинктивно выдернул все пальцы, колени подогнулись, и весь вес тела прижался к раковине для поддержки. Его тело не будет его слушаться. Ему хочется поторопиться сейчас, чтобы все это закончилось, кончить в последний раз в агонии и приглушенных криках, но его тело говорит ему остановиться, что это слишком, и что он, вероятно, умрет, если продолжит. Запыхавшийся, измученный, хрупкий, он лихорадочно засовывает пальцы обратно в свою дырку и тут же направляет все против простаты, энергично и беспощадно массируя ее, несмотря на сильные ударные волны боли, подавляющие удовольствие, пробегающие по всему его телу. Он почти удивлен, что у него еще остались слезы, чтобы плакать. Они скользят по его лицу, окрашивая щеки. Если бы Винсент был здесь, он бы слизал их, как если бы они утоляли жажду пересохшего человека, и приложил бы безлюбовные поцелуи к закрытым векам, бессердечно уверяя, что все скоро закончится. Трудно оставаться возбужденным и выпрямленным, когда все его тело скручивается и бьется в агонии. Человеческие тела не созданы для того, чтобы их так жестоко пытали и трахали, но он зашел слишком далеко, чтобы это учитывать. От боли у него побелело лицо, он забыл все остальное, что происходит в его жизни, заставил его думать, что это единственный вид боли, о котором я когда-либо просил, все, чего я когда-либо хотел. В голову ему приходит страшная мысль. Что, если это оно? Что, если он не сможет от этого избавиться, потому что ему слишком больно, чтобы заставить себя пережить еще один оргазм? Что, если он сможет отделаться только тем, что Винсент стоит за его спиной и использовать свою фирменную жестокость, чтобы издеваться над ним и доставлять ему удовольствие? Стоп, стоп… Он не может остановиться. Ему нужно поторопиться, чтобы кто-то не потребовал прийти и ворваться сюда, обнаружив этого жалкого мужчину с полузаполненной до кроёв задницей, дрочащего от мысли о том, что его босс трахает его до бесчувствия — даже если это слишком, даже если он не может двигаться — ему придется заставить себя пройти через это, чтобы кончить еще раз. Даже если это больно. «……пожалуйста пожалуйста…» Его голос больше не может звучать. Слова складываются как тихий, хриплый шепот, который не слышен никому, кроме комка ткани, крепко зажатого между его зубами. Пальцы продолжают энергично давить на чувствительное место внутри него, сгибаясь под странными углами в неудачной попытке снова стимулировать в нем возбуждение — и это работает. Он чувствует, как снова начинают летать искры, бушующее напряжение снова вспыхивает глубоко в его животе, среди ужасной боли и растяжения. Там там-! Он почти без сознания думает: «Пожалуйста, поторопитесь…» Круговые движения ослабляют более сильные ощущения, массируя простату так глубоко и сильно, так безжалостно, что у него подгибаются колени. Ему приходится опираться всем своим телом на край раковины, чтобы не упасть, и он продолжает массировать свой член, который все еще красный, подрагивающий и сверхчувствительный, но пошатывается в вертикальном положении от нового возбуждения. Его дыхание учащается, крошечные всхлипы становятся еще более пронзительными и отчаянными, испорченный и испорченный голос ломается и рыдает, когда он тщетно пытается заглушить себя рубашкой. Напряжение снова скручивается глубоко внутри его живота, бьется и доходит до кипения, ощущение почти зуда пронизывает каждый дюйм его внутренностей. Ему отчаянно нужно кончить, снять это напряжение, чтобы он мог покинуть это место, и ему больше не нужно было скрывать свой голос. Его второй оргазм обрушивается на него, сотрясая его тело сильным огнем, бушующим в его нервах. Сухие внутренние стенки содрогаются и сжимаются вокруг его пальцев, когда он отчаянно пытается их вытащить, любой посторонний предмет, попадающий в его нежные внутренности, заглушает какофонию других ощущений. Рубашка вгрызена с такой силой, что нити почти рвутся, Роди дрожит и дрожит всем телом, лицо красное и мягкое, из легких вырывается горячее прерывистое дыхание. Обжигающие белые полосы растекаются по его руке и стене стойки перед ним, пачкая ее своими греховными жидкостями. «Гх, нгх! Хаа, ох, черт…!” он задыхается, потрясенный и задыхающийся, капают последние несколько капель: «Черт, черт, черт… нх… ч…» Он падает на раковину, стараясь не упасть на пол в ванной. Его руки трясутся с такой силой, что содрогаются, несмотря на то, что они опираются на стойку, а бедра инстинктивно сводятся вместе, чтобы защитить его деликатные места от дальнейшей стимуляции, потому что это наверняка убьет его. Он даже не может сейчас пошевелить рукой. Он старается вообще не двигаться — каждое малейшее ощущение слишком болезненно и слишком подавляюще, чтобы он мог с ним справиться. Если бы он почувствовал, как его горящие, горячее, дергающиеся внутренности прямо сейчас прокатываются по костяшкам пальцев, он бы не смог сдержать крик. В воздухе витает печальная тишина, когда он замирает, его внутренности полностью измучены, а ноги сжаты вместе.       «Тебе действительно потребовалось некоторое время», - Винсент меняет свою позицию, скрещивая руки на груди, и сдвигает очки выше лица. «Ты пошел на второй раунд или что-то в этом роде?»       Роди ничего не говорит и возвращается на свое место, его ноги все еще дрожат и слабеют от многочисленных интенсивных оргазмов. Виновное и застенчивое выражение его лица говорит обо всем, что Винсенту нужно знать. — …Господи, — бормочет он, отворачиваясь от Роди.       Он просто дразнил его — на самом деле он не думал, что Роди заставит себя пережить еще один мучительный оргазм. Мысль о том, как Роди набивает себя пальцами и отчаянно наполняет себя, заставляет что-то злобное, голодное ползти по лицу Винсента.       «Знаешь, поездка на поезде довольно длинная, — поддразнивает Винсент. — Если одного раза было недостаточно, ты мог бы просто сказать мне».       — Ты даже ни разу не заставил меня закончить, — плюет ему в ответ Роди, —… и это было очень больно.       "И что ты сделал? Дважды закончил без моей помощи?       «……оставив меня там».       Глаза Роди уже полузакрыты, измучены. Он отклоняется от Винсента и погружается в глубокий сон.       Они не разговаривают до конца поездки.