Так выглядит лучше [ПЕРЕПИСЫВАЕТЬСЯ]

Страсбург покрыт тонким слоем снега. Снег падает на каменные черепичные крыши белизной, с виду словно сахарная пудра на пряничном домике. Средневековые дома с деревянным каркасом, напоминающие германскую, глубокую, зеленоватую реку, которая плавно течет, подчеркивая повседневную суету местных жителей. На венцах каналов из состаренного каменного кирпича установлены стальные черные перила, украшенные свисающими кашпо из сосновых шишек и еловых листьев. На переплетениях булыжной плитки и изгибах тротуара есть небольшие участки снега, по которым никто не ходит, где нет крыши. Сами люди носят плащи, темно-бордовые шарфы и моховые шляпы-таблетки, тяжело ступая по морозным улицам в толстых кожаных кружевных ботинках. Их ярко-красная помада улыбается, пронзительные, но дружелюбные глаза с темной пылью приветствуют друг друга, чемоданы раскачиваются взад и вперед у их левого бедра, а зонтики — у другого. Винсент просматривает все своими обычными глазами с тяжелыми веками, скрестив руки на груди, и смотрит из окна такси на местных страбуржуазов, ведущих свою драгоценную, ничтожную маленькую жизнь. Свечение красного сигнала светофора на его очках предшествует постепенному торможению такси, медленно катящегося к полной остановке на перекрестке. Роди храпит на сиденье с другой стороны машины – причем довольно громко – все еще утомленный их… выходками ранее. На остановке его внимание привлекает небольшая сцена на тротуаре. Женщина в меховой шапке цвета зари, ее волнистые медовые волосы подстрижены до плеч свободным королевским синим шарфом. Две серьги с белым жемчугом, переливающиеся оттенками розового, зеленого и синего, подчеркивают ее ромбовидное лицо. Линии глубоко вырезаны по обеим сторонам ее губ, соединяя их с носом в постоянно призрачной улыбки, словно годы экстатической, энергичной радости, ушедшие в мирное домашнее блаженство. Своими толстыми, обтянутыми пальто руками она ласкает ребенка, который выглядит достаточно большим, чтобы ходить в детский сад, закутанного в шерстяные свитера, такие толстые и свободные, что он не может отличить руку от ноги. Он не может слышать их разговор; конечно не может, он в такси на дороге, а они на тротуаре. Но он видит их лица — женщина разговаривает с ребенком, выражение нежное и ласковое, слегка пощипывает их замороженную щеку. Ребенок не улыбается ей, но Винсент видит, что они в любопытном настроении, указывают своей крошечной рукой в перчатке в сторону каких-то зданий через дорогу и говорят о многом чего друг другу. Должно быть, это мать и ребенок, предполагает Винсент, странно устремив на них взгляд. Должно быть, ребенок сказал что-то особенно смешное, потому что мать смеется и нежно целует пухлую, румяную щеку ребенка. Зрелище прожигает сетчатку Винсента, отражаясь от линз его очков, когда он смотрит в окно. Он вспоминает давний разговор с одноклассником из средней школы — парень с волосами, похожими на пушистую стружку корицы, парень, которого он считал объективно красивым, но с характером электрогитары, разбитой на непоправимые куски мусорного контейнера. — «Хорошо, но ты должен признать, чувак, что худые ноги — это то, что нужно», — противно громкий, накачанный тестостероном голос, с которого капает подростковое масло и едкий пот, потряс класс, грубо выдернув Винсента из его тихого чтения в углу — к его большому раздражению. «Нет, ребята, вы странные. У девушек с большими задницами есть… что трогать, понимаешь»? — Ему действительно было все равно на это, да и он сам не хотел это слушать, но гораздо больше неудобств ему было бы выйти из класса, когда вот-вот должны были начаться занятия. — «Но знаешь, что мне действительно нравится?» — Вмешался другой голос, такой же буйный и необычайно бесстыдный, как и остальные: — «Миниатюрные девочки. Их маленькие руки и все такое, ещё гладкая кожа»… — «Конечно, да, но… разве всем это не нравится? Мы говорим о спорном дерьме». «Если есть вещи, в которых у нас не совпадает мнение», — сказал тот одноклассник, — «то у меня есть ещё кое-что… к зрелым женщинам». Винсента этот разговор совершенно не волновал. Но в тот момент у него была инстинктивная реакция — просто смотреть в сторону этого конкретного голоса всякий раз, когда он его слышал. На мгновение он обратил внимание на этого человека. Почему именно обратил, он не был уверен, но просто списал это на влюблённость, как и несколько других мальчиков до этого. — «Послушай меня, ладно?!» Он продолжил, раздраженный тишиной: «Есть что-то приятное в женщине, которая знает, что делает. Длинные тонкие пальцы? Возраст и опыт? Кто-то, кто сможет любить и заботиться о тебе?» «Я знал, что этот парень любит свою маму», — эта грубая шутка душит бедного мальчика, заикающегося от смущения и пытающегося объясниться под громкий смех других подростков. — «Точнее, ты... чувствуешь себя в безопасности, когда женщина показывает тебе, как надо что-то делать? Держит тебя за руку, и её руки, они такие… теплые, даже теплее, чем у девушек, о которых ты говоришь», — продолжал он, терпя беззаботно осуждающие взгляды, обращенные на него. — «Дамы, которые, знаете ли, уверены в себе и знают, что они хотят… знают больше, чем ты знаешь — это утешает, я так думаю? У них есть руки, которые исцеляют, и слова, которые утешают и тому подобное». Тишина. Бедный парень, подумал Винсент. «…Миссис Лоран…?» Коллективный хор согласия исполнил серенаду в комнате, пятеро или около того мальчиков, участвовавших в разговоре, произнесли «ох», как будто они наконец поняли, про кого он имел в виду. Миссис Лоран, одна из их учительниц… да, Винсент мог с уверенностью сказать, что она излучала ту ауру, которую описывал мальчик. Хотя он никогда не думал о ней как о чувственной привлекательности; просто она была зрелой и материнской. Ласковая в строгой форме, и жестокая в самой нежной форме. Мать Винсента не была такой. Она была суровой, но не ласковой. И при этом она не была слишком жестока к нему. Она была просто… как каменная плита или статуя, скорее другое, чем что-то, что действительно воплощало роль матери. Только познакомившись с другими детьми, когда он вырос, он понял, что не у всех мать такая. Люди любили своих матерей, жаждали их прикосновений, жаждали их тепла, хотелось свернуться калачиком и стать маленькими под одеялами, которые рядом с ней ничем не пахнут, — потому что ребенок не знает ничего, кроме запаха своей матери. Именно с этим абстрактным понятием матери Винсент смутно связывал миссис Лоран. Он мог сказать, что материнская аура, которую она источала, витала в воздухе, по тому, как каждый из его одноклассников чувствовал себя комфортно, разговаривая с ней, по тому, как она очень долго помогала ученикам решать особенно сложные проблемы, по тому, как она отстранялась и предлагала салфетки детям, которые плакали из-за плохого дня. Эта материнская аура… он мог сказать, что она у нее была аура эта, но не мог ее почувствовать. Он и сейчас все еще не может. Теперь он смотрит в окно на мать и ребенка, задаваясь вопросом, не является ли странное чувство пустоты в его груди ревностью к более теплой семье. О ребенке, который чувствует себя в безопасности и испытывает чувство счастья. Тайно зная, что это не ревность. В конце концов, глубинное чувство в его груди имеет форму ревности, а многие другие впадины имеют форму печали, тоски и радости. Будет ли он испытывать зависть? Ужаса? Если бы он был нормальным человеком, нормальным человеком с сердцем, кипел бы он от горечи из-за любви, которую ему никогда не проявляли? Он не знает. И это убивает его. «Ммм…» Тихий шум пробуждения Роди рядом с Винсентом заставляет его медленно повернуть голову и посмотреть на него. «…Винс…?» — «Хорошо вздремнул?» Роди поднимает мутный взгляд на окно снаружи, а затем его глаза внезапно распахиваются с такой яростью, что Винсенту кажется, что его брови могут отскочить к потолку «…Боже мой, мы уже здесь?! Что за… но поезд… а?!» — «Что ты имеешь в виду под «поездом», мы вместе шли от станции до стоянки такси, ты точно сошел с ума…» — Винсент вздыхает, зажимая переносицу большим и указательным пальцами. Такси снова трогается с места, вид матери и ребенка растворяется в снегу и праздничном веселье центра Страсбурга. — «…Роди», — бормочет Винсент, — «…Ты скучаешь по своей матери?» Другой мужчина, все еще дезориентированный после того, как проснулся посреди такого чужого города: «Конечно» — отвечает он, — «э-э, а почему ты спрашиваешь?» Винсент качает головой, словно говоря, чтобы он забыл об этом. Он больше не будет на этом останавливаться. Как и любое другое пустое чувство, которое он когда-либо испытывал в своей жизни, но оно пройдет. Ему следует подумать о более насущных делах. Вещи, которые сейчас важны. Например, свадебное меню, которое они подготовили за несколько месяцев вперед, и поведение Ламори с гостями, которое будет гораздо более практичным и критически настроенными, чем и без того довольно классными клиентамми La Guele de Saturne. Он решает начать с меню; Винсент полез в карман пальто и обнаружил незапечатанный конверт с легким и вялым клапаном. Застрявший в нем листок бумаги разлинован, с рукописными пометками, написанными ужасным и кривым почерком. «Меню на эту неделю», — объясняет Винсент, — «запомни названия блюд, альтернативы диетические требования и… просто попытайся понять, что представляет собой каждое из них». Роди принимает листок бумаги, быстро просматривает его один раз, а затем ему приходится сосредоточиться на каждой отдельной строке, пытаясь различить совершенно неразборчивые каракули Винсента. Он трет глаза, пораженный тем, как человек, обычно такой утонченный и сдержанный, может так сильно потерять содержание своим письменым словом. «Эм… у тебя есть машинописная версия, которую я могу прочитать вместо этого?» «Нет.» «Хорошо-! Хорошо.» Он пытается еще раз. Может быть, это буква «а». Да, смутно на него похоже. Он думает. Итак, это «а». Возможно, или это не так, но если слово не имеет смысла, он может вернуться к нему позже. Следующее письмо! Хм… Его мысли прерывает вздох Винсента, когда он выхватывает бумагу из рук Роди. Он поднимает очки повыше, засовывает бумагу обратно в карман пальто и скрещивает руки на груди. «Ладно. Мы обсудим это позже, когда встретимся с парой, но самое главное, мне нужно, чтобы ты вел себя перед ними как можно лучше», — Винсент глубже опускается на свое место, еще раз глядя в окно. — «Их зовут Джои Фремонт и Веррил Аллард; Мадам и Мистер соответственно. Помни об этом. Обязательно поприветствуй их». Роди не отвечает. В машине тепло. Но он точно знает, что холодный ветер снаружи будет кусать его кончики пальцев и кусать нос.

––––––––––––––

"Ебена мать ." За свои примерно тридцать лет жизни Роди Ламори работал на различных должностях, связанных с гостиничным бизнесом: обслуживал столы, работал помощником консьержа (это была самая большая работа, на которой он когда-либо работал). Он был уверен, что увидел роскошь; рабочие места в этой конкретной отрасли никогда не разочаровывают, когда дело доходит до степени величия обстановки. Хотя этот конкретный отель до него затмевал все остальные — хотя это всего лишь среднеэтажное пятиэтажное здание, проектировщики были определенно щедры, когда дело дошло до выделения земельного пространства. Трудно сказать, где он стоит у входа; но он считает, что сможет прогуляться отсюда добрых тридцать минут до другого конца поместья. Не говоря уже об архитектуре отеля. Даже со стороны он мог сказать, что в дизайн всего этого места было вложено много любви; каждый дюйм здания был покрыт замысловатыми резными предметами, отдаленно напоминающими цветы, листовки и гербы. Каждая рама дверей и окон была покрыта черным металлическим блеском, стекла были чистыми и нетронутыми, так что он мог ясно видеть тепло освещенный интерьер. Длинные линии замысловатой белоснежной окантовки тянулись вдоль внешней стороны, обрамляя и подчеркивая каждую дверь и окно, углы поддерживались декоративными каменными кронштейнами по углам. Зубцы спрятаны под фризом, словно самые аккуратные ряды зубов, когда-либо украшавшие планету. Роди мог смотреть на это место часами и никогда не утомляться. В эстетическом оцепенении он чуть не роняет свой потрепанный чемоданчик; что определенно не очень хорошо сочетается с этим красивым, величественным местом, полным экстравагантности и щедрости. Он смотрит на свою мятую дорожную одежду — ох, он немного пускал слюни во время сна — как неловко, особенно в таком модном месте, где его очень профессиональный, хорошо ориентированный босс — «Не стой там сейчас. Пошли уже." «Д-да, шеф!» Швейцары, одетые в темно-бордовые фраки до колен и усеянные золотыми пуговицами, кладут руки в белых перчатках на дверные ручки и тянут их, каждый по обе стороны от Роди, чтобы он мог войти. Он одновременно чувствует себя королем, но в то же время совершенно и по-настоящему самозванцем в этом месте. При входе его сразу же встречает аромат сандалового дерева и жасмина — обычно расслабляющий запах, превратившийся в бремя из-за своего подавляющего присутствия. Инстинктивно он задерживает дыхание на несколько мгновений, пока привыкает к этому; он почти такой же крепкий, как сигареты Винсента, когда он выдувает дым себе в лицо. Как только он приходит в себя после удара по носу, он поднимает голову, чтобы принять удар по сетчатке. Каждый дюйм этого места настолько гладок и отполирован, что блестит в свете люстры, когда он осматривает его; как если бы на мраморе и граните был нанесен тонкий слой первозданного шпона, чтобы он мог сохранять блеск цвета слоновой кости и золотистый блеск долгие годы. Крыша вестибюля высоко поднята, и он считает, что мог бы поставить четверых себя друг на друга и с трудом зацепиться за потолок поднятой рукой. Говоря о потолке, он выкрашен в светло-васильковый цвет с дыханием белых облаков, отмеченным серебряными накладками. Цвета и оттенки картины дополняют друг друга, как ягодное ассорти и взбитые сливки, оставляя во рту сладкий и вдохновляющий вкус. На равном расстоянии от него свисают тяжелые на вид люстры, покрытые золотом и свернутые в декоративные листья, хрустальные свечи освещают комнату ровным ярким светом. Слева и справа от него по мягкому красно-золотому ковру разбросаны наборы столов — круглых столов из красного дерева, их столешницы отделаны блестящим черным гранитом. Вокруг каждого стола стоят четыре винтажных стула с зеленой обивкой, ножки и спинка которых также покрыты золотом. Посередине расчищено большое пространство для прогулок. В центре комнаты находится напольная роспись с изображением большого цветочного гребня, изогнутого в красивые формы, которые переходят во все более и более мелкие детали, что сродни природе фрактала. Перед Роди находится стойка регистрации, отделанная палисандровым деревом и отполированная, как и весь вестибюль, приглашающая его подойти ближе. «Ух ты, это место… что-то…» Он здесь действительно неуместен. «Мы как раз вовремя. Пойдем в конференц-зал — нам нужно встретиться с этой парой», — Винсент вводит Роди, ища вывеску или карту отеля. Он кивает в ответ, затем краем глаза замечает мужчину в черном смокинге, идущего в их сторону. «Извините», — говорит незнакомец, — «вы шеф-повар Винсент Шарбонно?» — «Это я», — Винсент подвигает очки повыше, поворачиваясь к незнакомцу. —« Вы представитель будущих мистера и мисс Аллард?» — «Верно… сэр сообщил мне о вашем прибытии и отправил меня в качестве проводника в конференц-зал. Если вы можете сейчас следовать за мной, то пожалуйста…» Конференция? – думает Роди, внезапно почувствовав себя иностранцем – туристом. Он крепче хватается за свой чемодан, а Винсент кивает, плоской рукой жестом показывая незнакомцу идти вперед. Пара следует за мужчиной по мраморным позолоченным коридорам отеля, Роди старается как можно меньше касаться стен и пола; ощущение, будто больной палец торчит среди методичного расположения драгоценных камней гладкой огранки. С другой стороны, Винсент шел прямо и прямо перед ним, бросая на него осуждающий взгляд, как бы говоря, чтобы он перестал так нервничать. В коридорах через равные промежутки расположены высокие белые двери с золотой отделкой, расположенные так широко, что Роди задается вопросом, насколько велика каждая комната. Картины украшают стены, расположенные между металлическими подсвечниками. Наконец они останавливаются перед комнатой с табличкой справа; «ЛЮТИК», название комнаты, наверное. Незнакомец распахивает тяжелую и внушительную дверь, открывая конференц-зал. Внутри находится длинный стол для переговоров, белый и гладкий, окруженный со всех сторон бесчисленными кожаными офисными креслами. «В~и~и~и~инсент!!» Пронзительный вопль чистого, необузданного экстаза пронзает барабанные перепонки Роди, словно разрушая звуковой барьер от чистого возбуждения. Молодая женщина приближается к более высокой из пары, ее зачесанные волосы цвета какао подпрыгивают при каждом ее шаге. Ее губы изгибаются в очаровательной улыбке красного георгина, слегка кривые зубы беззастенчиво сверкают, когда она притягивает Винсента в крепкие объятия. К искреннему удивлению Роди, Винсент обнимает ее в ответ; хотя и не так плотно. «Джой. Приятно видеть тебя снова. Ты не постарела ни на день.» «Ты знаешь, что эти слова не действуют на меня, дорогой — я считаю время подарком, потому что оно принесло мне мою единственную настоящую любовь», — хихикает женщина, чье имя Джои, — «Я бы хотела для тебя встретиться с моим женихом Веррилом!» Другой человек в комнате — значительно менее энергичный мужчина с мягкой улыбкой на лице — присоединяется к ним у двери. У него веснушки на щеках, маленькие гусиные лапки в уголках глаз, вьющиеся рыжие волосы, слегка скрывающие его брови. «Приятно познакомиться, Винсент. Моя невеста высоко отзывалась о твоих начинаниях в Париже, а также о своих воспоминаниях о тебе в молодости», — приветствует Веррил, вежливо протягивая руку. — «Ого, это так, Джой?» Винсент смеется, пожимая руку Веррилу, а затем переключает внимание на Роди: «А, это кстати тот официант, о котором я тебе говорил. Он будет отвечать за решение всех вопросов, связанных с питанием во время церемонии и приема». — «Я...приятно познакомиться, мадам Фремонт, мистер Аллард», — он вздрагивает от внезапного внимания, чувствуя, что ему следует — поклониться, или сделать реверанс, или что-то в этом роде. Джои протягивает руку Роди для нежного рукопожатия, выражение ее лица серьезное и завораживающее — он понимает, почему кто-то может влюбиться в нее, не говоря уже о том, чтобы жениться на ней. Это также заставляет его в два раза лучше осознавать свое нынешнее состояние; морщинистый и одетый очень неформально. — «Ламори, да? Мне тоже приятно познакомиться — ты такой милый! Я просто хочу ущипнуть тебя за щеки!» — «Джой, я не думаю, что это уместно…» — застенчиво говорит Веррил, кладя руку на плечо своей невесты. — «Ты его пугаешь.» — «В-вовсе нет! Все в порядке!» О боже, он краснеет? Не перед женихом, о нет! Он осторожно отдергивает руки, заложив их за спину у копчика, когда она отпускает. В течение следующего часа или около того Джои беззаботно болтает с Винсентом, рассказывая ему обо всех потерянных годах и их нынешней жизни. Винсент рассказывает ей почти все — о кулинарной школе, о получении новой квартиры, об открытии бистро, о «Геле де Сатурн», о процессе найма; почти не упоминая Роди. В свою очередь Джой рассказывает ему о своей жизни; о том, как она закончила университет по специальности бухгалтерский учет, о том, как она встретила там своего нынешнего жениха, как они вместе переехали в особняк его богатой семьи, о ее новой работе и ее любимом начальнике, о ее прекрасной жизни и всех захватывающих перспективах. Роди обращает особое внимание на Джой. Ее карие глаза морщатся, когда она смеется, ресницы густые от туши, губы пухлые и полные жизни. У нее острые скулы, слегка присыпанные винно-бордовыми румянами, под правым глазом родинка. Прекрати это. Она помолвлена. Он заставляет себя отвернуться и вместо этого смотрит на Винсента. При виде его лица в груди Роди пульсирует знакомое болезненное чувство. Винсент снова ведет себя — ведет себя как нормальный человек, как человек, которого Роди не знает. Вместо того, чтобы посмотреть на что-то, Роди сидит молча, погружаясь в то, насколько он чувствует себя лишним здесь; и каким же чужим он себя чувствует. Он смотрит в глаза Веррилу чаще, не осмеливаясь произнести ни слова или вопроса единственному молчаливому мужчине в комнате. Сам Веррил пару раз присоединялся к разговору, но только для того, чтобы уточнить некоторые детали своей жизни или истории Джой. Они выпивают три порции ледяной воды (предоставленной любезно дворецким Веррила), прежде чем наконец переходят к разговору о самой свадьбе. «О, Винсент, мне очень нравится меню, которое ты приготовил. Я действительно думаю, что оно идеально подойдет как для церемонии, так и для приема! Я думаю, моя семья прекрасно проведет время», — хихикает она, вцепившись в руку своего жениха, находясь в полном восторге от сердечной атмосферы. — «Но, пожалуйста, давай обсудим это еще раз, ради моей любви. Боюсь, он полностью доверил все дело мне, и все приготовления были сделаны без его участия». «Конечно. В том числе и для нашего официанта», — усмехается Винсент, снова вынимая листок бумаги. «Для утренней церемонии мы не будем делать ничего особенного. Я так понимаю, что будет присутствовать около ста шестидесяти трех гостей, из них шестнадцать с непереносимостью лактозы, тринадцать с аллергией на ракообразных, восемь на яйца, пять на орехи… обо всем этом мы позаботились и приготовили специальное питание для этого» «В конце церемонии, когда люди начнут выходить из зала, снаружи будет стоять стол с разнообразными пикантными канапе, сэндвичами с чаем, верринами, птифурами и напитками — не слишком много. Шесть видов канапе, два вида сэндвичей, шесть видов верринов, восемь видов птифур. Шампанское предложат, а кроме этого, будет чай, кофе, фруктовый сок для детей…» Роди без особого энтузиазма слушает, как Винсент перечисляет различные типы блюд, которые будут поданы на свадьбе, а также время их подачи. Фуа-гра, улитки, морские гребешки и лосось, салат, сыр, омлеты и супы — все это звучит для него одинаково после столь долгого сидения. Он вдыхает искусственно нагретый воздух комнаты, оказавшись на полпути к засыпанию, и слишком долго дремал, чтобы уснуть. Ему скучно и неудобно, а эти стулья такие жесткие — неужели ими никогда раньше не пользовались? Несмотря на его беспокойство, он чувствует себя тяжелым и усталым. С таким же успехом он мог бы даже оказаться в аду. «…и в конце приема последним блюдом на наше усмотрение будет традиционный луковый суп, просто чтобы убедиться, что все, кто выпил, насытились — ну и просто чтобы они не стали слишком шумными или что то по типу того. Вот и должно быть… да. Остались вопросы? Мистер Аллард? Ламори?» Веррил поднимает руку. «Да?» «Дело не в меню, но мне бы хотелось это услышать», — искренне и благородно улыбается Веррил. — «Как вы пришли к кулинарии, шеф-повар Шарбонно? Вы, должно быть, очень талантливы, если еще в старшей школе моей невесте так понравились ваши блюда, что она пригласила вас сюда — приготовить еду для нашей свадьбы и все такое. Мне очень хочется попробовать вашу еду, так что…» Личные вопросы . Винсент ненавидит их. «Я попробовал — и мне понравилось», Ложь. «Хотя мне интересно, что Джои говорила о моей еде все это время. Мне не хотелось бы тебя подводить, Аллард.» — «Я… мне тоже это интересно!» Роди неловко переводит взгляд между тремя людьми перед ним и внезапно заговорил, несмотря на то, что все время молчал. — «Ах, я имею в виду… мне просто интересно…» — заикается Роди, сжимая руками штаны на бедрах. — «Я имею в виду… типа, что ты… видишь в еде от шеф-повара?» Туфля резко хрустит по ноге Роди, и он замечает Винсента с другого конца стола, бросая на него острый, но тонкий взгляд. На его лице появляется болезненное выражение. Однако Джой, кажется, этого не замечает. Она просто улыбается и складывает руки по бокам лица, глядя на Роди: «Это трудный вопрос! Но в этом есть что-то такое милое. Каждое его блюдо — такое ощущение, что он вкладывает столько усилий в каждый его элемент. Видите ли, когда мы встретились в старшей школе, я в него влюбилась!» Это, конечно… что-то, что можно сказать перед своим женихом. Не говоря уже о том, абсолютно ли она уверена, что ее чувства не исказили ее восприятие его еды? «Я конечно призналась ему, и он, к сожалению, отверг меня. Но я думаю, ему стало плохо или что-то в этом роде, потому что на следующий день он принес мне во фляге чеснок и улитку с травами». «Э..что?м Веррил пожимает плечами: «Для меня это тоже новость». — «Нет, я имею в виду…» — Роди пытается найти правильные слова, — «но… чесночные улитки. После… отказа от кого-то? Если бы это был я, я бы принес тебе что-нибудь сладкое, например, макароны или печенье, но… улитки? Не говорю, что я бы тебя отверг, просто. Ах, мне не следует говорить это перед… гм, гм…» «Я понимаю что ты имеешь в виду!» Она визжит, снова беря руку Роди в свою: «Это так странно, правда? Я подумала: этот паренёк такой чудак! Почему он дает мне улитку после того, как отверг меня? Как ты сказал, обычно это макароны или какое-нибудь другое лакомство в качестве извинения, но горячие улитки, только что из духовки? Это настолько удивило меня, будто он только что достал остатки из ужина». Роди кивает, не осмеливаясь сказать что-либо еще под пристальным взглядом Винсента. «Но будь я проклята, если это не самые лучшие улитки, которые я когда-либо пробовала!» — «Ладно, успокойся, милая…» «Я благодарна, что он отверг меня. Возможно, мне никогда не удалось бы попробовать такую фантастическую еду — и, возможно, я никогда не встретила бы моего милого, красивого, прекрасного Веррила! В конце концов, жених же не может обслуживать собственную свадьбу, верно?!» Лицо Веррила начинает краснеть, он разрывается между чувством зависти и счастьем от похвалы. Бедняга замирает в кресле, выглядя совершенно уязвимым, когда Джои целует его в щеку несколькими испачканными помадой поцелуями. Винсент кашляет, пытаясь преодолеть… неловкость? Странность? — «Ой, да ладно, дорогой, не веди себя так. Ты же знаешь, что ты для меня единственный. Я просто пытаюсь сказать, что на нашей свадьбе будет самая лучшая еда, зуб даю!» — «Я… я доверяю тебе, Джой, но, э… я не» — он обрывает себя, выглядя совершенно сбитым с толку, — «я думаю, нам пора идти.» — «Тогда давай сделаем перерыв, милый, ладно?» Она еще раз целует Веррила в лоб. Его глаза широко раскрыты, он дрожит, лицо меняет цвет с розового на красное. Что случилось с ним? Роди начинает думать, но отбрасывает эту мысль, внутренне ругая себя за грубость. Джои поворачивается обратно к паре. — «Винсент и… как мне к тебе обратиться? Мистер Ламори, сэр?» — «Можно просто “Роди” все в порядке!» — Было бы странно называться Роди «мистером Ламори», будто бы Джой обращается к своему боссу по имени. «Винсент и Роди», — улыбается она, — «Давайте на этом закончим. Бронирование должно быть оформлено на имя Веррила, просто подойдите к стойке регистрации и зарегистрируйтесь, окей? У вас должен быть доступ к большинству объектов, чтобы, когда вы не работаете, вы могли просто использовать их по своему усмотрению». "Мы оба?" — с волнением спрашивает Роди. «Должно быть. Верно, дорогой?» «Д-да…» После подтверждения они быстро уходят, Джой проводит своего напряженного и испуганного жениха через высокую и тяжелую дверь, оставляя Винсента и Роди одних в конференц-зале. Пока они сидят, наступает тишина, звук закрывающейся двери сотрясает остальную часть комнаты. Винсент говорит первым. — «Зарегистрируемся?» «…Да.»