Так выглядит лучше [ПЕРЕПИСЫВАЕТЬСЯ]

Он злится. Он постоянно зол и ходит взад и вперед по гостиничному номеру, изо всех сил стараясь не швырнуть что-нибудь в стену, стараясь не разорвать что-нибудь на части. Бывают времена — на самом деле довольно часто — что он так ужасно злится, что едва может дышать. Такая ярость, которая заставляет его так крепко вцепиться в стол, что деревянные опилки отслаиваются, впиваются в маленькую щель между его плотью и ногтем и вырывает ноготь. Такая ярость, которая заставляет его хотеть выбросить все, над чем он когда-либо работал, если это означает, что он может ворваться в чью-то плоть и разорвать их гротескную, отвратительную, пустую сущность, которой они являются. Такая горечь, от которой ему хочется стиснуть зубы, отшлифовать их до состояния порошкообразной эмали, пока не останется ничего, кроме мякоти десен, — а затем он будет использовать порошок оставшийся от зубов, чтобы стереть и поцарапать кожу рта до крови. «Ну же, сдерживай себя», — повторяет он про себя, стоя над столом. Он больше не на своей кухне, где он имеет полный и абсолютный контроль над всем и вся, где все повара стьараются угодить ему, — он в другом городе, вдали от дома. Он находится в окружении влиятельных людей, у которых слишком много самоуважения, как и у него. Если бы он ошибся сейчас, его карьера и репутация наверняка пострадали бы. Сигарета. Конечно, немного успокоит его; По крайней мере, уменьшит бушующий кипение в его венах заставляющее его медленного кипеть. Вытаскиват из кармана брюк пачку. Он достает сигарету и засовывает ее между зубами, затем ищет коробок спичек, зажигалку, что-нибудь… — «Блять, где?» — дышит он, голос немного искажен из-за сиагреты в зубах. Он еще немного возится; нигде не ощущая выпуклости своей привычной зажигалки. Черт, он оставил их в поезде? Где он мог бы найти… ванная. Ну конечно. Его тело уже кажется тяжелым, мышцы ноют от того, как сильно он напрягается, но перспектива отсутствия сигареты заставляет поверхность его кожи зудеть и нагреваться. Длинный поток проклятий зарождается в его мозгу, материализуясь в виде горького шепота на его губах. Вместо этого он начинает осматривать комнату. Наверняка, наверняка в отеле такого уровня среди удобств будет лежать спичечный коробок, верно? Он тут же начинает громить комнату, открывая каждый ящик, шкаф, непрозрачный пакет и банку в поисках коробки спичек. Это не успокаивает его нервы, но, по крайней мере, занимает его. Прямо перед тем, как начать заглядывать под подушки и одеяла, он останавливается, понимая, насколько отчаянным и глупым он выглядит. Если человек по соседству услышал, как он роется, как сумасшедший, он ничего не сказал, поэтому он полагает, что отпустит его на некоторое время. Он падат лицом, все еще не сняв очки, прямо в одеяла своей кровати. «ЕБАТЬ!» Это мало помогает заглушить его крик и тем более боль в коже, потому что то, как очки прижимаются к глазам, вызывает острую боль, пронзившую его глаза и голову. Медленно он поднимает голову с простыней. Обычно в такие моменты он шел, находил Роди и вымещал на нем свою злость — обрушивал свою агонию на того, кому она, по крайней мере, доставляла удовольствие. Однако Винсент считает, что пытки не доставляют удовольствия, когда он выжат досуха, как сегодня; он впадает в уныние, его реакции слабеют, его глаза тускнеют с легким безразличием к боли, что только еще больше разозлит Винсента. Итак, он решает, что сядет на своей кровати и будет смотреть в никуда, пока не сможет встретиться лицом к лицу с другим человеком, не желая отрывать ему конечности, а затем пойдет и поужинает.        «Это так странно, правда? Я подумала: этот чувак такой чудак!» Только не снова. «Это так удивило, как будто он только что достал остатки ужина.» Остатки? Блюдо должно было быть особенным. Почему этого не произошло? Почему этого не произошло? «Я благодарна, что он отверг меня.» Нет. Я пытался сделать не это. «Винсент, ты всегда один», — сказала она, — «у тебя нет друзей?» «…Зачем», — ответил он, еще не умея скрывать своих честных мыслей. «Я не знаю! Я думаю, типо, нам всем нужны друзья». «Я не..» «Ну… хм… а как насчет девушки?» Он не может скрыть отвращение на лице. — «Это тоже не нужно. «Правда? Даже если это была я?» «Особенно, если бы это была ты.» Тишина. « …Можешь мне сказать почему? » «……Ты мне просто не нравишься». Потом она ушла. Я не хотел этого делать. Будет неприятно, если я задену ее чувства. Многие мальчики рвутся защитить ее. Мне нужно это исправить. Мне нужно это исправить. Что я могу сделать? Извиниться? Но я не хочу. Она сама спросила. Это так больно. Я даже ничего особого не сделал. Но мне нужно что то сделать. Но что? Сделать что-нибудь для нее — по крайней мере, у меня это хорошо получается. Ты сделал этих улиток на днях. Мама сказала, что они очень хороши, а сама она никогда не говорит.. такое, что-то хорошее. Ты можешь сделать это. Ты можешь заставить ее чувствовать себя лучше. Ты можешь притвориться, что это извинение, но и никогда этого не говорить. Ты можешь заставить ее думать, что ты просто смущён и неловок. Ты можешь заставить ее думать, что ты просто не знал ничего лучшего что мог бы сделать. Ты можешь заставить ее думать, что ты хороший человек. Ты можешь заставить ее думать, что ты хороший человек. «Это выглядело так, как будто он только что достал остатки ужина.» Остатки? Черт возьми. Черт возьми. Черт возьми. Я действительно старался. «Но будь я проклята, если это не самые лучшие улитки, которые я когда-либо пробовал!» «Это было вкусно». Это все, что ты можешь сказать? Разве это не заставило тебя почувствовать что-то еще? Почему? Что с этим не так? Если это было лучшее, что ты когда-либо пробовала, почему тогда тебе казалось, что это остатки? Черт возьми. Я правда пытался. Я действительно над этим старался. «Что ты… видишь в еде от шеф-повара?» Там не на что смотреть. Его еда. Легко и просто. Ты ешь это. Может быть, почувствуешь себя хорошо. Возможно, после этого почувствуешь что тебе хуже. «Я буду честен, его еда… ну… она нормальная, но на вкус она не настоящая». Я просто был искренним. Я посвятил этому всю свою жизнь. «Как будто это… невероятно эгоцентрично? В каком-то смысле?» Я не понимаю, что это значит. Я не.. я не могу. «Он не создан для других, понимаешь?» Другие. Другие люди. Все равно гротескно, отвратительно, эгоцентрично, греховно, безвкусно. Все так же. Почему… Почему я единственный, кто так себя чувствует? Мне бы хотелось быть похожим на них. Жаль, что я не настолько глуп, чтобы понять их.       [*] У несчастья есть определенный запах. Да, это что-то неосязаемое, о чем-то, о чем нельзя судить по человеку с первого взгляда, но в этом есть что-то поддающееся расшифровке, что-то предсказуемое. Конечно, это умение воспринимать одиночество другого человека уникально и только для других глубоко несчастных людей; они могут взглянуть на человека и подумать: «Ах, они такие же, как я». Сколько бы пружины ни вкладывалось в их походку, как бы широка ни была их улыбка, каким бы количеством людей они ни окружали себя, того, у кого душа из густой грязи и яда, всегда можно отсеять. Если вы человек без этой неописуемой серости внутри груди, отточить этот навык будет сложно. Скорее всего, вам приходилось проводить некоторое время с этими людьми. Они будут смеяться и улыбаться вместе с вами, хлопать вас по руке за особенно плохую шутку, разговаривать с вами, как с бесчисленным множеством других друзей в вашей жизни. Пока не наступит день, когда вы стоите рядом на балконе чьей-то дерьмовой квартирки на вечеринке и пьяной ночью. Они могут признаться вам: «Иногда мне хочется умереть», или «Думаю, я ненавижу себя немного больше, чем большинство людей», или «Как ты думаешь, было бы больно, если бы я срыгнул?» Они могут ничего не сказать. Они могут засучить рукава, и вы можете увидеть прямые шрамы, когда они собираются открыть еще одну бутылку. Возможно, они расскажут вам о завтрашней встрече со своим психологом. Они могут рассказать вам забавную историю о том, что произошло по дороге в аптеку за антидепрессантами. Они могут смеяться, рассказывая вам о том, каким ужасным был для них отец в детстве. Они могут плакать, рассказывая вам, что кто-то прикасался к ним так, как они ненавидели, когда они были слишком молоды. Скорее всего, ваше время с некоторыми из этих людей могло быть слишком мало. Это не твоя вина — ты не мог знать. В конце концов, сама суть, которая делает вас двоих очень разными. Ты не мог знать. Ты бы не смог понять, даже если бы попытался. Однако, если ты тоже несчастный человек, этого можно избежать. Все, что теье нужно сделать, это коснуться их руки. Почувствуйте их шею. Держать их тело. Во время поцелуя ты можешь почувствовать и ощутить вкус их печали на своем языке. Может быть, потому, что ты тоже одинок, ты понимаешь, как больно быть живым. Вы можете зализывать горькие раны друг друга, как раненые мыши на мусорных переулках Парижа. Все, что тебе нужно сделать, это коснуться его руки, и вы сможете сказать, что с сердцем этого человека что-то глубоко и ужасно не так.       [*] Он наблюдает за дамой в баре. У нее роскошные светлые волосы клубничного цвета, собранные в свободный пучок. От пробора есть небольшая круглая прядь волос, как будто ее единственная цель — украсить центр ее лба. Волнистые пряди с челкой завиваются внутрь лица, обрамляя его округлость и пухлость — у нее одно из таких лиц, бледный юношеский персиковый цвет и красивый розовый румянец. Ее губы полные и покрыты густой оранжевой помадой, как будто они застряли в постоянной морщинке для поцелуя. Ресторан для ужина такой же роскошный, как и остальная часть отеля, если не больше. Здесь тоже есть люстра, она даже больше и ярче, чем в вестибюле. Здесь также есть мраморные и гранитные стены цвета слоновой кости и золота, а пол представляет собой прекрасный плюшевый ковер. Он уже давно стоит в очереди в ресторан и начинает задаваться вопросом, знают ли они вообще, что он тут стоит. «Эм, извините…!» «Ах! Прошу прощения, сэр… столик для…? «Одного, пожалуйста». Он мнется, постепенно осознавая, что одет неподходящим образом для такого модного ресторана. На нем все еще тот толстый шерстяной свитер, от которого, среди прочего, пахнет потом, а его волосы растрепаны после долгого сна в машине. По крайней мере, он получил от этого заряд энергии – хотя сегодня ночью он, вероятно, не будет спать так же хорошо. «Вы гость? У нас есть пятипроцентная скидка для гостей». «Д-да, я. Меня зовут Роди Ламори, комната четыре-шестнадцать, о, но комната должна называется Веррил… Веррил, э-э… Аллен?» «…У нас здесь нет Аллена. Ты имел в виду Алларда? Его лицо горит от смущения. Если он неправильно произнесет перед собой имя Веррила; когда этот человек платил за свое более чем пятизвездочное проживание и еду, он определенно никогда себе этого не простил. «Да, Веррил Аллард. Извините.» — «Вот сюда, пожалуйста.» Роди следует за официантом к его столику, маленькому столику с двумя стульями, стоящему в углу комнаты, в стороне от шума и суеты главного зала. На его столе лежит шелковистая кремовая скатерть с зажженной свечой посередине и небольшой вазой с водой с бордовой розой. Сознание того, что он совершенно и совершенно не в своей тарелке, приходит к нему, когда он садится, смотрит вниз и видит не одну, не две, а три вилки. «Боже мой» , — говорит он слишком громко, — «Эм, можно мне посмотреть меню, пожалуйста?» Официант протягивает Роди меню — лист толстой ламинированной бумаги в черной кожаной обложке. С первого сканирования Роди сразу понимает, что он не выбирет то, что хочет, а то что это заранее заданное меню — потому что, конечно, так оно и должно юыть. Он думал, что сможет избежать этого дерьма даже в Страсбурге, но, учитывая все обстоятельства, это не так уж и далеко. «У вас есть какие-либо аллергии или диетические ограничения, сэр?» «Э… нет.» «Очень хорошо, тогда и обычное меню подойдет, да?» «Ага. Пожалуйста.» Он даже не дочитал обычное меню. Под меню жирным шрифтом указаны пункты; « Икра и крем-фреш Vol Au Vents», «Парижский буйабес с багетом», «Рататуй» и «Gâteau macaron au chocolat noir». Закончив читать, он кладет меню на другую сторону стола, подальше от себя. Пока он читал, к нему уже подошел официант и поставил на стол небольшую корзинку с хлебом — свежие ломтики багета, поданные с маленькой тарелкой масла и… таинственным серовато-розовым паштетом. Предположим, ему просто придется разобраться в этом по ходу дела. Роди берет ломтик в руку и ножом для масла намыливает толстый кусок масла с одной стороны, а затем паштет с другой. То, как он его держит, довольно ненадежно, и оно чуть не падает ему на колени. К счастью, он ловит его… на краю стола. Его лицо горит от смущения, когда он сначала пытается слизать его, затем понимает, что это, вероятно, выглядит еще более глупо, и соглашается просто использовать руку. Вкус на его языке, когда он слизывает его с пальца, восхитительный; сливочная и маслянистая текстура, глубокий и насыщенный пикантный вкус, отдаленно напоминающий курицу. Он накладывает еще один кусок на свой кусок, затем заталкивает его в рот, беспорядочно пережевывая. Хорошо, что у него есть столик в углу — похоже, никто из посетителей не обращает внимания на то, как неряха набивает себе лицо хлебом с маслом и куриной печенью. Кроме одного. «Простите, что беспокою вас, добрый сэр, но вы, кажется, уронили ключ.» Он отвлекает свое внимание от хлеба и поднимает взгляд только для того, чтобы встретить голубые оленьи глаза. Ресницы женщины густые от туши; но это лишь подчеркивает их невинный, несколько дразнящий завиток. Это женщина, за которой он так пристально наблюдал в баре. Боже. Он глотает непрожеванный хлеб, съеживаясь от того, как тот грубо попадает ему в горло. «Гх…» — он задыхается, кашляя на сухое печенье, — «Извините, одну секунду!» Ключ имеет медный блеск, металлический блеск, когда он протягивает руку, чтобы взять его. Женщина одаривает его мягкой улыбкой, сладкой, как сладкая вата. — «Не волнуйтесь об этом», — ее глаза становятся маленькими и морщатся, когда она улыбается, — «я не хотела подслушивать, но я слышала, что ваша комната была под именем моего будущего зятя.» «……Верно! Итак, вы, эм…» — Роди прячет ключ обратно в карман, смутно осознавая, что он ни разу не вынул ключ и не полез в карман за чем-нибудь, — «…сестра Джои?» Она садится прямо напротив него, ее ароматный духи напоминают ягоды и виски, жасмин и ацетон. — «Да, всё верно, меня зовут Шери Фремонт. Полагаю, вы тоже здесь на свадьбе — откуда вы их знаете?» Роди заикается, опьяненный ее ароматным присутствием: — «Я, э-э… я помощник поставщика еды. Не знаю их, не лично». «О, поняла, значит, вы уже встречались с ними?» «Так и есть. Они хорошие люди». Шери весело и нежно хихикает: «Да. Люди всегда так много говорят о моей сестре, но, думаю, что она очень искренний человек». Роди кивает, не зная, как пойдет этот разговор, а также психологически опьяненный красивой женщиной перед ним – разговаривающей с ним! Он соглашается просто больше набивать рот и позволять ей вести разговор. «Вы упомянули, что вы помощник поставщика провизии; так ваш босс, должно быть, шеф-повар Шарбонно?» — Роди кивает в ответ, наслаждаясь еще одной порцией масла: «Я уже была в La Guele de Saturne в Париже». «Ого? Когда? Я был там тоже.» «Два года назад», — объясняет она, глядя вдаль, — «мне кажется, что я вроде вспомнила, что видела тебя, так что нет — но я помню, что его еда была… она мне не понравилась». — «Я начал там работать только в октябре этого года, так что не думаю, что ты бы меня встречала», — Роди одаривает ее влажной улыбкойс с полным ртом, затем вытирает рот предплечьем, — «и не говори ему, но мне тоже не очень нравится его еда». Шери поднимает руки вверх и оживляется, пытаясь объясниться: похоже, она нашла родственную душу с необычными чертами: им не нравится еда шеф-повара Шарбонно. «Я попробовала только один раз, но… что-то в этом есть», — говорит она пухлыми губами и дрожащим языком, — «Это хорошая еда, я знаю это довольно объективно. Просто… это заставляет меня чувствовать себя как…» — «Нет, я знаю, что ты имеешь в виду!» — Роди показывает на нее пальцем, показывая свое согласие: «На вкус это ненастоящее, правда? Как будто в него не было вложено никакой любви или чувств. Знаете ли вы, что он не чувствует вкуса? Наверное, поэтому вся его еда такая на вкус». Шери молча кивает, подносит кончики пальцев к губам и смотрит — в ее взгляде есть что-то странное, как будто она смотрит не на Роди, а прямо сквозь него. Как будто она видит за ним что-то такое, чего не видит никто другой. — «Вы пьете, мистер Ламори?» — «Чт.. откуда ты знаешь мое имя?» — «Я слышала его раньше.» Официант возвращается к столу, едва обращая внимание на присутствие Шери, и ставит тарелку с пирожными с кремовой начинкой, украшенными чернильными жемчужинами икры. На мгновение он смотрит на них двоих, затем кивает и уходит. «…Да, я пью». — «Как насчет того, чтобы выпить вместе стаканчик?» Роди — мужчина, который становится полностью и совершенно беспомощен по воле красивой женщины. Он ёрзает на своем месте, пытаясь сдержать волнение — экстаз бурлит в его голове, как газировка. Его лицо, вероятно, сейчас горит красным от волнения, когда он берет случайную вилку со стола, чтобы начать тыкать в своё блюдо, и кивает. — «Я принесу нам что-нибудь повкуснее. Тебе нравится белое вино? «Меня устраивает все…» Какой полудурной ответ! Вкладывай в него больше, Ламори! «Я имею в виду, я люблю белое вино! Это афигенно.» Она издает еще один опьяняющий смешок над самоисправлением Роди и изящно поднимает руку, показывая официанту, чтобы тот предложил винную карту. — «Кстати, это десертная вилка.» «Ой.» На этом столе слишком много чертовых вилок. «Они достаточно маленькие, чтобы их можно было есть рукой». Может ли он действительно это сделать? В таком модном месте, как это, есть закуску рукой кажется немного… кощунственным? С другой стороны, он действительно съел этот ломтик багета и паштет руками… и ранее устроил такой неловкий вид… но она права. Эти волованы умещаются на ладони, как большая монета, и их довольно легко просто положить в рот. Так он и делает, и кусает. Его язык впервые касается основания волована — тесто тает и отслаивается, испуская маслянистый аромат вокруг языка и рта. Крем-фреш имеет богатую и шелковистую текстуру и еще более богатый вкус с легкой ореховой ноткой и легким привкусом, который довольно хорошо дополняет сливочную основу. Откусывая и пережевывая, он находит икру; маленькие капсулы, которые немного сопротивляются зубам, прежде чем он их проглатывает, высвобождая взрыв легкой пикантности и рыбности, словно поцелуй океанских сливок во рту. Это хорошо. Но пирожки маленькие, и такое ощущение, что он проглотил их так же быстро, как положил в рот. Хотя это не похоже на еду Винсента — в том смысле, что он хочет продолжать ее есть. Он берет в руку следующий маленький пирог и отправляет его в рот. Верно; он исчезает слишком быстро. «Мы будем пино блан из Германии…» Роди едва замечает размышления Шери, доедая третий пирог. За все время еды он даже не моргнул. «Как еда?» «Это конечно вкусно. Но слишком мало.» Шери снова смеется, ее глаза морщатся: «Боже мой, ты едва начал. Дайте им второй шанс». Лицо Роди горит сильнее. Он сейчас выглядит перед ней обжорой?.. «Так. Расскажите мне о себе, господин помощник поставщика провизии. В конце концов, у вас, должно быть, много дел, работая под руководством шеф-повара Шарбонно.» «…Хорошо! Мне скоро исполнится тридцать», — заикается Роди, оглядываясь по сторонам в поисках стакана воды — его немного мучает жажда от слоеного теста и масла. — «Эм… я, э… родился и вырос в Париже.» «Парень из большого города? Могу поспорить, они там очень модные. Официант снова возвращается, убирает для Роди пустую тарелку и уходит. «Так, на чем ты остановился?» — «А, это…» — он проводит рукой по волосам, играя с бакенбардами, — «Э… Я, я не… Я какое-то время изучал гостеприимство. Но.. не получилось…» «Понимаю.» Она собирается над ним посмеяться, да. Боже мой, если она не говорит этого вслух, то она определенно думает об этом, какой он неудачник, как сильно он, должно быть, разочаровал своих бедных-бедных родителей, и что он, должно быть, какой-то дикий тусовщик, который ничего не знает. А валять дурака и портить себе жизнь. «Должно быть, это было трудное время», — просто говорит она. Он кивает. «Ага.»       ~       У несчастья есть определенный запах.       Когда два одиноких человека сталкиваются, они держат друг друга в теплых и нежных объятиях, шепчут друг другу на ухо горячие слова с холодным смыслом, ранят руки друг друга, сжимая их слишком крепко.       Она чует в нем это, его неуверенность. То, как он повторяет то, что говорит, как он прячет лицо, время от времени глядя вниз, небольшие приступы уверенности, за которыми сразу же следуют вспышки стыда на его лице.       Лицо человека, который искренне ненавидит себя — она слишком хорошо знает это выражение. Она смотрела другим людям в глаза, когда притягивала их к себе, утешая их, и видела ту самую мутную серость глубоко в их душе. Она видела это в зеркале.       Она знает такого человека. От уголков губ до носа на его лице проходят морщины, признак жизни, полной улыбок, как и у ее сестры. Но в отличие от нее, в них есть что-то слабое — они состарились и забыты. Кто-то другой уже разгладил их своими нелюбящими пальцами.       Она не знает, почему она приближается к нему. Она не испытывает к нему никакого интереса. Она не собирается притворяться, что понимает, и ведёт его дальше. В тот момент, когда он сделает шаг, она его подведет.       Но она может на мгновение притвориться, что он просто родственная душа, еще один одинокий человек, желающий поговорить.       Друг.       ~       Роди приближается к концу трапезы и изящно вытирает лицо предоставленной шелковой салфеткой       «Было достаточно сытно?»       «…Мне все равно этого было недостаточно».       — «Значит,он кивает, заправляя салфетку под тарелку. Шери собирает свои вещи, делает последний глоток вина и поднимает сумочку, свисавшую со стула. Похоже, ночь здесь заканчивается, если только она не хочет проводить больше времени вместе.       Повернувшись направо, он встает со своего места, втаскивает стул и…       «…Винс?!»       Мужчина, о котором идет речь, сидит в кресле, скрестив ноги, и пьет чашку кофе — не меньше, чем на ужин .Судя по всему, он сидит за столом справа от Роди… как долго? Винсент подвигает очки повыше, даже не оглядываясь на него.       «Добрый вечер.»       «Но ты… как долго ты там пробыл?!»       «С тех пор, как Шери представилась.»       «В принципе, это все время!» — говорит Роди шепотом, раздраженный и взволнованный. Боже, так он слышал, что они говорили о его еде?! Дерьмо!       «Приятно познакомиться, мистер Шарбонно».       — «Мне тоже приятно, мадам Фремонт, хотя я должен извиниться за то, что вам не понравилась моя готовка, просто вы больше не посещали бистро», — он дипломатично протягивает руку Шери, позволяя ей проявить инициативу, — но она не протягивает рука в ответ: «Если вы оставите отзыв, возможно, я смогу удовлетворить вас во время вашего следующего визита в Париж».       «Вообще-то я живу в Париже, — огрызается она, — «и я была бы признательна, если бы вы не притворялись искренним рядом со мной».       Выражение лица Винсента остается очаровательным и дружелюбным, его обычно суровые черты лица — мягкими и ручными. — «Мои извинения. Я не хочу, чтобы мои формальности выглядели как покровительство.»       Роди ерзает с ключом от комнаты в кармане и серьезно смотрит на Винсента.       «Хотя, наверное, я просто удивлен, что у моего любимого помощника еще столько энергии после долгого дня путешествия».       Его тон непринужденный и шутливый, но после этих нескольких слов исчезли любые намеки на радость, которую Роди испытывал от проведения времени с Шери. Оно полностью исчезло, превратилось в черноту и сменилось ощущением болотистой, мутной грязи, шевелящейся и сгущающейся, как густая канализационная вода, в его груди. «Верно, мне очень жаль, что я так внезапно подошла к вам, мистер Ламори», — кланяется Шери, — «я уверена, что вы, должно быть, очень устали.» «Нет! Я.. мне очень понравилась компания с вами! Очень!» — Он растягивает лицо в гротескной кривой улыбке, угодливой и болезненной, отчаянно пытаясь спасти ситуацию, исправить неловкость, да что угодно. Задержать ее здесь еще немного. Ему не очень-то хочется оставаться наедине с Винсентом: «Вы можете поговорить со мной в любое время, так что…» Шери вздыхает с усталой улыбкой на губах и машет Роди на прощание. Затем она уходит; ее небесно-голубое коктейльное платье исчезает в толпе. Нет, боже, блин! Этот чертов парень! Роди резко поворачивает голову и смотрит на Винсента, который все еще пьет кофе, ублюдок. — «Я удивлен, что ты не заказал вино», — выплевывает Роди. «И я удивлен, что у тебя хватает наглости разговаривать с другими женщинами после того, как сегодня ты совершил что-то настолько постыдное». Ой. Приторно-сладкая харизма голоса Винсента теперь утихла, осталось только его честное настроение — и Роди за несколько месяцев знакомства может сказать, что Винсент невероятно и ужасно зол. Роди понижает голос до шепота. «Ты… что, ты ревнуешь?» Винсент с резким звоном опускает чашку кофе на блюдце. «Давай поговорим об этом в другом месте».