Так выглядит лучше [ПЕРЕПИСЫВАЕТЬСЯ]

Впервые он влюбился, когда ему было пять лет, в детском саду. Тогда он жил в пригороде Парижа со своими родителями и пятнистым бело-рыжим ирландским сеттером Бри. Земельные участки выделялись аккуратно расположенными рядами вдоль тротуаров домами с белыми стенами, покрытыми последовательными серо-голубыми крышами из терракотовой черепицы. Каждый тротуар будет иметь обтекаемую форму, как дорожка из текучего бетона, время от времени пронизанную пятнами зеленой травы и конскими каштанами с одной стороны. На улице будет припарковано множество машин новых ярких цветов: черного, синего, зеленого и красного — все это было в моде в ту эпоху. Мама осталась дома, чтобы заботиться о нем и воспитывать его, папа был добропорядочным работающим гражданином, зарабатывавшим достаточно денег, чтобы обеспечить им всем комфортную жизнь. Каждый день он просыпался в семь, завтракал, переодевался в темно-зеленую форму своей матери, а затем держал за руку маму, пока она вела его по улице в местный детский сад, название которого смутно туманилось в его памяти. Он был хорошим ребенком, его имя всегда было в верхней части таблицы поведения в классе. Однако ее имя всегда было на самом верху поведенческой доски. Это была единственная причина, по которой она поначалу привлекла его внимание, однако постепенно он начал обращать больше внимания на то, что она делала. Он внимательно наблюдал за ней; наблюдала, как ее короткая светлая стрижка в течение года постепенно превращалась в пару кос до плеч, наблюдала за едой, которую она отказывалась есть из тарелки во время перекуса, наблюдала за игрушками, которыми она всегда пользовалась во время игр. По крайней мере, так сказала ему мама, когда ему было 5 лет. И у мамы нет причин ему врать, поэтому он ей верит. По словам мамы, был день, когда у них состоялся вот такой разговор. «Мама, ты… тебе не обязательно проводить меня сегодня домой!» «Хм? Почему?" «Потому что я достаточно взрослый, чтобы идти домой один.» «…Довольно долго идти до дома, точнее, сто метров где-то там. Ты уверен? Ты чего это вдруг?» «Ммм… потому что, э-э, дом одного из моих друзей… находится недалеко отсюда, и… я хотел, э-э..» «Ты хотел пойти поиграть, да?» «Нет! Нет, э-э… я имею в виду, это было бы здорово, но я просто… я хотел прогуляться… с …» «Звучит забавно», — сказала она, ее очень позабавила эта просьба, поэтому он предполагает, что она сейчас улыбается. — «А как зовут эту подругу…?» «Это… эм… э…» Он придвигается ближе к маме, которая сгорбилась над кухонной раковиной и мыла овощи. Она наклоняется, прижимая ухо к нему, позволяя ему застенчиво шептать. — «О, так это девочка?» «Какая разница, если она девочка!» — Он кричит, совершенно взволнованный: «Я просто хочу быть друзьями! Вот и все! Потому что она умнее меня!» «Но тебе довольно опасно идти домой одному, понимаешь?» «Пожалуйста, мама! Только один раз!» — Он уже стоит на коленях, руки потираются в умоляющем жесте. Он шел домой с этой девушкой до конца года, а их мамы шли прямо за ними и слишком громко болтали. Иногда их мизинцы соприкасались, и они краснели. Однажды ее семья позволила ему прийти поиграть; и она показала ему все три своих куклы, свой рабочий стол и рисунки цветным карандашом, которыми она так гордилась. Он обращал особое внимание на каждую из них — если прищуриться, ее куклы чем-то напоминали ее. У всех была одна и та же улыбка, одинаковые румяные щеки и одинаковые большие, блестящие глаза. Конечно, у нее были веснушки, а у большинства ее кукол — нет, но есть что-то неуловимо похожее в душе, скрывающейся за их глазами. Волосы каждой из ее кукол, несмотря на годы, были длинными, шелковистыми и гладкими; знак того, что о них хорошо позаботились. Тем не менее, возраст был ясен по слегка поседевшей краске, мелким царапинам и скрипучим суставам. На пришитых лоскутках ткани были потайные швы, но небольшая разница в оттенке была заметна. Хорошо использовался. Изношенный. Измененный. Любимый. Ее рабочий стол был в хорошем состоянии, рядом с ним стояли два стула. Один для нее и один для ее мамы, когда ей понадобится помощь с домашним заданием. Там были стаканчики с карандашами и мелками, графитовые пятна на деревянной поверхности и куча пыли от ластика цвета розовых духов. Несколько прямых царапин на дереве — неглубоких, но немного заметных. Когда он спросил, для чего это нужно, она порылась в своем ящике и вытащила крошечную стопку бумажных листовок. На каждом из грубо вырезанных бумажных листов были нарисованы четырёхканальные карикатурные полоски с грубо нарисованными маленькими девочками и мальчиками, говорящими друг с другом плохим почерком. Хотя он заметил, что на некоторых карикатурах почерк лучше, чем на других. «Не смотри на старые», — сказала она, ее голос был сладким, как клубничная конфета. — «Даже я не могу прочитать в них свой почерк. И они не смешные». «Хорошо. Какие из них смешные?» «Вот этот.» «…Ха-ха! Это смешно. Это должен быть я?» «Ага. Тебе нравится?» «Обожаю! Могу ли я взять его домой?» — «…Но я тоже хочу сохранить это.» «Ой. Тогда могу ли я прийти к тебе домой и посмотреть на него еще раз?» «Хорошо.» Он оглядел комнату: верхняя треть стены была выкрашена в светло-розовый цвет, а нижние две трети — в бледно-желтый, ее любимый цвет. Когда она села на кровать, она скрипела от многих лет, проведенных в ней ее маленького растущего тела. Все ее любимые игрушки были вынуты из коробок, немного серые, немного поцарапанные и валявшиеся на полу. Книги, которые ей показались самыми смешными, лежали на прикроватной тумбочке беспорядочной стопкой рядом со старым желтым ночником. Одна из лампочек в причудливой потолочной лампе наверху неизменно мерцала, подходя к концу своего срока службы, освещая спальню этой маленькой девочки. «Здесь так много любви», — подумал он, а затем задумался, что именно это значит. Мне здесь нравится. Он не помнит, как они расстались. Он предполагает, что они разъехались или разошлись естественным путем, но забавный маленький комикс, который она ему показала, навсегда остался в его памяти. Фрейм первый. Оранжевая капля с шипами, выходящими из нее, изображающими пух, четыре шишки внизу вместо ног, а также два глаза и нос, вырезанные черным карандашом. Бледнокожая девушка в ярко-фиолетовом платье и желтой мешанине вокруг головы. Речевой пузырь, исходящий из ее красного рта: «Ой, какая милая ког! Как тебя зовут? Фрейм второй. Оранжевое пятно — предположительно, говорит собака. «Роуди», но буква R пишется задом наперед. «Роуди? Но Роуди — мальчик», — отвечает девушка. Фрейм третий. «О, я поняла!» Она говорит: «Это потому, что Роуди всегда ходит за мной, как собака!» Под носом оранжевой капли появится кривая, изображающая улыбку. Фрейм четвертый. «Иди сюда, ты такая милая». Девушка сжимает оранжевую каплю в беспорядочных объятиях. Над ними двумя появляется перекошенное красное сердце. ——– Вторая любовь у него случилась, когда ему было десять лет, в начальной школе. С темно-медными волосами, собранными в высокий хвост, с кожей цвета латте, обрамляющей игристые, но далекие глаза горячего шоколада, он обнаружил, что ее присутствие заставляет что-то трепетать в его животе. Сначала он испугался своих чувств; совершенно не зная, как с этим справиться. В конце концов он привык к этому. Жил с этим. «Привет», — обычно начинал он их разговор. «Привет», — ответила она, но больше ничего не сказала. Ее лицо было зарыто в сборнике рассказов. Она всегда читала в дальнем углу класса, вне поля зрения всех. Он поймал себя на том, что во время урока не раз оборачивался, чтобы посмотреть на нее, из-за чего учитель чаще называл его по имени. Их попытки поставить его в неловкое положение окажутся тщетными, потому что он бросит единственный взгляд на доску, ответит, а затем снова начнет смотреть на нее. Однако во время перемены он мог поговорить с ней, даже не вызывая ее. Пока другие дети ходили играть на улице или перекусывать, он оставался в классе, притворяясь, что читает их учебник математики, чтобы иметь повод подойти к ней. «Ты можешь выйти на улицу и поиграть с остальными, понимаешь?» «Я знаю.» «Почему ты не пойдёшь к ним?» — «…Потому что я предпочитаю, когда тихо.» Это была ложь. Он любил играть на улице. Каждая секунда, проведенная здесь, в этом пустом классе, с девушкой, с которой он слишком застенчив, чтобы поговорить, была смесью пытки и горько-сладкого ожидания. «Я тоже этого предпочитаю.» Затем она вернулась к чтению. Краем глаза он наблюдал, как ее слова плавно скользили по странице, улавливая каждое слово и признавая его. Ему было интересно, что она видит. «…Что ты читаешь?» «Маленький принц.» «О. Я это прочитал уже» «Я тоже», — тихо ответила она, — «но я решила перечитать». «Но почему…? Ты уже знаешь, что будет дальше.» «Мне нравится эта история». « …Я сделаю также.» Честно говоря, он не понял этой истории. Он способен с легкостью распознать смысл большинства историй, но эта конкретная книга была написана абстрактно и глубоко, что кажется чем-то большим, чем он сам. Ему этот факт не очень понравился, и он воздержался от обсуждений этой конкретной книги. «…Ну, кто твой фаворит?» «Думаю… мне нравится принц.» Принц, невинный маленький белокурый прыгун по планетам, который прыгает от взрослого к взрослому в « Маленьком принце» . Титульный персонаж. Это имеет смысл. Это безопасный выбор. «Он мне не очень нравится». «Почему?» «Потому что я не понимаю, почему он оставил свою розу», — сказала она ему. — «Если бы он любил розу, он был бы готов защитить ее от холода и ветра, был бы готов поливать ее и хранить чтобы гусеницы не добрались до нее. Но он бросил ее, потому что она ничего не могла ему взамен сделать — это глупо, она роза, она ничего не может сделать». «Я не понимаю.» «Я не знаю. Мои любимые цветы — розы, поэтому я, вероятно, предвзята». «Тебе нравятся розы?» Он решил запомнить эту деталь, поэтому на следующий день пробрался в спальню родителей и украл цветок из букета роз, который папа подарил маме на День святого Валентина. Он засунул его в свой рюкзак — на дно сумки, чтобы, если мама проверит, то она не найдет его сразу. На перемене то же самое — он тихо сидел за партой посреди класса, ожидая, пока его сердце перестанет биться так быстро, чтобы он мог подарить ей розу. Наконец, после пяти минут молчания, он встал, и звук скрежета стула по полу задел его барабанные перепонки. Он полез в рюкзак и вытащил раздавленную розу из-под всех канцелярских принадлежностей и документов, затем держал ее безвольно, лепестки увядали и рассыпались по его кулаку. Она же не будет возражать, да? «Вот», — сказал он, — «я… я видел одного на обочине дороги. Думал, тебе это понравится.» «Розы не растут на обочине дороги». «Они не…?» «Они растут в кустах, дурачок», — хихикнула она, и ее лицо озарила редкая улыбка, когда она протянула руку, чтобы взять розу. — «Но спасибо». «Ээ.. пожалуйста!» Несколько мгновений она сидела, крутя в руке потемневшую, смятую розу и глядя за нее. Ее книга теперь осталась забытой на столе перед ней. «Я тебе нравлюсь?» «Что?! Нух… Я… Ну… Гх …» «Да или нет?» — «Я… я знаю, но… как ты узнала?!» «Моя мама говорила, что если мальчик дарит тебе розы, значит, ты ему нравишься». «Тогда — ты сказала, что любишь розы — ты, ты меня обманула?!» «Как, черт возьми, ты пришел к такому выводу?» «Я, я имею в виду..» «Тогда ты хочешь быть моим парнем?» «Ну… я… да? Да!» Через неделю она стала инициатором расставании, говоря о том, что он слишком навязчив. Но история о убитой горем розе после того, как принц позаботился о ней и полюбил ее, остается в его памяти постоянным далеким воспоминанием. —–— Для него это не особенный день. Он сгорбился над столом, тусклая маленькая лампа — единственный источник света в чернильной темноте ночи. Уже почти двенадцать, но он думает, что сможет втиснуть еще один структурированный вопрос для завтрашнего теста по физике. Из всех его предметов это его самый слабый предмет, поэтому он решает уделить немного больше времени работе конкретно над ним. Особенно трудно переживать ночи — ему так ужасно одиноко сидеть в тишине, в пустоте, ни с кем не поговорить, кроме самого себя, ни с чем, кроме своих мыслей. Если он встанет и направится в комнату родителей, то обнаружит, что мама и папа храпят, ни о чем не заботясь. Если он их побеспокоит, они позволят ему залезть в их маленькую кроватку, которая определенно не сможет разместить всех троих, не оттолкнув папу. Так что он этого не делает. Вместо этого он продолжает писать. Думать, писать и думать, пока он даже не сможет держать глаза открытыми. Несколько раз он чуть не ткнул глаз ручкой, засыпая за столом. Кашель, кашель… Кашель. Из комнаты его родителей. Это просто мама. Сейчас он часто это слышит. Это началось несколько недель назад — все просто решили, что это простуда. Кашель… кашель… кашель… Ему хотелось бы, чтобы она вела себя немного тише, потому что он пытался сосредоточиться, но неважно, легкая боль в груди, когда он слышит ее страдания, помогает ему не уснуть. Кашель! Кашель, кашель, кашель — «…Мама?» Его голос звучит почти как шепот. Он не знает, почему он так сказал, — она вроде его не услышала, и он не собирается пойти и проведать ее, когда папа уже достаточно позаботился о ней. Возможно, его усталость сказывается на нем. Начинается далекий разговор в другой комнате. «…Дорогая? Ты в порядке?» Кашель, кашель, кашель, кашель… «…Дорогая? Давай я принесу тебе воды…» Кашель! Кашель! Кашель- «Тебе надо вырвать… температура, она…» Пауза. Он сидит на стуле, настороженно глядя на стену, где сходятся его комнаты и комнаты его родителей. Напряжение начинает разливаться по всему телу. Кашель-! К– Ноги чешутся от желания встать и броситься в комнату родителей, спросить, что случилось. После следующих приступов кашля он поддается побуждению, хотя тихо открывает дверь и вместо этого застенчиво стучит в дверь главной спальни. Затем он медленно со скрипом открывает ее. «…Мама…?» «Роди, оставайся здесь с мамой. Я позвоню врачу». Увидев его, папа не улыбается, не смотрит на него, не говорит ему вернуться в свою комнату и что все в порядке. Вместо этого он стоит с сильной аурой настойчивости, целеустремленно шагая сквозь тьму и направляясь в гостиную. Мама свернулась калачиком в постели, ее тело гротескно скрючено, лицо уткнуто в подушку, она сильно кашляет и хрипит, скрестив ноги и отчаянно пытаясь отдышаться. Он делает, как ему говорят, подходит к маме и садится рядом с ней, протягивая одну руку и поглаживая ее по спине, чтобы облегчить кашель. Ее рука такая липкая. Спина тоже — хлопчатобумажная пижама насквозь пропитана потом. Поверхность ее рук ледяная, но шея и лицо горят. Она дрожит, кашляя, и все ее тело сводит судорогой, когда она пытается вдохнуть. Папа включает свет в комнате, обжигая сетчатку глаза и освещая ее подушку и различные ржавые алые пятна крови на ней, капли слизи, разбрызганные по ней. Ее пот блестит, и… ох, она такая бледная. Ужасно так. На мгновение он не решается обнять ее; это не мама. Мама сильная, здоровая, полная любви и жизни. Это болезненная и бледная женщина. Кашель… «Ма-.. малыш», — хрипит она между кашлями, — «Мама в порядке… ты…кхах, у тебя есть дела? Кх, хах … Не давай мне тебя заразить. Я тебя люблю. Иди ложись спать.» Эта мысль пришла к нему так же быстро, как и исчезла. Что-то теплое вспыхивает в его глазах, сдавливая горло и наполняя грудь обжигающей смесью печали и страха. «Мама, нет…» — это все, что он может выдавить, прежде чем заключить ее в невероятно крепкие объятия. Она такая потная и пахнет не лучшим образом. Она больна. Ему все равно. Это мама. Следующее, что он осознает, — мамины сумки собраны и уезжают. «Это к лучшему», — говорит папа. — «Тебе придется посылать ей письма, Роди». Туберкулёз лёгких, сказал врач. Он не знает, что означают эти слова, но ненавидит их за то, что они забрали маму из дома. Ее помещают в… санаторий в той части Франции, где нет машин, много солнечного света и чистый воздух. Это к лучшему. Он ненавидит себя за то, что осмелился думать иначе. «Ты должен продолжать любить ее», — говорит ему папа. — «Люби ее и преуспевай во всем, что ты делаешь. Заботься о ней, когда я не могу. Пообещай мне, что будешь любить ее вечно». «Я обещаю.» «Хороший мальчик.» Руки папы мягче, чем у мамы, мозолистые от многолетней работы по дому, но они не такие нежные. Ему бы хотелось, чтобы она была здесь. Он ненавидит себя за то, что так думает. Папа тоже опустошен, он уверен. Это не так уж и плохо, первые пару месяцев. Мама звонит каждые выходные, пропускает несколько звонков, но всегда обязательно спрашивает Роди о школе, а папу — о работе. И каждый раз Роди говорил ей, что у него все отлично и что все по-прежнему легко. Даже если это не так. Папа болтает, и его голос живой, когда он разговаривает с мамой. Роди тоже, и они разговаривают полтора часа, прежде чем повесить трубку. Мама рассказывает им о рядах бесчисленных людей, свернувшихся в поджаренных одеялах, лежащих на солнце и смотрящих на деревья. Мама рассказывает им и о шитье, и о художественных занятиях, и о радиостроении. Мама рассказывает им о новых друзьях, которые у нее появились. Медленно, но верно они начинают скучать по выходным. Звонки идут от полутора часов до часа, потом до сорока пяти минут, потом до десяти минут. В конце концов, звонки идут от каждых выходных до каждого месяца. «Как он… как наш ребенок?» «У него все в порядке. Он пошел делать уроки в своей комнате. «…Это радует.. у него с учебой все в порядке?» «Мммм. Просто… его оценки в последнее время не такие хорошие.» «А ты, дорогой? Как у тебя дела?» «Все в порядке. У нас все в порядке». «Это все, что ты можешь сказать?» «Ну, это примерно то же самое. Работа, и… все такое. Тишина. Роди слышит статический сигнал телефона через дверь своей комнаты. «…Ты любишь меня?» Он усерднее пишет в своей рабочей тетради. «Что за вопрос такой?» Все в порядке. Он усердно учится. Он станет кем-то великим. «Вы давно меня не видели… ты даже не представляешь, какоф бледной и изможденной я выгляжу.» С ним все будет в порядке. Он будет много работать, а когда подрастет, купит большой дом. «Я больше не могу готовить для тебя еду. Я не могу заботиться о Роди, как раньше.» Не слишком далеко от города, но достаточно далеко от шума и суеты. «Я не могу содержать дом в чистоте. Я больше не могу заниматься с тобой сексом.» Он поместит под него маму и папу и будет заботиться о них до тех пор, пока он им больше не понадобится. «Я уже не тот человек, на которой ты женился. Я не мать. Я не… жена.» И маме понадобится папа, а папе понадобится мама, и они будут спать в одной постели, пока не умрут. «И я чувствую, что ты больше не хочешь со мной разговаривать.» «Это неправда, не говори так.» «Ты все еще любишь меня, дорогой? Ты все еще любишь меня, даже когда я не могу показать тебе, как сильно я тебя люблю?» Любовь — это сделка. Отношения – это контракт. Я беру тебя в свои законные супруги. Я беру твою руку в свою и буду держать ее с этого дня, в лучшем, в худшем, в богатом, в бедном, в болезни и здравии, чтобы любить и лелеять, пока смерть не разлучит нас. Это моя торжественная клятва. Несмотря ни на что, я никогда не оставлю тебя и обещаю всегда нуждаться в тебе, а ты всегда нуждаешься во мне до конца наших драгоценных маленьких жизней. «Ты все еще любишь меня?» Эти слова — всего лишь формальность. «…Хочешь, чтобы я был честен?» Если вы не можете выразить свою любовь, ваша любовь может оказаться пустой и ничтожной. «…Да, хочу. Ответь пожалуйста.» Сколько бы вы ни давали, если вы когда-нибудь прекратите это — даже на немного, ваши привязанности бессмысленны. «…Я не знаю.» Любовь, которую вы можете дать; только это и есть самое священное. ——— Три неудовлетворительные оценки, отмеченные большими красными буквами в правом верхнем углу его работ. Как он может так смотреть на отца? Он точно знает, скольким папа пожертвовал за эти годы, превратившись из счастливого, работающего семьянина в практически вдовца за несколько лет. Миллион вариантов того, как может выглядеть разочарованное лицо папы, проносится в его голове, пока он возвращается в общежитие. Раньше он был настолько хорош во всем, что ему даже не приходилось дважды просматривать материал, чтобы полностью его понять. Теперь каждое слово на странице кажется ему чуждым, и каждый раз, когда он думает, что способен что-то понять, это сразу же выпадает у него из головы. Больно, и он часами смотрит на страницы с плывущими словами, не помня, как он учился раньше. «Эй, чувак, хочешь зайти ко мне? Правда, придется принести пиво и все такое.» «…Нет.» «Давай, мужик. Тебе понравится.» «Отъебись! Оставь меня в покое!» «Как хочешь.» Иногда это случается. Он болтает и бесит своих друзей, людей, которые о нем заботятся. Он не хочет… не хочет вот так скалить зубы, но иногда он просто не может себя остановить. За это он ненавидит себя еще больше. Дорога обратно в общежитие причиняет боль. Каждый его шаг кажется невероятно тяжелым, и он обращает особое внимание на стертые камни на тротуаре, неровную подстриженную траву за пределами участков, заросшие деревья, перегораживающие дорожки. Дома, в которых никого нет, грязь и мусор, скапливающиеся по углам. Как он позволил себе стать таким идиотом? На обочине дороги есть закусочная быстрого питания, где продают картофель фри и гамбургеры всего за несколько центов. Пахнет ужасно, застоявшимся маслом и жиром, а мусор снаружи еще хуже — от него исходит отвратительный гниющий запах, а мусоровоз проезжает каждый день, поэтому он не знает, почему запах такой стойкий. Идиотский ресторан быстрого питания. Чертов мусор. Пиздец тупица Роди. Ему следует разорвать этот мусор и заползти прямо в середину мешка. Это подходящее место для него. Он долго смотрит на пластик, на его громоздкость и на то, как вещи внутри выступают под странными углами, на теплый запах мешков для мусора, доносящийся до его носа. Он не знает, что заставляет его это сделать, но вопреки здравому смыслу смотрит на ресторан и заходит. Здесь стены небесно-голубые, на светлом цвете заметны небольшие дефекты и дефекты краски. Острый запах несвежего растительного масла здесь сильнее, а прямо перед ним кухня, стальные столешницы и жарочные станции, украшенные булочками, котлетами, пакетами с красным жареным картофелем и автоматами с газировкой. Он заходит дальше, ровно настолько, чтобы кассир воспринимал его как потенциального покупателя. «Можно эээ… гамбургер?» Кассирша смотрит на него, ее лицо растягивается в вежливой улыбке. На вид она примерно одного возраста — черт возьми, они даже могут быть одноклассниками. «Ага. Картошку фри и газировку ещё не желаете, или…? «Ах… да, я думаю.» Меньше чем через минуту сотрудник передает ему обертку, уже пропитанную жиром. Он берет все три предмета на подносе и садится рядом с окном. Он смотрит на нее: бледно-бежевая булочка с коричневым отливом, слегка сырая и несвежая, котлета тяжелая и немного обугленная по краям. Сыр подозрительно оранжевого цвета, тает по бокам мяса, словно кусок расплавленного пластика. Есть слой салата, немного помидоров, немного лука и привкус соленых огурцов. С некоторой нерешительностью он вонзает в него зубы. Все нормально. Булочка несвежая и сырая, но при этом мягкая и теплая. Котлета сильно соленая, с некоторыми хрустящими частями, которые становятся немного горькими, когда он откусывает, мясной вкус почти полностью исчезает на гриле. У сыра нет абсолютно никакого молочного привкуса, просто тающая пикантная каша на языке. Салат пресный и безвкусный, но он придает приятный хруст, когда он его надкусывает. Помидоры тоже безвкусные, но сочные и придают гамбургеру приятную липкую текстуру. Лук — он острый и хрустящий, о нем особо нечего сказать, а соленые огурцы — кислые и острые. Все нормально. Он откусывает еще один кусок. На самом деле это очень вкусно. Еще один укус. Ебать. Это действительно хорошо. Прежде чем он это осознает, его глаза тускнеют неконтролируемым туманом, веки тяжелеют от слез и текут, скатываясь по щекам. Он выглядит совершенно глупо. Он едва может есть, не подавившись, из-за слез горло забивается, а нос заложен. Крошки разбросаны по уголкам его рта, а ингредиенты падают из гамбургера, как мухи, когда он сжимает его крепче. Тепло. И пикантный. И просто. Это хорошо. «Ты выглядишь так, будто у тебя плохой день». Он поворачивается и смотрит на сотрудницу, которая склонилась над стойкой, в озорной позе подхватив руками подбородок, и смотрит на него. « …Это так очевидно?» Сотрудница посмеивается и показывает прямо себе в лицо. «Твои глаза. Они все красные и опухшие… и ты плачешь. Сейчас сезон результатов экзаменов, верно?» «Ага. Хм. Не хорошо сдал.» «Я училась здесь. Научилась смиряться с тем, что я просто плохо учусь». «Раньше у меня это хорошо получалось. Но я не знаю, что произошло сейчас.» «Уф… это, должно быть, отстой. У меня это вообще никогда не получалось хорошо учиться, так что я к этому привыкла», — размышляет она, все еще опираясь локтями на стойку. — «Но эй, по крайней мере, у меня есть парень. Не имеет значения, смогу ли я выйти за него замуж — он умен и может быть кормильцем». При этом приступ разочарования пронзил его грудь. «Даже если у меня ничего не получается в большинстве других вещей, я могу быть лучшей», — говорит она. «И не имеет значения, что у тебя все плохо получается, потому что…» «Неа! Я получила свою любовь — думаю, этого достаточно». Любви может быть достаточно. Любви может быть достаточно. Он вдолбит это себе в голову — даже когда у него больше ничего нет, он может прибегнуть к любви. Единственное, что никто не сможет у тебя отнять, даже ты сам. Любовь. ——— Маленький принц легко мог догадаться, что она не слишком скромна, но какой трогательной и волнующей она была! «Думаю, пора завтракать», — добавила она мгновением позже. — «Если бы ты был так любезен подумать о моих нуждах…» И Маленький принц, совершенно сконфуженный, пошел искать лейку с пресной водой. Итак, он ухаживал за цветком. Антуан де Сент-Экзюпери, «Маленький принц» (Нью-Йорк, 1943), 19–20 лет. ——— «Я не думаю, что смогу продолжать делать это с тобой». Это должен был быть хороший день. Они вместе возвращались со свидания в его квартиру. Они провели два часа, просто лежа, болтая, слушая музыку, а он хвалил ее за то, что она существует, красива и идеальна во всех отношениях. Они были в порядке. Все было в порядке. «…Ч-что?» «Просто за это. Но этого слишком много…» — она глубоко вздохнула, затем выдохнула, прежде чем продолжить, — «…и недостаточно не в тех местах.» Что это значит? Что имеется в виду? Он пытался. Он действительно старался. Он называл ее хорошенькой каждый день, держал ее за руку не слишком слабо, но и не слишком крепко, приглашал ее на изысканную еду и спокойные ночи, когда мог, он дарил ей все подарки, которые только могла пожелать девушка. Он давал, и давал, и давал… «Я… я не понимаю, мы были…» — он сглатывает, — «я думал, у нас все хорошо, что случилось…?» — «Ух, ничего… не произошло, Роди…» Он подходит к ней ближе, ее силуэт в уличном свете скрывает ее лицо и тело. — «Просто… просто дай мне немного времени! Я ищу работу после последнего места, я получу достаточно денег, мы сможем сходить куда-нибудь в красивое место, я обещаю-!» «Роди…» «Это ты из-за квартиры так?.. Я накоплю на место получше, правда…» «Роди!..» «—Манон!» Его трясущийся голос, дрожащий, такой испуганный. Она не могла оставить его. Не тогда, когда он все делал правильно. «Дело не только в твоей квартире или наших свиданиях, это…!» — Она вздохнула, глядя на землю: «Я не могу продолжать смотреть, как ты разрушаешь хоть какое-то подобие прогресса, которого достигаешь, при этом пытаясь сделать меня счастливой, это утомительно…» «Но» — «Ты не… готов к отношениям», — выдохнула она. — Ты убиваешь себя ради меня, и… я не могу позволить, чтобы ты тратил деньги на того, кто тебе не нужен.» Он споткнулся, его мозг плыл в тумане: «Я…» — «У тебя хорошие намерения, и я все еще люблю тебя, правда», — она стояла перед ним, не осмеливаясь взглянуть на выражение его лица. «Но пока ты не научишься заботиться о себе, это будет только вредить нам обоим… …и мне…» Он смотрел, как она повернулась: прямые, пышные серовато-каштановые волосы развевались на ветру, жалобные глаза смотрели на него. Ее рука прижата к груди, как будто ей самой больно было быть той, кто это делает. Он сделал все, что мог. Он отдал ей все, что у него было. Если бы она попросила, он бы вырвал себе сердце и подал его ей. «Увидимся, Роди.» ——— Бесконечность. Состояние небытия. Совесть, иллюзия, размером с нейтрон. Здесь ничего нет. Это удобно. Здесь время не идет. Света нет. Там нет темноты. Нет радости, нет печали. Нет надежды, нет отчаяния. Никаких бывших девушек. Никакого понятия бесполезности. Ничего. Это ужасно, не так ли? Ничто, слои ничего, накрадывающиеся друг на друга в непостижимых концепциях пустоты. Не бойся позволить тьме поглотить тебя — поглощать все равно больше нечего. «Нет.» Голос кричит в темноте. У него нет формы — нет звука. Слово – это понятие, идея, фрагмент пространства и времени. «Вытащи меня отсюда. Позволь мне вырваться на свободу.» Ты не знаешь, о чем просишь. Если существование — это агония, небытие — это блаженство. «Мне все равно. Мне нравится агония, свет и тьма, мне нравится чувствовать себя ненужным, голодным, усталым, раздутым и даже похотливым.» Тебе бы это не понравилось. Поверь мне. Есть причина, по которой ты поместил себя сюда. «Подожди. Я сделал это уже с собой?» Действительно. «Это ложь! Я этого не приму! Вытащи меня!» Наивный дурак. Недостаточно было заквасить свой мозг крепким спиртным и растоптать свое сердце? Что будет дальше — нож, снова и снова вонзающийся тебе в живот, пробивающий череп и голову, пока ты не ослепнешь и не оглохнешь? «Мне все равно. Я дурак, в конце концов. Я превратил себя в одного. Выпусти меня отсюда.» ——— Онемение пронизывает все тело. В этом теле нет понятия температуры, внутри него вяло качается кровь. В его мозг приходит смутное представление о боли, болезненность, окутанная онемением, обвивает его позвоночник. Тогда, черт возьми, боже, что это, черт возьми? Полая сфера из костей, несущая вырванные груды плоти и органов, била и кипятила кровь и стимулировала пучки за пучками обнаженных нервов, вызывая неистовую боль через существо, прикрепленное к его туловищу. Тело пытается пошевелиться, удержать голову руками, оторвать ее от остального тела и отбросить в сторону — но оно такое, такое вялое. Это может быть труп, а может, дурак из небытия перевоплотился в чертов труп. Губы; кожа на них раньше была влажной, а теперь высохла и превратилась в липкую пленку. Они распадаются на части, оставляя легкое покалывание при повреждении потрескавшейся кожи. Ужасное зловоние брожения поднимается из пещеры, которую обрамляют его губы, словно дарованный богом урожай винограда был оставлен гнить на неопределенный срок в теплом, грязном и греховном месте — отвратительный признак человечества. Когда тело пытается заставить веки открыться, ужасное жгучее копье боли ударяет его в лоб, ослепляющий белый свет существования поджигает сетчатку. « …Мм… » Он инстинктивно тянется, чтобы положить руку на лоб. Он не может вернуться сейчас — он выбрал это. Он выбрал существование сегодня. «…М… Ма…… нет…» Иллюзия ощущений расползается по всему его телу. Он собирает достаточно сил, чтобы попытаться перевернуться. Возможно, шок от удара об пол сработал бы, но при этой попытке его встретила ужасная боль, пронзившая спину. — «Гх, ах…» — голос тела звучит на его губах чужеродным, но знакомым, и он до конца открывает глаза. Это не его квартира. Где-то он уже видел это место, где он… верно, чужая квартира… В… Ва… Винс…? Это звучит правильно. Кто он такой и что его тело делало в этой квартире в этот самый момент своего существования? Винс. Винсент. Винсент Шарбонно. Его босс. Знаменитый шеф-повар. И он здесь, потому что…. Блин, у него болит голова, когда он пытается вспомнить. И… он здесь… он голый, так что… и они были; запах вина и боль в спине… — «Боже», — бормочет он, оцепенело уткнувшись лицом в простыни. У меня слишком похмелье, чтобы даже волноваться прямо сейчас. Дверь комнаты со скрипом открывается. Входит мужчина, о котором идет речь, в черных пижамных штанах. Он бледен. Ужасно так. Его мешки под глазами такие тяжелые, что могут отвалиться от одного только веса. Он говорит что-то неразборчивое, затем падает на кровать рядом с ним — рядом с Роди Ламори. — «…Ха…» — Горло Роди ужасно пересохло и чешется, холодный воздух ему не мешает, — «…Что… что ты только что сказал?» «Я сказал, что твоя очередь пойти и вырвать», — отвечает Винсент, сильнее уткнувшись лицом в подушки, пытаясь избавиться от похмелья. «Бля.. что ты со мной сделал…?» «Я ничего тебе не сделал, Роди. Мы были пьяными. Больше ничего». Роди моргает, восстанавливая контроль над мышцами лица. — «…Нет, понимаешь… это… это ахуеть больно, ты скинул меня с лестницы или что…?» «Это нормально. Уйди отсюда.» Подонок. Вместо того, чтобы сказать это, он пытается перевернуться еще раз, ощущая обстановку, поскольку онемение почти сразу же сменяется спорадическими болями в пояснице, бедрах и спине. Его босые ноги приземляются на пол — грубо, и он опирается на края деревянной мебели и тащится в ванную по коридору, а желчь подступает к горлу. Он едва успевает, рвота уже покидает его, когда он опорожняет все, что есть в желудке, в унитаз. Он кашляет и хрипит — часть жидкости просачивается ему в нос, и он так сильно жжёт, что ему хочется плакать. Бульканье в желудке разносится по ванной, когда вся кислота и содержимое покидают ее; оставляя его таким ужасно опустошенным и голодным, но в то же время не желающим ничего вкладывать в свое тело до конца своей жизни. Попытка встать или повернуться приводит лишь к новой волне тошноты, мир кружится, а его и без того пустой желудок спазмирует. Поэтому он прибегает к горбиванию над унитазом и сухим вздыманием до тех пор, пока не сможет встать, не желая немедленно оторвать себе голову, быстро моргая веками, пока он привыкает к свету. Когда он, наконец, может встать, он стоит над раковиной и набирает воду в руки, ополаскивая рот, наполненный рвотой, и чувствуя, как сухость уходит, заменяясь искусственно пахнущей влагой. Ему отчаянно нужно пить, поэтому он глотает воду из рук, чувствуя, как холод скапливается в глубине желудка. — «Черт», — бормочет он, разглядывая свое измученное бледное лицо в зеркале. — «Не пей это», — раздается голос Винсента из дверного проема, — «на кухне есть вода.» — «Ублюдок, ты… я…» — Роди начинает кашлять, затем снова начинает кашлять от волнения в желудке, — «Ты… гх, хаа… я даже не знаю, что тебе сказать, как ты мог бы когда-нибудь подумать о… нгх… тварь, я… я расскажу всем, что ты сделал, ты… дерьмо..» «Вперед, продолжай. Кстати, ты первым на меня накинулся, — ну типо, желание поцеловать меня или что-то в этом роде.» Нет, это была… это была всего лишь мимолетная мысль, он не думал, что напившись, он на самом деле… БЛЯТЬ! «Я убью тебя. Я действительно убью. Я не могу поверить…» «Постарайся. Меня снова нужно вырвать». «…Я тебя ненавижу.» Он бредет через ванную, находит место на краю ванны, отказываясь смотреть ни на что, кроме своих коленей, и слушает, как Винсента снова жалко рвет в унитаз. Кожа между его бедер невероятно липкая, а анус ужасно растянут и болит. —«Ты…» — Винсент кашляет, — «ты что-нибудь помнишь?» Его трясущаяся, онемевшая рука тянется, чтобы поддержать раскалывающуюся голову. — «Мы были в твоем офисе… но как мы сюда попали?» — «…Я думаю, мы, должно быть,… продолжили, здесь, наверху, или по типу того.» «Боже. Продолжай…?» — «Должно быть, мы занялись сексом…» — за этим последовала еще одна серия ужасных звуков, доносившихся из фарфоровой чаши. — «Не говори этого, не говори, сука, этого…» — Он дрожит, стоя, спотыкаясь о дверной проем и прижимаясь к нему всем телом. — «Что мне теперь делать? Что мне… это… Боже, я хочу умереть…» Голова Винсента по-прежнему висит над унитазом, вдыхая горячее, отвратительное алкогольное дыхание в рвоту на дне: «Пожалуйста, прекрати болтать. Моя голова болит.» «Нет, блять, я буду говорить, когда захочу, — ты кусок дерьма, засранец — да как ты мог..» «Перестань говорить так, будто я воспользовался тобой; мы оба были пьяны, ладно, похоже, я тоже сейчас хорошо провожу время… как и ты» «…Нхх, боже, у меня очень болит спина…» — стонет он, выбегая в коридор в поисках рубашки, брюк или чего-нибудь еще. После десяти минут безуспешных попыток взять себя в руки они собираются на кухне, Винсент роется в холодильнике в поисках чего-нибудь поесть. Другой мужчина тихо сидит на красном барном стуле, пристально глядя на белую мраморную столешницу. В квартире Винсента нет ничего, что подходило бы ему, поэтому он заворачивает нижнюю половину тела в банное полотенце и пытается сделать остальную часть себя как можно меньше, обхватив руками верхнюю часть тела от холода и стыда. Он слушает шумные, пронзительные удары и удары Винсента, вытаскивающего что-то, шорох, когда он распаковывает это, затем плеск и стуки, когда он выливает это во что-то пустое. Затем ужасный, оглушительный жужжащий звук, прорезавший воздух и эхом разнесшийся по кухне. Он в ужасе поднимает голову и наблюдает, как Винсент смешивает вареную курицу, брокколи и сырой хлеб в бледно-серую кашу. — «Какого хуя.. зачем тебе это делать?» — «Завтрак», — просто бормочет Винсент, не удосужившись перелить пасту в другую чашку, прежде чем выпить смесь. Он выдыхает и вытирает рот, прежде чем посмотреть на Роди: «Хочешь немного?» «Блин, нет, что с тобой не так?» Он пожимает плечами в ответ. «Как ты себя чувствуешь?» «Чувствую себя говном. Хочу просто сдохнуть.» «Восстаналивайся. У тебя работа через час», — говорит Винсент, затем допивает остаток смузи — если это вообще можно так назвать. «С другой стороны, здесь не нужно было ездить на велосипеде». «Ты хочешь, чтобы я так работал?» — Он сплевывает, руки сжимаются в крепкие разъяренные кулаки. — «Меньшее, что ты можешь сделать, — это взять на себя ответственность и дать мне выходной.» «Уже слишком поздно, повара, наверное, уже в пути», — Винсент швыряет контейнер блендера на столешницу, его движения неконтролируемы и вялы, — «Просто сожми его. Я тоже был пьян в первый раз. После этого нормально пошел в школу». «В школу? Как давно ты…» — среди множества других тошнотворных ощущений в его желудке возникает неприятное чувство, как будто он случайно только что получил какую-то конфиденциальную информацию от человека перед ним. «…Винсент, ты…» Мужчина, о котором идет речь, перебивает его: «Я наберу для тебя теплую ванну. Надеюсь ты почувствуешь себя лучше». «Не смей ничего для меня делать — я сделаю это сам.» «Ты только что сам сказал мне взять на себя ответственность. Это я и беру на себя ответственность», — говорит он как ни в чем не бывало, выходя из кухни. «Ты можешь прийти в ванную, когда будешь готов. Я принесу тебе новую форму. «Теперь я помню все, что произошло вчера вечером», — говорит ему Роди, возясь со своим блокнотом, который он использовал в течение дня, чтобы принимать заказы. «Я… я знаю, что я был, я не знаю… я кайфовал с тебя? Но ты должен знать, что все это была одна большая ошибка.» Винсент стоит напротив него на кухне бистро и смотрит на него пронзительным аналитическим взглядом. — «Я просто… у меня были… мысли… о тебе. Это не то, чем я сейчас горжусь. И когда мы выпили и начали разговаривать, я… продолжал и продолжал, и, должно быть, это выскользнуло, и одно привело к другому, и…» — Роди глубоко вздыхает, прежде чем продолжить: — «Я не знаю. Прости, я больше не считаю, что это твоя вина, я просто… испугался..» — «…Роди, ты…» — Винсент прислоняется к стене и вздыхает, закуривая при этом сигарету. «Чего ты боишься? Мы оба холостяки и живем одни — у тебя был день, чтобы подумать об этом. Здесь ты можешь сказать мне, чего ты хочешь.» Он размышляет. В течение дня, когда он восстановил чувствительность своего тела, вспоминая чувства, охватившие его в те моменты накануне вечером, он осознал нечто ужасающее. Это было приятно . Он сделает это снова. Он был бы не против, если бы это было с кем-нибудь красивым, как Винсент. Он не хочет с ним встречаться. Он ему не нравится. Он его не любит. Не таким образом. Но он заставляет его чувствовать себя хорошо. — «Я не хочу ничего официального», — говорит он наконец, — «Но… ты кажешься более… я не знаю, опытным, и это все для меня ново, так что…» Это был невероятно половинчатый ответ. Он наблюдает, как тень Винсента приближается, пока их туфли не оказываются всего в дюйме от них. Роди постепенно поднимает голову, и Винсент теперь намного ближе к нему. Его лицо так ужасно близко, настолько, что Роди едва может дышать. — «Дай мне попробовать кое-что», — шепчет Винсент, его дыхание щекочет губы Роди, пока он говорит. — «…Если захочешь остановиться, скажи мне.» Медленно его бледная, вся в шрамах рука тянется к мозолистым и покрасневшим рукам Роди, холодная кожа встречается с теплом и окутывает его. Он сглатывает — руки Винсента холодные, поглощают его тепло, и от этого прикосновения что-то шевелится в его груди. Приятно это или нет – загадка даже для него самого. Их пальцы складываются между щелями друг друга, сплетаясь в нежной смеси плоти и кожи, ледяных и жгучих, смешиваясь, создавая нежное теплое ощущение между ладонями. «Нормально все?» «Ага.» Винсент высвобождает свои пальцы из рук Роди, затем меняет свое положение и держит тыльную сторону руки Роди в своей ладони, поднося ее к своему лицу. Он нежно ласкает свое лицо рукой Роди, проводя пальцами от скулы к губам, а затем оставляя на них холодный поцелуй. При этом лицо Роди горит; его пальцы и ладонь инстинктивно вздрагивают от прикосновения, но хватка Винсента крепкая и успокаивающая. «А сейчас?» «…Мммм.» Его дыхание ускоряется, когда Винсент опускает руки от лица и наклоняется еще ближе; прижавшись всем телом к ​​теплу Роди и глядя ему глубоко в глаза. Они сейчас не пьяны. Они совершенно трезвы и контролируют свое тело. Роди может сказать ему остановиться, он может оттолкнуть его и убежать отсюда и никогда больше его не увидеть. Его дыхание пахнет… на самом деле нейтрально, с привкусом сигаретного дыма. Их губы почти соприкасаются. Глаза Винсента закрываются. Их голоса переходят в шепот. «Продолжать?» «…Ага.» Затем Винсент прижимается губами к губам Роди и обхватывает его за талию, притягивая к себе невероятно близко, чтобы они вместе могли нейтрализовать температуру друг друга. Они остаются так и дышат, слегка двигая губами, чтобы лучше схватить друг друга. Наконец они раздвигаются, рты влажные, а лица слегка румяные. «…Мне это понравилось», — признается Роди, смущенно поднося руку ко рту, опьяненный атмосферой, — «Думаю, я хочу повторить это снова.» «Ты хочешь ещё?» Винсент звучит почти удивленно, его предплечье вытирает губы: — «…Мы можем… мы можем сделать это снова. Ничего официального».» — «Да», — уверяет его Роди, — «Ничего официального.»   ——— Это было больше двух месяцев назад. Роди Ламори плетется по коридорам отеля, нажимая кнопку лифта, чтобы заказать поездку обратно в свой номер. Он не уверен, почему думает обо всем этом сейчас. Каждый момент, который он проводит с Винсентом, говоря о нем или думая о нем, он может чувствовать что-то… неприятное. Меланхолия. Пустоту. Он пронзает его грудь и заставляет желудок скручиваться от тошноты, которой недостаточно, чтобы быть там. Он совершенно уверен, что хочет любить. Когда-нибудь. Возможно, он просто губит себя. Он входит в лифт, глядя на список кнопок. В одно мгновение он импульсивно решает нажать на пятый этаж, где находится комната Винсента. От коктейля не опьянеть, правда? К тому же, он выпил только половину, прежде чем решил лечь спать. Двери лифта закрываются.