Так выглядит лучше [ПЕРЕПИСЫВАЕТЬСЯ]

"Что ты здесь делаешь?" Мужчина стоит в мраморно-белом дверном проеме, глядя в нижний левый угол, ни на что конкретное. Он ищет в уме оправдание — подойдет всё, что угодно, даже смешное, потому что он сам не знает ответа на вопрос.. — Мой… э-э, мой душ сломался, — он останавливается на этой лжи, — могу ли я принять душ у тебя? Шеф-повар поднимает бровь, поправляя очки в черной оправе еще выше на нос. «С каких это пор ты заботишься о том, чтобы принимать душ каждый день?» «Так, можно мне или нет?» Со вздохом Винсент отступает назад, придерживая дверь открытой, приглашая его войти. "Вперед, заходи." Роди подчиняется, входит и немедленно направляется в соседнюю ванную комнату. Воздух в спальне уже пропитан запахом сигаретного дыма, а воздух, доносящийся из ванной, насыщен знойным паром — признак того, что кто-то недавно пользовался ванной. Он поворачивается и еще раз смотрит на Винсента; учитывая, что его волосы влажные, его кожа влажная и издает легкое тепло, когда он подходит слишком близко. Говоря о сближении, Винсент быстро приближается к Роди и опасно вторгается в его личное пространство. "Что ты делаешь…?" Он отходит все дальше и дальше, пока не чувствует, как его спина ударяется о стену, а сердце при сближении начинает биться в груди немного быстрее. Он в замешательстве и приступе отвращения наблюдает, как Винсент приближается на несколько дюймов и быстро нюхает его. — Эй, какого черта… — У тебя был алкоголь, и ты не пригласил меня? — спрашивает он тихим голосом, опасным, но поддразнивающим тоном: — Ты даже не взяла с собой смену одежды — я не уверен, что ты вообще возвращался в свою комнату, Ламори. — Не понимаю, как это относится к тебе. — Ты в моей комнате, понимаешь? Пара бледных рук достигает талии Роди, скользит все дальше вниз, вниз, вниз, проникая под его рубашку, оставляя легкое покалывание на коже его бедер и ягодиц, заставляя его дрожать от прикосновения. «Не играй со мной в эту игру сегодня вечером. Я устал." — шепчет Винсент, его грудь и живот прижимаются к Роди, и он кладет подбородок ему на плечо. «Прими ванну. И тщательно. После слишком большого количества колких слов, оказавшись слишком близко, он отстраняется, направляясь в другой конец комнаты и доставая из пачки свежую сигарету. Роди прислоняется к стене и несколько мгновений смотрит на него, прежде чем отправиться в душ.

————————

Когда он выходит из ванной, его волосы мокрые и спутанные, с них на ковер капает безбожное количество воды. На его плечах небрежно накинут толстый, ворсистый белый халат – он даже не удосужился его завязать, единственное, что удерживает его от обнажения, – это рука, сжимающая два конца халата на груди. — Это было быстро, — говорит Винсент, прижимая горящий конец сигареты к пепельнице на тумбочке и гася ее с тихим шипением. Затем он похлопывает кровать рядом со своим креслом. "Идите сюда." И Роди слушается. В его взгляде, когда он идет к кровати, есть что-то странно отстраненное, но Винсент либо этого не замечает, либо отказывается замечать. Он просто сидит и наблюдает за приближающимся Роди, ни разу не встретившись взглядом с Винсентом, сидящим на матрасе. Атласная белая ткань простыней проседает под новым весом, когда он сбрасывает гостиничные тапочки, образуя складки там, где его руки впиваются в матрас. Наконец, он поднимает свой серо-зеленый взгляд и встречает темный и задумчивый взгляд Винсента. Бледная, вся в шрамах рука легонько сжимает его плечо, прижимая к кровати. — Винс, послушай… «Сегодня я буду нежным; Я тоже устал." Холодный и долговязый указательный палец отталкивает верхний слой халата, медленно проникая под ткань и достигая кожи чуть ниже пупка Роди. Внезапный контакт заставляет его содрогнуться, его обнаженное тело внезапно подвергается воздействию холодного воздуха гостиничного номера. «—Гх…» Мужчина наверху еще больше раздвигает ткань, прежде чем медленно опустить лицо вниз. Его нос касается влажной кожи внизу, дрожащие губы скользят по нему, а дрожащий язык нежно ласкает область вокруг живота. Пока он продвигается вверх, оставляет быстрые, но нежные поцелуи на грудных мышцах и складках на прессе и мышцах мужчины внизу, остается тонкий след слюны. Он дрожит под ним, каждое движение мучительно медленное, пугающе нежное. Наконец он достигает толстой шеи Роди. Табачным дыханием и слегка окрашенными зубами он мягко кусает — не настолько, чтобы пустить кровь, но достаточно, чтобы причинить боль. Он чувствует, как мужчина под ним дергается, когда он начинает сосать кожу, как вампир, слегка скрежетая эмалью, впиваясь в него и повреждая шею. — Винс, послушай… Его голос застревает в горле, когда Винсент скользит по его шее и подбородку, крадя слова дымным поцелуем в губы. Любые протесты полностью прекращаются, поскольку их рты открываются, смутно приглашая друг друга войти, когда язык встречается с зубами и щекой. Тихий стон вырывается из его легких, но его поглощает чужой язык во рту, когда Винсент сильнее прижимается своим теплом к мужчине внизу. На вкус он напоминает мутную смесь мятной зубной пасты с оттенком пепла, которую невозможно полностью стереть, и это ужасно кружит голову — руки, холодные от недавнего душа и ночного воздуха, касаются талии Роди, кончики пальцев едва касаются поверхности, его кожи. Они скользят вниз по его бедру, легкими прикосновениями дразня внутреннюю часть бедер. Когда его рука сжимается и поднимается вверх по внутренней стороне бедра, так опасно близко к тому месту, где ему будет приятно, он поднимает губы, чтобы вдохнуть воздух. Нити слюны соединяющая их блестит в тусклом свете, жидкость собирается в капли и попадает в рот Роди, когда он пытается отдышаться. — Ты такой теплый, — шепчет Винсент, закрыв глаза, губы красные и скользкие, — я мог бы прикасаться к тебе вечно. «Винс…. подожди, — мужчина внизу медленно садится, снова собирая халат и стряхивая с себя хватку Винсента, — я… я не чувствую этого сегодня. Винсент нахмурился: «…Не веди себя так, я только что сказал…» «Я знаю, что ты сказал. Я говорю серьезно, я не пытаюсь создать трудностей. Я не хочу делать это сегодня, пожалуйста». Халат, который он надевает, достаточно мал, чтобы ему было удобно, но рукава едва доходят до локтей, оставляя предплечье обнаженным. Он протягивает руку, чтобы вытереть влагу со рта, скользя смесью слюны по щеке, в то время как тишина тяжело висит в воздухе. Он видит момент, когда выражение лица Винсента искажается. Оно дергается от чего-то туманного и нуждающегося к ясному и раздраженному. Он отстраняется, но гораздо более напряжен, чем минуту назад; вся мягкость, которую он демонстрировал, внезапно испарилась. — Ты должен был сказать это раньше, — бормочет он достаточно громко, чтобы быть уверенным, что Роди его слышит, — …напрасно меня взволновал. "Что?" Роди сплевывает, явно раздраженный этим комментарием: «Я даже ничего не сделал, ты первый начал…» «Да , правда , врываешься в мою комнату с дерьмовыми предлогами, пахнешь алкоголем и просишь принять ванну ?» Винсент уже встал и направился в другой конец комнаты, собираясь выключить свет. — И еще посреди ночи. Да ладно, ты не можешь не хотеть трахаться. Роди несколько секунд смотрит на свои ноги — щелчок — и все погружается во тьму. Он не двигается, даже когда слышит, как тапочки Винсента приближаются к другому концу кровати, и скрип пружинистого матраса, когда он опускает на него свой вес. — Иди спать, — коротко говорит Винсент, почти как приказ. В ответ Роди поворачивает тело горизонтально и ложится на чистые, выглаженные одеяла. — …Очевидно, под одеяло. "Нет, всё нормально." — …Тебе не холодно? «Мм, нет». — …А если я прикажу тебе залезть под одеяла? — Какого черта тебя это так волнует? Роди садится и бросает взгляд в темноту, в которой, по его мнению, находится Винсент. «Хоть одеяло освободи, — признается он. — я пытаюсь выдернуть одеяла из под тебя». Винсент уверен, что если бы он мог видеть, то увидел бы, как Роди закатывает глаза, а затем резко дергает одеяло, и оно с легкостью освобождается. Он еще раз тянет Винсента за бок, затем сильно шлепает простыню в одном месте, намекая Винсенту лечь. Он подчиняется, глубоко вздыхая и опускаясь на свое место, пряча ноги и живот под одеяла. Роди делает то же самое, их спины обращены друг к другу, и они глубже зарываются в выбеленные, жесткие, но пухлые одеяла своей временной кровати. Винсент укрыт выше плеча, а Роди — чуть выше талии. Никто из них ничего не видит, а одеяла еще не достаточно нагрелись, чтобы им было комфортно спать. Наверху кто-то довольно шумно ходит. Их глухие шаги наполняют воздух. Роди тянется, чтобы перекинуть часть одеяла на свою сторону, но Винсент оказывается холоднее и быстрее. Он натягивает на себя ненужное количество пухового одеяла, затем меняет положение так, чтобы твердо повернуться лицом к другому мужчине. — Ты что, злишься что ли? « А как ты думаешь, — выплевывает он, — я твердый и не могу ничего с этим поделать». — Блять, то, что я пришёл к тебе в комнату, не означает что я автоматически, хочу трахаться, какая в этом моя вина? Может быть, у меня действительно сломался душ, я не знаю… — Тогда что еще, черт возьми, это значит? Винсент огрызается: «А ты не можешь просто позвонить на стойку регистрации и пожаловаться?» — …Могу ли я просто… Могу ли я просто… не хотеть быть один ? В воздухе повисла тишина. Он не уточняет. Винсент говорит. «…Мы не такие, — бормочет он, — ты это знаешь». Конечно. Почему он мог подумать иначе? Одна из особенностей их отношений заключается в том, что они не слишком вмешиваются в жизнь друг друга. На самом деле он не в долгу перед ним так же, как если бы они отдали свое сердце друг другу. Между ними возникает странная дистанция, которая становится всё шире, словно невысказанные слова висят в воздухе. Что у тебя на уме? Почему ты сегодня расстроился? Кто мы? Но, никаких вопросов не было .Просто так. Никакого неловкого утра. Никаких разговоров о том, каковы их чувства. Даже не о том, каким был секс, потому что они знают ответ. Это было ужасно. Они ненавидели это. Им это было нужно. Ворваться в его комнату и отказать ему в удовольствии, ради которого они заключили свой бессловесный контракт, просто для того, чтобы он мог похандрить о том, что он чувствует, о том, чего он хочет, о том, что ему нужно. О недостатке привязанности, о котором он знает, Винсент слишком сдержан и недоверчив, чтобы делать это. Нет, они не об этом договорились, и в такие времена разве он не пошел бы к Винсенту за такого рода катарсическим утешением? Тот тип ужасного комфорта, из-за которого они оба задыхаются и страдают еще больше, тип, который в конечном итоге не приносит пользы никому, кроме их членов, тип, которым они, по крайней мере, обязаны друг другу. Он несправедлив, он несправедлив — и теперь он ушел и разочаровал кого-то еще в своей жизни. Это его вина. Он должен как-то компенсировать это. Роди поворачивается лицом к Винсенту, его тяжелое и медлительное тело меняет положение простыней, когда он перемещается. Медленно он наклоняется к стороне кровати Винсента, который не двигается, а просто расслабляется, когда Роди нерешительно накрывает его рукой. Рука проскальзывает через отверстие между локтем и талией Винсента, расстегивает его рубашку и поднимает ее так, чтобы обнажилась кожа живота, а затем медленно скользит вниз по бедрам в попытке проявить близость. "…Что ты делаешь…?" «Я беру на себя ответственность». «Тебе не обязательно». Роди прижимает твердую ладонь к коже ниже пупка, едва касаясь самой деликатной области. Кожа там холодная и сухая. Как тонкий, как резиновый слой краски, оставленный проветриваться во время обеда художника. Он чувствует, что если он прикоснется к Винсенту слишком резко, тот разорвется, и из-под кожи вытечет мутная чернильная жидкость — не совсем кровь, а что-то более темное, кислое, ядовитое, горькое. Он прижимается к худому телу, прислонившись грудью к спине Винсента, а его рука движется дальше вниз. Винсент чувствует влажное дыхание на своей шее, тепло тела мужчины позади себя — он задыхается, когда Роди приближается к внутренней стороне его бедра, массируя там холмик плоти, так близко к тому месту, где ему будет хорошо. Наконец, Роди возвращается, взяв его болезненно твердый член мозолистой рукой. — …Да, ладно, хорошо… просто, гх, — он задыхается, поднимая руку, чтобы повернуть его разгоряченное лицо, — …просто, сделай это побыстрее. Получив разрешение, Роди медленно начинает двигать рукой. Он не часто берет на себя инициативу, но когда берет, то делает это по-другому. В отличие от Винсента, который стремится сделать это как можно более грубым, болезненным, жестким и быстрым, Роди — хотя он все еще быстр, но он тщателен. Он знает, как доставить удовольствие, как заниматься любовью так, чтобы из уст Винсента вырывались грязные, искренние звуки. Он проводит руками по каждому дюйму кожи, трется о мягкие и нежные кусочки плоти, массирует те точки, которые заставляют тело Винсента непроизвольно сжиматься от удовольствия. Он томно и тщательно проводит рукой по всей длине, ногтем большого пальца осторожно поддразнивает головку — это вызывает у Винсента резкий вздох, который от этого ощущения сжимает простыни в кулаке. Оба слепы в полной темноте; полагаясь только на свои воспоминания о теле другого и звуках, которые Винсент издает, чтобы узнать, какие места хороши, а какие нет. Рука Роди снова приближается к кончику, прижимается к влажной, лихорадочно теплой капле преякулята и тонко распределяет ее по голове. Это придает руке немного влаги, позволяя более плавно и тщательно скользить рукой по коже. Он делает осторожные круговые движения вокруг кончика, время от времени снова просовывая ноготь в щель, разделяя свое внимание на правильные поглаживающие движения и одновременное доставление удовольствия головке. «Б-боже, помедленнее…» Голос приглушен — рука Винсента прикрыла рот, а Роди даже не заметил. Он чувствует, как дергается тело Винсента, его тихие стоны заглушаются одеялами в темноте. Когда их зрение затуманено, каждое малейшее ощущение усиливается. Он может чувствовать каждую шишку, каждый выступ отпечатка пальца Роди на нежной коже своего члена, каждый вдох и выдох, он может чувствовать тепло на своей шее, разгоряченную грудь и живот Роди, прикоснувшихся к его теплой спине. Все это слишком сильно, его бедра инстинктивно сближаются от стимуляции. Мужчина позади него шепчет ему на ухо, хрипло, в отчаянии, умоляя. «Это приятно?» Роди дышит, его рука неустанно работает над твердым телом Винсента. — Скажи мне, что это приятно. Скажи, что я хорошо поработал. — Да, это… — у него перехватывает дыхание, материализуясь в хриплый стон, — гх… ах, это… это очень приятно, ты, ха, ты так хорош в этом… пожалуйста, подожди… Теплое чувство начинает кипеть в глубине его живота, удовольствие и ощущения от его члена переходят прямо в то чувство, которое всегда приводит к временной чистой эйфории, отвлечению от этого ужасного чувства пустоты в нем, которое длится всего несколько секунд. — и после этого ему становится только хуже. Кипение перерастает в яростный грохот, когда Роди начинает двигаться быстрее, слегка выкручивая при этом руку, тщательно массируя головку большим пальцем, ни разу не приподняв его. Слова Винсента медленно исчезают, переходя в тихие, приглушенные стоны, которые время от времени перерастают в громкие звуки, а затем снова переходят в тихие, взволнованные всхлипы. — Боже, подожди… это, ха, да, это… мф, ах! — А ты говоришь мне, что я громкий… — шепчет мужчина позади него, проводя пальцем по нежной области между яйцами, поглаживая там линию теплой и нежной кожи; это вызывает у Винсента громкий стон, и его позвоночник слегка напрягается, прижимаясь к мясистому телу позади него. Его лопатки сильно впиваются в грудь Роди, который остается неподвижным, просто обхватывая Винсента руками и прижимая его к месту, не давая ему отдалиться. «Это приятно, правда?» Подтверждающие звуки, исходящие из его легких, становятся все более нефильтрованными, грубыми, возбужденными и, самое главное, громкими . Он совершенно уверен, что в ночной тишине сосед слышит все безбожное, что происходит в этой комнате. Их уже однажды поймали, и, вероятно, им не так повезет с человеком, который заметит их в следующий раз. Роди прикусывает губу. — Прости, — шепчет он, затем протягивает другую руку и прижимает рот Винсента. К его удивлению, Винсент прижимает свою руку к руке Роди, помогая удерживать ее на месте, пока он жалко пытается заглушить собственные стоны. «Ммм, хгх, нгх, х…» — Ты… ты на самом деле очень чувствительный, — комментирует Роди, беря выпуклость в ладонь и слегка сжимая ее, прежде чем продолжить поглаживать Винсента, на этот раз массируя его кончик указательным пальцем. Ему так хорошо, что он не может сдержаться, ему приходится успокаивать себя собственной рукой. Он чувствует себя хорошо. Ему хорошо, ты... ты его не разочаровал, ты никого не разочаровал... «Ммм…!» Погруженный в свои мысли, он не замечает ощущения горячего семени, льющегося на его кулак. — Ммм… нгх, хм… Он продолжает дрочить Винсенту, его движения становится небрежными, поскольку Винсент трясется и дрожит в его руках. — Мнх-хгх-хгрк! Он замечает капающую отвратительную жидкость, пачкающую его руку и простыни под ней, только тогда, когда твердая длина Винсента быстро смягчается в его руке, нарушая его движения. — Черт, прости, — бормочет он, убирая руку, — … ты в порядке? Я не причинил тебе вреда, верно?» Его теплый подбородок опускается, уткнувшись носом в изгиб шеи Винсента, нежно касаясь нежной кожи, а прерывистое дыхание касается его щеки. В ответ другой мужчина глубже погружается в тепло позади него, прижимаясь к груди и животу Роди. Плоть и ткань обвиваются вокруг его позвоночника, окутывая его мускулистыми, но мягкими объятиями. Он уверен, что если бы кто-нибудь из них мог видеть прямо сейчас, они бы заметили лицо Винсента, покрасневшее от румянца, с капельками пота, скатывающимися по голове, и головокружительно горячее от возбуждения. — Я, я не сделан из стекла, боже… — вздыхает он, переводя дыхание на неглубокие вдохи, — то, что ты только что сделал, это… это было хорошо. Действительно хорошо." — …Скажи это еще раз, — шепчет Роди, крепче сжимая собеседника, — …пожалуйста. Утомленный вздох срывается с губ Винсента, прежде чем он начинает шевелиться и поворачивается лицом к Роди. Мужчина, о котором идет речь, наклоняется. Они наклоняются невероятно близко, температура их тел находится в тепловом равновесии друг с другом. Возможно… возможно, если они продержатся вместе еще немного, станет теплее, и они смогут погрузиться в комфортный сон. Руки Винсента обвились вокруг шеи Роди, тяжело свисая с его плеча и притягивая его к себе. «Ты хорошо справился, — уверяет он его. — Ты заставил меня чувствовать себя хорошо. Правда." — Я всё компенсировал ? "…Компенсировал что?" Роди ударяется лбом о Винсента, глядя в темноту, которая, как он знает, является его глазами. «…Было ли это так же хорошо, как то, что мы обычно делаем?» «Я не знаю…» Дерьмо. Черт, черт, черт, черт, черт… "Почему? Что в этом плохого?» Он прижимается, внезапно обнимает крепче. — Роди, о чем ты? — спрашивает Винсент, его тон внезапно становится немного встревоженным. — Я просто предпочитаю нашу обычную договоренность, вот и всё. В сегодняшнем дне нет ничего плохого, тебе не обязательно…» «Если нет ничего плохого, то почему это не было так хорошо, как то, что мы делаем обычно?» — Отпусти меня, Роди… "Нет; скажи мне. Мне не станет лучше, если ты мне не скажешь». — Черт возьми… что, я просто к этому не привык, ясно? Ты не часто пользуешься рукой, и я был удивлён — ты делаешь мне больно, отпусти, блядь… «Но это было на удивление хорошо , правда?! Ты больше не злишься на меня, верно? — Ты меня сейчас бесишь — блядь — я не могу дышать, Роди — прекрати! — Винсент, скажи мне, что ты не злишься на меня. Скажи мне, что я искупил свой эгоизм». Винсент перестает сопротивляться, позволяя Роди прижиматься грудью к себе, сжимая легкие и затрудняя дыхание. — Да, Роди, ты хорошо поработал, ты наверстал упущенное — что бы ты, черт возьми, ни думал, что наверстываешь упущенное! Он задыхается, в груди не хватает воздуха. — Ты… ты хороший мальчик, ты это хочешь услышать? Я не злюсь на тебя! Хорошо?!" Наконец Роди расслабляется. — Это все, что мне нужно было услышать. В темноте Винсент, задыхаясь, произносит «пошел ты на хуй», но не произносит этого вслух, отчасти опасаясь спровоцировать у Роди внезапный приступ… даже он не знает, что это было. Паника? Страх? Неуверенность? Тем не менее, что бы это ни было — он не хочет иметь с этим дело снова. Он всё так же не может отстраниться, потому что Роди все еще держит его так крепко, как будто от этого зависит его жизнь — он не может сейчас попросить отодвинуться. Винсент чувствует, как что-то отчетливо громко и твердо стучит у него в груди — это Роди, все эти отвратительные эмоции вырываются из него, собираясь в виде чрезмерного волнения в его сердце. Он чувствует, как плоть под тканью медленно нагревается, а сердце продолжает биться в нерегулярном, перевозбужденном ритме. О чем, черт возьми, он думает?