Так выглядит лучше [ПЕРЕПИСЫВАЕТЬСЯ]

Ночью пролетает несколько тихих минут. Винсент чувствует, как быстрое постукивание бьющейся груди Роди по его спине медленно превращается в устойчивый, ленивый ритм. Его мучительное дыхание замедляется и становится тихим, его хватка на Винсенте ослабевает — до такой степени, что он может, по крайней мере, без особых усилий оторвать от себя руки Роди. Когда он оглядывается назад, мужчина полностью теряет сознание и храпит с таким мирным выражением лица, как будто ничего и не произошло. Винсент медленно отходит от Роди в нескольких дюймах, становясь как можно ближе к краю кровати. Внезапно мужчина позади делает глубокий вдох и просыпается, понимая, что Винсент находится от него гораздо дальше, чем раньше. «…Винс?» «Что?» «…Извини, тебе холодно наверное…» — бормочет Роди, затем откатывается на дальнюю сторону отведенного ему места кровати. — «Ты не злишься на меня, не так ли?» «Чем больше ты задаешь мне этот вопрос, тем больше я на тебя злюсь», — сплевывает Винсент, не глядя на него. «Спи уже.» «Хорошо.», — отвечает он, — «… я просто хочу спросить тебя еще об одном». Винсент раздраженно кивает. Между ними повисает продолжительное, ошеломленное, но напряженное молчание. Его глаза настолько привыкли к темноте, что он может видеть очертания двери ванной в маленьком голубом лунном свете. Он предпочитает не удостаивать Роди ответом. «Как ты относишься ко мне?» Он спрашивает. «Что ты имеешь в виду?» Винсент наконец медленно переворачивается лицом к нему. Роди тоже оборачивается и встречается взглядом с Винсентом. Здесь, лёжа, они находятся на одинаковой высоте. Точка встречи их взглядов прямая, уравновешенная, прямо посередине между ними. Тем не менее Роди колеблется, подыскивая правильные слова. «…Ты, Винсент… ты мудак, но… ты хорошо ладишь с людьми. У тебя хорошая карьера, ты умеешь готовить и… и ты всем нравишься. Вроде того», — блестяще объясняет он, немного растерянно и сонно, — «помню ту первую ночь, когда… ну, я подошел к тебе, типа того. Почему ты тогда позволил мне? Зачем ты меня держал?» Мужчина напротив него тихо слушает. Он продолжает: «Я не думаю, что я что-то особенное. Ты сам сказал, что я «чертова пустая трата места». На твоем месте я бы, наверное, рассмеялся. Позвонил в полицию. Я не знаю… Винсент, ты мог бы иметь жену и детей, большой дом и счастливую, нормальную жизнь…» «Я собираюсь остановить тебя прямо здесь. Ты только что сказал жена и дети?» Винсент недоверчиво говорит: — «Ну… Роди, я не знаю, как тебе это объяснить. Не знаю, заметил ли ты, но если нет, то я гей.» То, как Роди заикается и потом откашливается, заставляет Винсента ущипнуть себя за переносицу. — «Я имею в виду, я… я как бы подозревал, но поскольку ты никогда не говорил мне об этом прямо, я решил, что было бы хреново предполагать о ком-то…» «Прости?» Он говорит, вскакивая из своего спокойного положения: «Роди, ты только что дрочил мне на кровати в моем гостиничном номере. Мы трахались. Мы спим в кровати, где трахались прошлой ночью..» «Ага! Да, я дрочил тебе, но я же не гей, верно?» «П-пардон??» Винсенту приходится сдерживать себя и не кричать: «Ненавижу тебе об этом говорить, Роди, но если ты возвращаешься к мужчине и просишь… черт, умоляешь его трахать каждую ночь, то ты может быть немного гей» Роди замолкает; пиздец, он искренне удивлен. Для него это и вправду шокирующая новость. «Но как я могу быть геем? У меня были девушки, и я очень, очень любил их всех». «Я знаю парней, которым нравится и то, и другое», — объясняет Винсент, ложась на спину, — «Может быть, ты захочешь с ними познакомиться, я не знаю…» Лежа, они смотрят друг другу в глаза, купаясь в неловкости и темноте. Призрак зимнего холода присутствует везде, даже в помещении, заставляя их плотнее закутываться в выбеленные гостиничные одеяла. Между ними витает невысказанная жажда тепла. «Я просто удивлён, чувак. Я никогда… не встречал никого, кто был бы, ну ты знаешь…» «Не чувак.», — предупреждает он, поморщившись от этого термина. — «И ты реально думаешь, что таких ты не встречал? Просто тебе никто никогда не говорил, хех, или зная тебя, они, наверное, не хотели тебе говорить.» «Что, черт возьми, это должно означать?» «Не торопись», — вздыхает он и закладывает руку под голову, закрывая глаза, готовясь наконец заснуть. Твердая рука сжимает другую руку Винсента. — «Подожди, ты не ответил на мой вопрос, Винс. Почему позволяешь мне? Я не…что, это не потому что я легкий или что-то в этом роде?» При этом глаза Винсента распахиваются. «О чем, во имя Христа, ты говоришь?», Он ругается: «Хватит гадить и спи. Ты не устал? Идиот.» «…Я не хочу, чтобы ты чувствовал, что я мешаю тебе быть счастливым», — объясняет Роди, сжимая руку Винсента крепче. «С тех пор, как я начал работать, ты просто стал… Я не знаю, более нервный? Еще более разозленный, взрывной…? И когда все… это началось, ты просто начал вести себя странно.» «Отпусти меня», — шипит Винсент, высвобождая хватку Роди. — «Почему бы тебе просто не уйти, если я так тебя беспокою?» Роди отпускает Винсента и опускает руки обратно в кровать. Мужчина, о котором идет речь, чувствует, как шелестят простыни, когда Роди поджимает ноги ближе к себе. «Честно говоря, я думал об этом — потом все, что произошло, а остальное ты знаешь…» — бормочет Роди, — «я знаю, что я не лучший официант. Ты говорил мне это бесчисленное количество раз. Ты можешь меня уволить. Многие люди хотели бы работать на кого-то вроде тебя, но ты этого не делаешь. Почему?» Винсент несколько мгновений размышляет, глядя на едва видимый в темноте контур глаз Роди. Ни один из них не говорит, просто маринуется в присутствии другого, в своей странной ситуации, в холодном воздухе и шуме ветра снаружи. Наконец Винсент сел. «Допустим, это потому, что с тобой легко», — он медленно и нетерпеливо подползает к стороне кровати, где находится Роди. «Скажем так, это потому, что ты делаешь все, что я тебе говорю, потому что ты такой невероятно неопытный, послушный и стремящийся всем угодить». Твердой рукой он толкает Роди обратно на матрас. Он слышит, как Роди сглотнул, когда тот перекидывает ногу через свое тело, оседлав его талию и глядя на него сверху вниз. Сердце бьется под его ладонью, под хлопковым халатом. Талия и живот Роди теплые, нагревая его промежность и зад, пока он мучительно, медленно, нежно прижимается к мужчине внизу. Роди не может как следует разглядеть его глаза в темноте, но может сказать это по тону голоса Винсента. «Ты врешь.» «Но является ли это удовлетворительным объяснением?» — спрашивает Винсент, просовывая руку между двумя слоями халата и расстегивая его еще сильнее. «Нет, нет, если ты не говоришь мне правду.» «Не думаю, что смогу сказать тебе правду», — честно говорит он, проводя холодными пальцами по обнаженной груди Роди. — «Ты бы меня возненавидел. Ты бы ужаснулся. Ты бы презирал меня, как и все остальные.» «Тем больше причин, по которым я заслуживаю знать, верно?» В ответ Винсент наклоняется, его губы зависают прямо над губами Роди, когда он закрывает глаза. «…Мне очень жаль», — выдыхает он. Ах. Это настоящее извинение. Первый и, вероятно, единственный, который Винсент когда-либо говорил ему. Он беспомощно наблюдает, как Винсент наклоняется еще глубже, закрыв глаза и обхватывая потрескавшимися сухими губами Роди. Это мешает ему давить дальше, заставляет забыть о следующем вопросе, который он хотел задать. Винсент чувствует себя теплее обычного, почти в лихорадке, когда он жадно целует его. Его не беспокоят мысли о вкусе Винсента — он может сосредоточиться только на том, как Винсент кусает, облизывает и грызет; почти пытаясь съесть его живьем. Мужчина, сидящий на нем, такой ужасно теплый, требовательный, рукастый, словно он пытается засунуть в рот каждый дюйм Роди, начиная с его лица. По какой-то причине Роди хочется плакать. Сама суть всего этого, это бессознательное осознание того, что он так или иначе желанен, заставляет его желать большего в своей груди. Он испытывает облегчение от того, что Винсент здесь, сверху, целует его без необходимости просить или умолять, держит его и прижимается к нему, как будто он нужен ему, чтобы выжить. «Я нужен тебе», — шепчет Роди между запыхавшимися поцелуями. «Ужасно нужен», — честно отвечает Винсент. «Я плохой человек.» «Ты. Мы оба плохие.» «Я так устал, Винс», — признается Роди, и что-то подступает к горлу, — «Я так устал и боюсь жить. Мне так чертовски страшно, и я притворяюсь, что мне не так уж и страшно, что забываю, что мне страшно». «…Я тоже устал», — соглашается Винсент, — «я устал и одинок. Мне становится хуже, когда я с тобой». «Почему тогда?» он спрашивает: «Почему я?» Винсент не удостоил его ответом. Вместо этого он снова наклоняется, окутывая Роди беспорядочными, запутанными объятиями и проникая языком в горло мужчины. Роди отвечает на услугу, сладко посасывая чужеродный придаток и губами Винсента. Это ужасно, грязно и неряшливо, их общая слюна собирается в уголках рта. Что-то тяжелое шевельнулось в груди Роди. Когда их пульс учащается, они расходятся, и их языки соединяет тонкая полоска слюны. — «Я уже говорил тебе раньше, не так ли?» Винсент шепчет тихо и влажно: — «Потому что я отвратительно и безнадежно завидую тебе.» «Нечего завидовать. Я ничто.» «И каким-то образом ты — все». «Это не имеет никакого смысла». На несколько мгновений они переводят дыхание, глядя друг другу в глаза в темноте. Затем Винсент ложится лицом к груди Роди, обхватив своими длинными руками толстую шею Роди. Он вздыхает, прижимая ухо к груди, слушая тяжелое, насыщенное сердцебиение. На мгновение он задается вопросом, звучит ли он так же. ——— Это должен быть ты, так и есть. Ты отличаешься от них всех. Ты можешь мне помочь. Я в таком отчаянии. Это ужасное чувство в моей груди, эта органически синтезированная мерзость из мяса и костей, которую при рождении назвали Винсентом Шарбонно, дефект, ошибка, сломанный и ничто в тот момент, когда я появился на свет в этой больнице с двумя родителями рядом со мной. И весь в крови. Я родился с этой широкой, зияющей дырой в сердце. Это заставило его биться иначе, чем у всех остальных детей, медленнее и болезненнее. Это превратило каждый момент моего существования в ад. Врачи даже не заметили, нет, они увидели, что у меня в груди находится орган, который они называют сердцем, и отправили моих родителей веселой дорогой домой. Я даже не думал, что со мной что-то не так, пока не покрылся синяками, не истек кровью и не заплакал так ужасно, что не мог дышать, у меня шатались зубы и звенело в ушах от того, как сильно Отец ударил меня по лицу. Он кричал хриплым голосом, указывая на меня глубоко обвинительным, дрожащим пальцем. Я помню каждое его слово — наглядное описание обширных травм глазного яблока, длинную речь о том, как трудно будет это скрыть, и, наконец, что-то, адресованное мне. Больше всего меня ненавидело то, что он больше не кричал, когда говорил обо мне. Как будто он полностью отказался от меня. О попытке помочь мне, исправить меня. «Дорогой Бог, прости моего сына. Он не знает о любви.» Я помню вкус свежего железа во рту, когда выплюнул сам зуб. Я помню, как мне хотелось, чтобы Отец просто убил меня. Я не помню, чтобы я сожалел о содеянном. В последние годы мое желание иметь сердце, как у всех остальных, начало гноиться, как инфекция в ране. Шли дни, дыры в моем едва функционирующем сердце зияли все шире, булькая, темная, пустота во мне умоляла, чтобы ее зашили. Отец и мать заплатили врачам, чтобы они посмотрели, что со мной не так. Они не могли этого понять. В конце концов я узнал, как действуют люди с нормальным сердцем, и сказал Матери и Отцу, что понял это самостоятельно. Они гладили меня по голове и хвалили до небес и обратно, радуясь перспективам нормального сына. Я думал, что смогу продолжать в том же духе — меня не особо интересовали ежедневные драки, крики и избиения. Конечно, ничто не может быть постоянным решением. Чем дольше я выставлял напоказ сердце нормального человека, тем шире разрывались дыры в моем настоящем сердце. Оно издевалось надо мной, кричало, умоляло не давать мне забыть об этом. Тогда мне действительно повезло; подростковый возраст — хорошее время, чтобы начать курить, потому что все это делают. Было бы не странно, если бы вы тоже начали это делать. Не только дым, но и виски, и вино, и пиво, и все остальное, что может превратить ваш мозг в сладкое, мучительное небытие. Для меня это стало повседневной рутиной, анестезией, которую я мог вводить и вкачивать в раздражающую мышцу груди. Успокойте его на некоторое время, держите его в покое. Почувствуйте всем своим телом, как мои желудочки расслабились, как мои предсердия сжались, а отверстия смешались, слившись с остальной плотью и кровью. Промойте и повторите, делайте это столько раз, сколько захочу — самое худшее — это просыпаться и чувствовать, как это проклятое сердце снова начинает работать, усердно работать, неустанно заставляя меня продолжать жить каждый божий день. Я пытался причинить себе вред. Гашу сигареты под рукавом рубашки, где никто не увидит, как тот ублюдок-предатель, который куда-то удрал, чтобы жить без меня. Я подумал, может быть, если бы дыры были повсюду, а не только в моем сердце, мне бы не было так не по себе. Я подумал, может быть, если бы я был тем, кто сделал эти дыры, я бы мог контролировать то, что делает меня обиженным и несчастным. Однажды, когда мой первый парень не видел, я взял его бритву и разрезала себе запястье, точно так же, я видел, как он делал это много раз. Я не увидел привлекательности — после этого люди обычно задают много вопросов. Использование других мужчин в качестве отвлечения мало чем отличалось от употребления виски или курения сигарет. Оно не столько заполнило дыры в моем сердце, сколько затуманило его, гарантируя, что я не смогу его увидеть или почувствовать, всего на несколько мгновений. Я мог электризовать свои нервы только чем угодно: совершенным удовольствием, бездумным, затаившим дыхание, душераздирающим напряжением и освобождением. Иногда я просил их причинить мне боль, и они соглашались, даже не задумываясь. Ножи, веревки, зубы, кожа — все это сладкий, органический порок. Заставь меня истекать кровью, оставь синяки на моем теле и наполни меня до краев, а затем, наконец, поцелуй меня, как если бы мы были соединены святым браком; затем снова стану чужими, как только я выйду из их двери. Затем, через несколько мгновений, мое проклятое сердце снова начинало биться и болеть. Иногда это говорит со мной. «Прекрати это. Ты делаешь мне хуже». И я терплю неудачу каждый божий день. Надеюсь, я уничтожу его достаточно, чтобы он никогда больше не работал. Потом был Роди Ламори. Поначалу я не особо думал о нем, типичном громком и грубом человеке с абсурдной энергией в походке. Кроме того, первое, что я в нем заметил, это то, что он был неопрятным. Комично так. Его волосы торчали под странными углами, и хотя да, они были уложены, было ясно, что он не собирался учиться делать это правильно. Он даже не смог завязать свой галстук, а вместо этого беспорядочно накинул его на воротник рубашки, который даже не застегнул до верха. Если бы его история работы что-то подсказывала, так это то, что он был ужасным сотрудником, учитывая, что в среднем он работал на одной должности примерно по 3 месяца. Я подавил желание проклясть его, швырнуть в него тарелкой или еще что-нибудь за то, что он зря потратил свое драгоценное время. Потом он рассказал мне о своей девушке. Я мог сказать это в тот момент, когда он упомянул о ее существовании — по тому, как загорелись его глаза, по тому, как черты его лица сморщились от переизбытка привязанности. То, как он без конца хвалил ее, ее доброту, ее мягкость, ее порой дерзкий характер, ее великолепное лицо, и красивые волосы, и чувство стиля, и мягкие руки, и… Я думаю, что, если бы я не остановил его, то мы бы сидели в этом офисе и он продолжал говорить о своей девушке. Может быть… нет, я знаю, что именно это заставило меня захотеть оставить его себе. Как можно так безнадежно и бесповоротно влюбиться в другого человека? Как может кто-то коснуться руки другого человека, взять его за шею, поцеловать в губы и сказать: «Да, это правильно, так и должно быть»? Роди, черт возьми, Ламори, моя идеальная загадка, все, чем я хотел быть, и даже больше. Он стал интереснее только после того вечера, когда мы вместе напились. Когда он понял, что его «девушка» ушла навсегда, когда он понял, что она никогда, возможно, никогда больше не захочет быть с ним. Внезапно вся эта любовь рассеялась, не оставив ничего, кроме пустой, бесполезной и жалкой оболочки человека, которым он когда-то был. Я всегда думал, что люди гораздо больше интересуются собой; что они увидят, что кто-то покинул их, и подумают, что это потеря другой стороны. Однако он был другим. Он прибегал к убеждению, что с ним, с его сердцем, было что-то врожденное не так , что даровало ему судьбу быть нелюбимым. Было увлекательно наблюдать за прекрасным подопытным, находящимся под моим присмотром, обвивающим мой мизинец и работающим на меня в том, что я построил. Все это начало обретать смысл, когда я прикоснулся к нему с ясной головой, когда я больше с ним разговаривал. Его сердце тоже было другим. Не то, что у меня, в котором было бесчисленное количество дырок, которые болели при ударах, и не то, что у нормального человека, у которого был слой мышц средней толщины, который здорово качался. Вместо этого у его сердца была проблема: оно было слишком большим и слишком раздутым, чтобы вместить его и без того мускулистую грудь. Когда я прижимаю голову к его груди, его сердце бьется громко, ясно и так сильно, что я чувствую вибрации в затылке. Я не сомневаюсь, что этот недуг причинил ему сильную боль. Бедняжка — все это сердце, мышцы и кровь, и некуда их девать. Затем он прикоснулся ко мне, и все части встали на свои места. То, как он прикасался ко мне, невероятно и бесповоротно отличалось от других людей, которых я встречал. Да, руки этих людей на моем лице и жидкость, капающая с моих бедер, — они затуманили бы дыры в моем сердце, успокоили бы его, что угодно. Но он… о боже, он был таким другим. Когда он прикасался ко мне, он проводил руками по дырам в моем сердце, играл с краями плоти, трахал их своими прекрасными пальцами. Мучительное напоминание о том, чего мне не хватает, но никто никогда и, вероятно, никогда не подошел бы снова так близко. Это положило начало моему ужасающему плотскому желанию к нему. Никто другой больше никогда не сможет так близко подойти к моему сердцу, так что, конечно, да, да, он сможет меня вылечить. Наконец, все, что мне нужно сделать, это… Что мне делать? Все, что он делает, это проводит пальцами по этим пустотам, этим больным пятнам в моей груди. Он не затыкает эти дыры, иногда, может быть, и признает их, но не пытается их зашить. Почему нет? Потом мне пришло в голову; его сердце тоже больно. Как он сможет исцелить мое сердце, если не сможет исцелить даже свое собственное? Мне придется взять дело в свои руки, если я хочу, чтобы он меня вылечил. Со временем эти мысли проявились в моей голове как нечто более буквальное, что привело к некоторым идеям, которые наверняка привели бы меня в учреждение вдали от общества. До сих пор я даже не думал о том, чтобы съесть другого человека, мысль о том, что, пришив немного его толстого, тяжелого сердца к своему, возможно, это меня вылечит. Возможно, это сделало бы меня лучше. Чувствовать себя лучше. В конце концов я не смогла вынести разлуки с ним. Может быть, это какая-то тревога, что он убежит от меня, что поймет, как все это ужасно, какой у меня пиздец с головой. Я бы не стал на него злиться, он был бы прав, если бы ушел. И все же, когда я не вижу его, когда я не знаю, что он делает, у меня возникает неописуемое, гложущее чувство в желудке, сравнимое с отчаянием нормального человека. Когда его нет со мной, я не могу функционировать. Я тоскую и тоскую по его присутствию, как какая-то влюбленная дева. Это причиняет мне боль. Я его не люблю — во всяком случае, так не думаю. Я просто так сильно его желаю, что меня тошнит. Когда он со мной, мне тоже не становится лучше. Зная, что он так близко, но также понимая, что я бы разрушил все, над чем так усердно работал, если бы возложил на него руки, чувствуя, как он прикасается, подталкивает и массирует отверстия в моем сердце, но не могу принять его за сам. Даже когда он рядом со мной, я так его желаю, что у меня туманится голова, болит грудь, бурлит и булькает живот. Мне нравится, когда он плачет. Я сделал это с ним — со мной . Я оставил на нем пятно. Я его расстроил. Я настолько для него значим, что могу причинить ему боль, и он подумает обо мне. Нравится ли мне причинять ему боль, это другой вопрос. Я не знаю. Мне не нравится причинять боль другим, мне нравится затыкать рот тем, кто действительно этого заслуживает. Большую часть времени это просто не стоит хлопот. О, но он… у него просто есть то, что мне нужно. И я должен причинить ему боль, чтобы получить это. … Почему я такой? Я не люблю его. Он раздражает меня своим присутствием. Он делает меня хуже. Я люблю его. Я так волнуюсь, когда его нет рядом со мной. Я желаю его так, как не могу описать вслух. Я не люблю его. Он чертовски нуждающийся. Он даже себя не любит, это жалко. Я люблю его. Он меня не любит. Я не люблю его. Он любит меня. … …Однажды мне сказали, что мне следует поговорить с кем-нибудь об этих мыслях. Но я не могу этого сделать, совсем нет. Если меня куда-то посадят, запрут прежде, чем у меня появится шанс увидеть адский рай, который ждет меня в Роди Ламори, все это будет огромной тратой. Я бы предпочел продолжать это до тех пор, пока не окажусь в отделении неотложной помощи. ——— «Роди, ты проснулся?» «Мм…» Винсент кладет голову обратно на грудь Роди, оставаясь там, пока его длинные руки обхватывают большую шею мужчины. Он снова прижимает ухо к груди, слушая, как сердце Роди тяжело и медленно бьется о барабанную перепонку. Это громко и скучно одновременно. Их ноги запутались под одеялом в гротескной мешанине конечностей и ткани. Заметит ли он, если Винсент разрезает его прямо здесь и сейчас? Его халат слегка расстегнут, как раз там, где было бы его декольте, если бы он был женщиной. Он не думает, наклоняется и прижимается губами к влажной коже. Он даже не кусает, а просто остается там, кайфуя от одного лишь рта, прижавшегося к груди Роди. Под ним он чувствует пульс. Ритмичный, живой, глубоко грустный, но полный саморазрушительной страсти. Как долго? Он приоткрывает губы. Шепот покидает его легкие. «Думаю, я бы хотел жениться на тебе.» Это признание. «Ух…?» Роди снова шевелится: «Ты…? Я думал, эээ я думал, что ты просто… ну, знаешь, ведешь себя… непринужденно…» «Я передумал», — бормочет Винсент, — «ты никому не нужен больше, чем мне». «Что с тобой?» Голос Роди быстро становится встревоженным словами Винсента. Он немного приподнимается, заставляя Винсента снова сесть у него на коленях. «…Что? Почему ты проснулся?» Мужчина под Винсентом смотрит прямо на него, в его темные глаза, прослеживая изгибы его лица в тусклом призраке лунного света. На мгновение он размышляет – вероятно, пытаясь понять, о чем думает Винсент. Наконец он смотрит в сторону. «Винс, если… если ты, э-э, ищешь обязательств, я не думаю… я не думаю, что я тот, кого ты ищешь…» — начинает он, не осмеливаясь встретиться взглядом с Винсентом, — «Ничего общего с тобой как с личностью, я просто… ну, брак звучит красиво и все такое, но если серьезно, если подумать, это не совсем вариант для нас, а когда дело касается тебя, я не думаю, что когда-либо смогу или стал бы когда-нибудь захочешь…» — «Стоп», — последний писк Винсента перед тем, как холодные руки тянутся к горлу Роди и начинают дилетантски сжимать его. Роди не сопротивляется. Он, кажется, даже не замечает этого. Он просто смотрит на Винсента, его лицо искажает странная улыбка. Винсент трясется. Он начинает сжимать зубы. Реагируй. Отреагируй, пожалуйста. Его костяшки пальцев начинают белеть от того, как сильно он сжимает шею Роди. «Отлично. Никакой свадьбы. Нет кольца. Никаких клятв», — выплевывает Винсент дрожащим голосом. — «Но возьми на себя ответственность за то, что ты сделал со мной. Обещай, что никогда не уйдешь». — «Ви, Винс…» — выдыхает Роди, его лицо лишь слегка краснеет. «Скажи это. Пообещай мне, что либо исправишь меня, либо умрешь вместе со мной.» «Винс, успокойся…» «Скажи это.» Наконец, Роди реагирует, отрывая хватку Винсента от его шеи двумя гораздо более сильными руками. Он почти ранит Винсента с той скоростью, с которой тот оттаскивает его, Винсент внезапно чувствует себя намного слабее и жалче под его силой. Это отказ? От этого неописуемая боль пронзила грудь Винсента, и что-то теплое пробежало по его щекам возле глаз. Это слезы? Внезапно он чувствует ужасное чувство страха в животе. Он сказал слишком много и все испортил. Больше. Он все испортил. Роди ненавидит его. Роди знает, какой он дерьмовый и эгоистичный. Он сжимает одеяло и на мгновение задается вопросом, не начать ли ему срывать с Роди халат, чтобы оправдать свои слова как «акт» собственничества для «сцены». Каждая секунда тишины, которая проходит между ними, заставляет Винсента чувствовать себя тяжелее. «Винс, мы… мы оба устали. Давай поговорим об этом утром, ладно?» Боже. Нет. Мы оба устали. Это что-то общее у них? Что они устали? Он надеется, что это единственное, что у них общего. Он надеется, что он совсем не похож на Роди. Он надеется, что он вообще никто. «…Мм». ——— [СЦЕНА — Коридор отеля, примыкающий к главному вестибюлю.] ДЖОЙ О! ШЕРИ Ох. ДЖОЙ Шери~! [Она крепко обнимает ШЕРИ, ненадолго, а затем отпускает] Я не видела тебя с тех пор, как ты пришла! ШЕРИ [Заправляя прядь волос за ухо] Да, я мало чем занимаюсь. ДЖОЙ Ты должна прийти и посидеть с нами! ШЕРИ [Застенчиво отводит взгляд] Я бы не хотела беспокоить тебя, пока ты занята подготовкой к свадьбе… [Она поднимает взгляд, тихо поправляя свое платье после того, как оно растрепалось от объятий ДЖОЙ] Как проходит подготовки кстати? Нормально все? ДЖОЙ Все идет хорошо! Мы как раз собираемся провести заключительное совещание по поводу ситуации с питанием, а затем произведем некоторые окончательные платежи, чтобы нам не пришлось беспокоиться об этом во время нашего медового месяца… и что еще, дорогой? ВЕРРИЛ Трим. Я становлюсь немного… лохматым. ДЖОЙ Конечно, милый. ШЕРИ [Тихо, про себя] Я… даже не заметила, что он был здесь. ДЖОЙ О! Верно, мать Веррила хочет место впереди, так что нам придется обсудить детали этой и других договоренностей… [Она визжит со смесью потрясения и волнения, заставляя ВЕРРИЛА отшатнуться от удивления] Ах~! Есть так много вещей, о которых стоит подумать! ВЕРРИЛ [Бормочет]: М-мои уши… ДЖОЙ Ах, прости, любовь моя… [Она наклоняется, чтобы чмокнуть Веррила в щеку, рядом с его ухом.] ШЕРИ Ну, не позволяй мне вставать у тебя на пути. Думаю посетить чайный клуб. Больше здесь делать нечего. ДЖОЙ Шери, ты не мешаешь… Я же сказала тебе перестать так говорить, любимая. ШЕРИ [Посмеиваясь] Я знаю, мне очень жаль. ДЖОЙ Если хочешь, я могла бы пойти с тобой. У нас есть немного свободного времени. Веррил может… ну, он может пойти прогуляться. Верно, любимый? ВЕРРИЛ Что угодно. Но у нас есть еще одно дело через час… ДЖОЙ Это не будет проблемой, я приеду в мгновение ока. То есть, если только ты не предпочитаешь побыть одна, Шери…? ШЕРИ Ну, я… ДЖОЙА Тогда решено! Пойдем в чайную, любимая! ВЕРРИЛ Вы двое можете просто пойти развлечься. Я буду бродить по саду. [Он смотрит на часы] Если я не замерзну, я буду ждать вас в конференц-зале ровно в десять пятьдесят. Если мне станет слишком холодно, я буду ждать вас в конференц-зале в десять и минут пять. ДЖОЙ Глупый! Я не имела в виду настоящую прогулку. Ты ненавидишь прогулки! ВЕРРИЛ [Раздумывая] Да. ДЖОЙ И мы все знаем, что ты замерзнешь и в конечном итоге будешь стоять в конференц-зале целый час. ВЕРРИЛ [Кивает в знак согласия] Да, ты права. Значит, вместо этого я пойду… в… бар? ДЖОЙ Конечно, дорогой. Постарайся не пить слишком много, ладно? ВЕРРИЛ Я все равно не люблю алкоголь. ДЖОЙ Да, но в конечном итоге всегда хочется попробовать, потому что все эти коктейли хороши. ВЕРРИЛ [Побежденный] Я попью сока.. ДЖОЙ Может быть, у них есть сок, который они хорошо подадут. Или коктейли. ВЕРРИЛ Это хорошая идея. Я закажу это. [ВЕРРИЛ выходит в сторону ванны, которая находится напротив бара.] ШЕРИ С ним точно все будет в порядке? ДЖОЙ Он взрослый мужчина, думаю будет жить. Давай принесём тебе чаю. ШЕРИ …Окей.