Так выглядит лучше [ПЕРЕПИСЫВАЕТЬСЯ]

Узкие слои атласной юбки скользят по напряженным, но ловким пальцам Винсента, когда он опускает пояс брюк вниз по ногам. Резинка проходит по изгибу его бедра, постепенно сжимаясь по ноге, пока не превращается в мятую массу ниже колена. Свадебное платье узкое и короткое, юбка которая должна была элегантно свисать с женских бедер, теперь непристойно обхватывает верхнюю часть талии Винсента, а клубы ткани странно свисают. Роди наблюдает, его вены замерзают от тревожного недоверия. За очками Винсента в угольной оправе скрывается знакомое ужасное отсутствующее выражение, и, прежде чем он это осознает, призрачный человек уже хватает Роди в свои руки. «Это не смешно, Винс, сними это», — сплевывает он, дрожа, и откидывается спиной к стене. «Знаешь, ты так и не ответил мне», — руки Винсента оказались на груди Роди, играя с его воротником. «Подумай об этом, Роди. Разве я не единственный человек, который готов держать тебя рядом со мной до конца своей жизни? Разве я не единственный человек, который когда-либо так отчаянно нуждался в тебе, иначе я бы умер? Мы объективно идеальны друг для друга; мы никогда не найдем никого, кто мог бы заполнить дыру в наших сердцах, как мы делаем друг для друга. Так почему же ты продолжаешь мне отказывать? Почему ты такой трудный?» «Держать меня рядом с собой? — ты, чертов псих, я твоя собака или что-то в этом роде?» Роди стряхивает руки Винсента со своего воротника, его челюсть напрягается: — «Ты вот что думаешь о любви? О браке?» «Да, Роди. Я хочу сохранить тебя. Точно так же, как и ты пытался удержать Манон, потому что ты слишком тупой, чтобы научиться быть одним». При этом Роди наносит сильный толчок Винсенту в грудь, чуть не отправляя его на землю. Если бы его штаны были ниже и ограничивали лодыжки, он бы так и сделал. Несмотря на возмездие, Винсент не останавливается; слова продолжают выливаться из его рта, как рвота. В его тоне есть что-то болезненное, почти хихиканье. «Гха–.. ты такой чертов лицемер, Ламори. Когда ты ведешь себя эгоистично и бредишь, что это любовь, но когда я даю реальные причины, чтобы мы были вместе, я бесстыдный психопат, или «жалкий ублюдок, Винс», — он проводит дрожащей рукой по своим волосам. Восстанавливает свои позиции. «Знаешь что? Хорошо, я все равно знал это с самого начала; неважно, что я делаю, говорю или думаю, но пока это делаю я, это будет неправильно. Потому что в это не вложено никакой любви, или это просто такая странная вещь, или потому что ты меня пугаешь, Винс, или ты так видишь любовь, Винс? «Винс…» «Где я ошибся, Роди? Скажи мне, скажи мне, почему я никогда не полюблю и не выйду замуж, как нормальный, черт возьми, человек, ведь я так ужасно завидую вам, бредовым идиотам, и как естественно все это приходит к вам, когда мне приходится — сука — изучать это!» «Прекрати, с чего бы тебе…» «Не смей, блять, говорить мне остановиться, ты, эгоцентричный ублюдок. Я тебе даже не нравлюсь, ты остаешься только потому, что я в сексе хорош, и я причинил тебе боль, когда ты слишком груб, чтобы сделать это с собой – ты самый низкий кусок мусора, которого я знаю. По крайней мере, я могу потушить сигареты, не нуждаясь в том, чтобы другой ублюдок сделал это за меня.» На последнем слове у Винсента перехватывает дыхание. Он задыхается, его руки хватаются за плечи Роди, пальцы впиваются в плоть с ужасной силой, когда он смотрит на него сверху вниз. Роди задыхается от этого контакта и смотрит ему в глаза с озадаченным выражением лица. «Ты даже не убегаешь и не сопротивляешься», — замечает Винсент задыхающимся голосом, — «ты заслужил вкус к боли. Без меня ты будешь жаждать этого, как виски. Ты попытаешься найти это в ком-то другом и поймёшь что они могут только симулировать это. Никогда не живи этим». Холодная рука, покоившаяся на плече Роди, змеится вниз, скользит по вырезу его жилета, пока он не достигает нагрудного кармана и сжимает его со всей возможной силой. Под этой горящей грудью сердце бешено бьется от презрения и зависимости. «Пошел ты, Роди. Ты требуешь меня. Ты поймешь, насколько ты на самом деле бесполезен и ужасен, и никогда не сможешь уйти, потому что, если ты когда-нибудь осмелишься уйти из моей жизни, Ламори, никто никогда больше тебя не полюбит.» На этом его тирада подходит к концу. Пол, на который он устремил взгляд, кажется странно красным и размытым. Он едва чувствует дрожь в груди Роди, прежде чем наконец поднимает голову и встречает взгляд человека, о котором идет речь; влажные глаза. Закушенная, трясущаяся губа. На шее слабый след укуса. Мешки под глазами у него глубокие. Если бы они были нормальными людьми, Винсент чувствовал бы себя плохо, а Роди чувствовал бы себя жертвой. «Не говори так», — шепчет он после паузы, — «я прекрасно это знаю. Я знаю, что я ничто, когда я что-то не люблю». Его взгляд мечется между узорами деревянной плитки на полу, ища способ вразумить Винсента. Или, еще лучше, с самим собой; потому что Винсент был прав. К сожалению, он был окончательно прав; что понимание Роди таких вещей, как любовь, служение и секс, было совершенно и непоправимо разорвано в клочья, превратилось в деформированный беспорядок под присмотром Винсента. «Мир оставляет меня позади. Любовь, которую я могу дать, — это все, что у меня осталось. Это все, что я могу предложить, но если я не смогу предложить и этого , тогда…» Возможно, его можно было бы исправить, если бы он снова научился нормально любить. Возможно, он найдет другой объект для своей привязанности – как предложила Шери, найти какой-нибудь старый камень на обочине улицы и вместо этого разрушить свою жизнь из-за этого – и, возможно, это все исправит. Его можно было бы спасти, если бы он только знал, кем он был вне этих вещей. Но он этого не делает. И поэтому ему уже не помочь. Наступившая тишина достаточно громкая, чтобы Винсент мог ее понять. Его работник беззащитно смотрит на свои ноги, наблюдая, как подол платья призрака скользит ближе. Пальцы на его горящей груди тянутся от нагрудного кармана к шее, сладко поглаживая теплую линию подбородка, пальцами смахивая мягкую влажную слезу. След на его щеке. «Почему ты плачешь?» «…Я не хочу быть с тобой. Ты меня пугаешь. » Это совершенно разумное суждение. Многие люди говорили Винсенту то же самое на протяжении многих лет, хотя этот комментарий до сих пор немного раздражает. Тем не менее, он целует заплаканное лицо. «…..Но я — все, что у тебя есть». Сильный страх переполняет грудь Роди, погружая его сердце в знакомую чернильную беспомощность. Именно тогда, когда он замечает, насколько знакомо это чувство, он понимает, что Винсент сломал его, давным-давно, бесчисленное количество раз. Что еще более странно, так это то, насколько он привык к этому чувству, просто никогда не признавая его присутствия. Возможно, он впервые почувствовал это, одно из ощущений среди множества изнурительных тошнот и болей после их первой ночи вместе. Возможно, это был сто один раз, когда он плакал и проклинал Винсента, сидящего на нем, за то, что он был холодным, бесчувственным засранцем, который слишком быстро раздвигает слишком много границ. Может быть, это ужасное чувство, которое он испытывает, когда Винсент наконец-то выглядит почти сверхчеловечески, но только тогда, когда он в ярости или возбужден. Возможно, именно тогда Винсент ужасно откровенен в том, как он видит характер Роди, и что каждое наблюдение только разжигает в этом человеке еще более ужасный стыд. Может быть. Возможно. Может быть. Винсент целует каждую недовольную мысль сухими губами, размазывая слезы по лицу Роди, вниз по носу и рту, заставляя его лицо слегка блестеть от влаги в тусклом свете. Каждый поцелуй слегка соленый, теплый и мясистый. Это менее жестоко и более нежно, чем все, что они когда-либо разделяли. Как будто они делятся обещанием, как будто дают клятвы. Винсент отстраняется, прижимаясь лбом к лбу Роди, каждый смотрит во влажные глаза другого. Его сознание слишком долго задерживается на нитке слюны, соединяющей их губы, теплое дыхание затуманивает пространство между ними. Роди чувствует, как чья-то рука ползет вверх по его лицу и тянется к спине, пальцы крепко впиваются в череп. «Ты уже знаешь, что делать.» Он послушно кивает и сглатывает, глядя на кремово-белое платье. Есть только один способ выбраться из этого, не повредив и не испачкав платье, но, тем не менее, его ценность, его чистота были бы безвозвратно испорчены. Они зашли так далеко, что вовлекли невинную женщину в свой бессмысленный разврат, в свою игровую площадку дисфункции и греха. Они станут духовным пятном в ее особенный день. Они бы это сделали, не так ли, и из-за этого они были бы ужасными людьми. Он знает, что у него есть выбор. Он мог бы отказаться от этой ерунды и уйти, никогда больше никого нормально не любить. Или он мог бы остаться. И в болезни, и в здравии доводить дело до конца. И быть ужасным. Вместе с ним. В мире есть много вещей, которых он боится. Фильмы ужасов, убийцы с ножами, концепция бесконечности и пространства, большие водоемы, трупы животных, его подростковая личность, люди умнее его, некоторые конкретные социальные сигналы, смерть, загробная жизнь, жалость, политики, причинение вреда людям — он мог бы говорить об этом весь день. Есть много вещей, которых он боится. Тем не менее, у каждого есть тот единственный, особенный страх, который наполняет его ужасными приступами тревоги, который заставляет его трястись и дрожать и желать умереть, а столкнувшись с ним, заставляет его дух гротескно отклоняться от своего обычного «я». Для него самый истинный и самый значительный страх, который был, был и когда-либо будет у Роди Ламори, — это одиночество. Итак, он становится на колени. Он нервно кладет руку на голое бедро Винсента, медленно поднимая кожу по изгибу. Юбка сминается на его предплечье, когда он перемещает руку к бедрам мужчины. Совершив крайне извращенный маневр, он поднимает юбку через голову, чтобы получить доступ к ее внутренней части, атлас ниспадает вниз по его шее. В комнате уже было темно, но, когда он спрятал голову под платьем, мир теперь был едва достаточно ярким, чтобы увидеть, куда он кладет руки. Сам того не осознавая, он прижался лицом к головке бедренной кости Винсента. Он обхватывает пальцем пояс мужского нижнего белья и осторожно тянет его вниз, стараясь не позволить обнаженным вещам коснуться платья напрямую. Вялая эрекция высвобождается, мягкая плоть быстро попадает в руку стоящего на коленях мужчины. Затем Роди нежно поглаживает тепло до полной твердости, возбуждая его до полной жесткости. «Мм… отодвинься немного назад», — бормочет Винсент, и Роди подчиняется, медленно отводя колени назад. Он быстро оказывается между стеной и ногами Винсента и чувствует, как Винсент наклоняется над его коленопреклоненным телом, чтобы опереться на стену. В тот момент, когда они занимают достаточно удобное положение, Роди поднимает член своего босса в рот, обхватывая губами его обхват и тыкая кончик языком. Он тут же вознаграждается слабыми звуками одобрения над собой, воспринимая это как поощрение продолжать. Влажные мышцы скручиваются, как можно плотнее обхватывая окружность, когда он покачивает головой вверх и вниз. Он сжимает и расслабляет губы вокруг кожи, ублажая самые эрогенные места с утомительной заботой и памятью. Стон вырывается из Винсента, когда скользкая слюна окутывает его член, теплая и тугая, но движущаяся быстрее, чем он может выдержать. Эти ощущения заставляют Винсента вздрагивать, когда он инстинктивно пытается схватить Роди за волосы, но вместо этого сталкивается с куском ткани юбки. К его разочарованию, мужчина под ним немедленно вынимает свой член с непристойным влажным хлопком. Он не может видеть своего лица с этого ракурса, но уверен, что у Роди будет его фирменное милое, щенячье умоляющее выражение. «Нет, не мни платье. Я делаю это для тебя. И ты сделай это для меня. Пожалуйста.» «Ладно, извини, просто…» Так же быстро, как только что остановился, Роди снова вставляет орган в рот, облизывая его с энергичным рвением. Винсент задыхается от стимуляции, прижимая дрожащие руки к стене и погружая пальцы в краску. Почему-то, когда он в свадебном платье, все кажется гораздо более интимным. Дыхание Роди становится горячее, его член стал более чувствительным, они ближе, чем когда-либо — и, боже, умение, с которым Роди вызывает такие грязные стоны, почти заставляет его думать, что он более опытен, чем он есть на самом деле. Возможно, они просто привыкли к телам друг друга, ведь они начали меньше минуты назад, а Винсент уже чувствует, как из его кончика вытекает что-то горячее. «Боже… нх… молодец, Роди…» Он чувствует легкую улыбку на своих бедрах в ответ на похвалу. Тугость и чистое тепло всего этого вызывают непроизвольные спазмы по телу Винсента, когда Роди безжалостно накачивает свой член ртом. К его смущению, это знакомое жгучее напряжение быстро начинает проявляться в нижней части живота Винсента, но он не хотел бы заканчивать так скоро, потому что это идеально для него, Роди под ним, принадлежащий ему, связанный с ним навсегда — он бы остаться здесь навсегда, если реальность позволит это. Тем временем мужчина, стоя на коленях, выполняет свою лучшую работу, тщательно массируя кончиком языка, целуя нежную кожу и посасывая, как он знает, наиболее чувствительные места Винсента. Обычно у Винсента холодеют руки и губы, но сегодня он настолько горячий, что это почти пугает. Его кожа покраснела и невероятно чувствительна, как будто Роди мог бы переломить ситуацию и довести его до лепетающих слез, если бы он постарался немного сильнее. Эта мысль заманчива, но он предпочитает оставить эту динамику на другую ночь. Что было важнее сейчас, так это мускусный запах, наполнявший его рот и нос, слегка соленый и горький вкус преякулята, который он выдоил из своего партнера, сладкие, приглушенные всхлипы удовольствия, наполнявшие комнату. Когда Винсент начинает громко говорить и становится несколько уязвимым, Роди чувствует себя на вершине мира. Он это сделал, ему доставило удовольствие, и он кому-то полезен. Брюнет поднимает руки выше, переходя от бедер к почти тошнотворно тонкой талии Винсента. Руки Роди, располагающие только ладонями, занимают около половины поверхности дрожащей, горящей кожи; Винсент на самом деле довольно изящный, когда он в руках Роди, и эта мысль, как ни странно, возбуждает его. Немного неприятно думать об этом, но когда Винсента обнажают, чтобы он мог видеть вот так, особенно ниже груди, он чувствует, что его тело более женственное, чем у большинства женщин, которых он видел. Может быть, дело в талии, или в бедрах, или в нежных, тонких бедрах, или в безволосых икрах — может, дело в платье, ну или Роди просто глуп. Тем не менее, то, как Винсент дрожит под влажными губами, когда берет на себя ответственность, до смешного опьяняет. Всякий раз, когда Роди подталкивает или посасывает его кончик языком, электризующий, подавляюще чувственный прилив удовольствия проходит по его твердой длине, распространяясь на верхнюю часть ног и пах, заставляя его желудок скручиваться от сильного удовольствия и вызывая непристойные звуки. Одна из рук, ранее зацепившаяся за талию Винсента, возвращается вниз, находя свое место между бедрами Винсента у его яиц. Он нежно касается чувствительной линии, вызывая вульгарный стон, вырывающийся из его легких, когда его собственные руки с отчаянной скоростью устремляются вцепиться в спину Роди. Серый жилет сминается между скрюченными пальцами Винсента, когда мужчина под ним отодвигается назад, Винсент глубже вжимается в рот Роди. Не говоря ни слова, Винсент закидывает ноги на плечи Роди, эффектно садясь на беднягу с грубым стоном. Его бедра сжимают щеки Роди вместе, глаза и нос невероятно прижимаются к его мягкому, но вогнутому животу. Его ноздри зажаты, а рот занят и горло забито, и дышать, несомненно, будет трудной задачей. «…хах, Роди, ты такой…» — Роди быстро реагирует, используя свои руки, чтобы надежно удержать Винсента на плечах, обхватив одну из них вокруг задницы и бедер мужчины, а другую — вокруг его талии и поясницы. Сквозь дымку горячего воздуха и сдерживаемые слезы Роди видит, как кожа Винсента шевелится вокруг его костей, когда он крепко обхватывает ногами более короткую ногу. В глазах его темнеет тень, когда Винсент наклоняется, используя скальп Роди как опору, и сгибает живот над головой. Несмотря на все это, Роди не перестает работать своим ртом в меру своих возможностей, посасывая тонкую плоть губами и вращая языком по ее талии. Его толкнули вниз, заблокировав воспаленное и болезненное горло в таком положении, что стало невозможно дышать. Поскольку Винсент удерживает их обоих в такой герметичной позиции, он не может просто оттолкнуть его, даже на мгновение. Любой нормальный мужчина на его месте запаниковал бы, отталкивая своего спутника; но он слишком привык к ощущению удушья и одышки, чтобы обращать на это внимание. На мгновение он задается вопросом, будет ли именно так ощущаться брак с Винсентом. Бездыханный. Головокружительный. Жестокий. Взаимный. «…боже, Роди, что со мной не так? Почему я никогда не буду ха… счастлив? Нас обоих уже невозможно спасти. Черт возьми. Мы спускаемся на дно вместе». Тихий. «Скажи что-нибудь, блядь — боже, я ненавижу тебя и какой ты жалкий, дай свою клятву — Сделай это, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…» Односторонний. «К-к черту все это, я… я… я просто не хочу больше быть один… пожалуйста, я знаю, что это я все время себя расстраиваю, со мной никогда не будет все в порядке, тебе ясно? Боже..» Пронизанный чувством вины. Платье теперь наверняка помялось. Что, по их мнению, произойдет? Самое меньшее, что они сейчас могут сделать, это молиться, чтобы оно не было испачкано, испорчено или сломано; может быть, они смогут смахнуть с него пыль. Никто не узнает, никто никогда не узнает об их тайном союзе. Секрет. Да, эта свадьба, эта церемония, которую они устраивают, — это неортодоксально, даже преступно, подождите, а могут ли они за это подать в суд? Бедная Джой. Если она узнает, она никогда больше им не поверит. Если уж на то пошло, еще кто-нибудь. Ее особенный день наверняка будет испорчен, какой бы доброй и понимающей она ни была, предательство было бы невыносимо для такого внешне пассивного человека, как Винсент. Не говоря уже о Верриле; беднягу и без того легко сбить с толку, но Роди боится разозлить именно его тихую личность. Слёзы наворачиваются на его глаза; хотя то ли это из-за проникновения плоти глубоко в его горло, то ли из-за сожаления об этом решении, он не уверен. Быть привязанным к Винсенту Шарбонно до тех пор, пока они неизбежно не похоронят друг друга во взаимной ненависти — это решение, которого Роди Ламори не простит себе до конца своей жизни. Однако в глубине души он находит, что не может отойти от него, потому что если он это сделает, то останется один, а одиночество — это судьба хуже, чем несчастная компания. «Р-Роди», — последнее слово, которое Винсент успевает произнести, прежде чем он изливаеться на Роди, обжигающая горькая жидкость наполняет его рот. Мужчина внизу тут же слизывает вытекающую сперму языком, выжимая каждую каплю из удушающей силы вокруг его шеи и щек. Винсент хнычет от этих ощущений, его член стал тверже и больше пульсировать, чем обычно. Наконец, он слезает с плеч Роди, трясущимися ногами возвращается на землю, когда его слюна выскальзывает из губ друга, но не раньше, чем мужчина, о котором идет речь, облизывает ее начисто. Под юбкой Роди проводит большим пальцем по кончику быстро размягчающегося члена, собирая остатки спермы или слюны и отчаянно вытирая ее губой. Затем он быстро поднимает пояс нижнего белья Винсента, зацепляет его за бедро и отпускает. С ртом, полным густого и странно пикантного тепла, он высовывает голову из-под платья. «Ох», — с хрипом бормочет Винсент, быстро протягивая сложенную ладонь, чтобы Роди мог в нее плюнуть. Обеспокоенный тем, что вода может капать на платье, он качает головой. Вместо этого он на мгновение отворачивается, его глаза скрыты от взгляда Винсента, но щеки заметно покраснели и стали влажными. Когда он снова оборачивается, он открывает рот и высовывает язык, затаив дыхание, показывая с заплаканными глазами. На мгновение Винсент замечает это; и без того растрепанные волосы, слипшиеся от пота и странно торчащие, заплаканные глаза, смотрящие на него с покорностью, свойственной только самым послушным дворнягам, влажные и раскрасневшиеся щеки и совершенно растрепанный, оскверненный вид его мятой одежды. «Я…, не мог бы ты снять платье сейчас…? Пожалуйста?» Роди умоляет между короткими вздохами, холодный пот катится по его вискам и щекам. Винсент кивает, быстро снимая рукава с кожи и сбрасывая свадебное платье. Через несколько мгновений он уже держит платье в руках и держит его между собой, чтобы проверить, нет ли повреждений. К их большому счастью, ничего, кроме нескольких морщин. При виде этого у Роди вырывается громкий вздох облегчения, когда он прислоняется к стене. «Слава богу, слава богу, слава чертовому богу…» «Если подумать, это хорошее платье. Возможно, я возьму один себе». Роди бросает на Винсента смертельный взгляд. — «Ты… я даже не знаю, что тебе сказать. Как, нахуй, ты вообще додумался… Даже думать об этом не хочу. У тебя такой пиздец с головой.» «Мне нужно, чтобы ты увидел вещи с моей точки зрения. Ты не смог. Так что я прибегу к этому», — объясняет Винсент с пугающим спокойствием, наконец кладя платье в законную упаковку. Другой мужчина вздыхает, у него болит горло. — «И я бы не стал так возражать против того, чтобы быть с тобой, если бы ты научился общаться, как нормальный, ебаный человек.» Винсент кладет платье на деревянный пол, шорох пластика раздается в темной закрытой комнате. Затем он поворачивается к Роди и делает несколько шагов к его сгорбившейся фигуре. Роди понимает, что тот подошел ближе, только тогда, когда чувствует, как тот опускается на колени до своего роста и обхватывает покрытой шрамами рукой, влажную покрасневшую щеку. Как ни странно, его рука кажется более нежной, чем обычно. Винсент наклоняется, ползая по раскинутым ногам собеседника, располагая свое лицо прямо возле уха Роди. «Извини», — шепчет он, — «я больше не буду вмешиваться в дела других людей». «Тебе следовало остановиться, когда я сказал тебе об этом в первый раз. Почему ты сожалеешь об этом сейчас, после того, как сделал это?» Винсент молчит в ответ. «Боже мой. Ты не жалеешь об этом, не так ли?» Роди недоверчиво произносит: — «…ты больной ублюдок. Не извиняйся, если ты не это имеешь в виду. Меня тошнит от этого.» Мужчина повыше ничего не говорит, просто уткнувшись головой в изгиб шеи Роди и обнимая то немного, что он и может сделать, в их неудобном положении.» «Но это примерно столько же, сколько я собираюсь получить от тебя, не так ли? И я все равно был тем, кто подчинился. Я позволяю тебе вести себя так. Боже. Мы оба ужасные люди». Винсент смотрит ему в лицо: «Я имел в виду именно это, когда сказал, что ты мне нужен. Я хотел, чтобы ты понял, что я тебе тоже нужен.» Роди недоверчиво усмехнулся. Взгляд Винсента на него кажется обжигающим, болезненным, тяжелым… тошнотворным. Несколько ударов сердца они сидят молча, быстрое и короткое дыхание наполняет воздух, постепенно растворяясь в мягком и медленном дыхании. Наконец он смотрит Винсенту в глаза. «Я нужен тебе, потому что я — это я . Ты нужен мне, потому что мне нужен кто-то . Не забывай об этом.»

———————

Это правда, мы станем монстрами, отрезанными от всего мира; но от этого мы будем еще хуже привязаны друг к другу. Наша жизнь не будет счастливой, но она будет безвредной и свободной от страданий, которые я сейчас испытываю. Мэри Шелли, Франкенштейн (Англия, 1816 г.), 175–176 гг.

———————

Серо-фиолетовое вечернее небо благословляет Страсбург, отмечая конец второго дня до свадебной церемонии. Для таких людей, как цветочный дизайнер, сервировщик столов, прихожане церкви, декораторы отелей и поставщики общественного питания (Винсент и Роди), это означает, что завтра и послезавтра они будут очень заняты. Другими словами, остаток вечера они будут предоставлены сами себе, прежде чем разразится ад и кухня заполнится запасами, припасами, ругательствами и сроками. Такое ощущение, что прошел час до расплаты. Неловко выскользнув из кладовой в углу коридора отеля, Винсент и Роди расходятся, чтобы провести остаток дня в своих отдельных комнатах, прежде чем столкнуться друг с другом во время ужина в холле. Не говоря ни слова, они бесцельно бродят по коридорам отеля, неловко гадая, что сказать дальше — стоит ли им вообще говорить что-нибудь. Обычно люди выбирают очевидный вариант — поужинать вместе, но никто из них не особенно голоден, особенно Винсент. Вместо этого они ходят минут десять, выискивая тему для разговора в свете, отраженном от мраморных стен, или в древесных ароматах вестибюля. Винсент подумывает о маловероятной поездке в спа или куда-нибудь еще, просто чтобы было чем закончить ночь. Наконец, они натыкаются на еще один потайной угол — дверь, ведущую в заснеженный сад, омываемый сумеречным вечерним небом. «Похоже, оно предназначено для весеннего сезона», — комментирует Роди, выглядывая наружу. Мощеная дорожка покрыта не толстым слоем снега; достаточно, чтобы выглянуть из-за носка его ботинка. «Тогда, наверное, можно будет посмотреть на цветы». «Это непрактично, не так ли; сад, который доступен посетителям только три четверти года», — отвечает Винсент, в замешательстве наблюдая, как Роди распахивает дверь навстречу ледяному ветерку. «Что ты делаешь?» «Я хочу пойти погулять!» «Холодно же.» «Тогда ты можешь остаться здесь. Винсент что-то ворчит себе под нос и сразу же следует за другим мужчиной в заснеженный сад. Ветер оглушает его уши и щиплет щеки. Он поедает нежную кожу на его шее, вызывая сильный холодок по спине. Он смотрит на сад, который приличных размеров — примерно вдвое больше его гостиной. Вся территория скудно украшена горящими оранжевыми лампами, освещающими пространство теплым светом, несмотря на холодный воздух. Лампы возвышаются на фоне серо-голубого неба, снег под огнями кажется слегка фиолетовым. «Роди, здесь слишком холодно», — жалуется он, крепко обхватив себя руками, — «давай вернемся. Сходим в спа или куда-нибудь еще.» Неуклюжая, теплая и мягкая рука обхватывает Винсента за спину, плотно прижимая легко подвижную фигуру к телу Роди. «Ты мог бы просто вернуться. Мне не нужно, чтобы ты меня проводил», — сообщает ему Роди, пока они идут. — «Или ты боишься, что я убегу?» Он дразнит с улыбкой. «Ты обещал, что не будешь.» «Я обещал…» Да и вообще, что он на самом деле обещал? Он размышляет, пока они бродят по саду, обнимая Винсента за тощую спину. Боковым зрением он видит кусты, покрытые толстым слоем снега. Весной они, возможно, были красивее. «Роди, что…» Без предупреждения Роди достаточно сильно взмахнул рукой, чтобы столкнуть Винсента на землю, слой мягкого мягкого снега смягчил его падение. Ледяной пух застилает его уши и захватывает половину тела, мороз проникает в его одежду, а Винсент сильно дрожит. — «Мм-ублюдок, какого черта это было?» Восклицание акцентируется тем, что тело Роди падает на Винсента, заключая его в обжигающие теплые объятия, которых почти достаточно, чтобы растопить снег при контакте. «Что я обещал, Винс?» Роди честно спрашивает, его оливково-серые глаза впиваются в Винсента: — «Кто мы теперь? Кем мы были раньше? Я хочу ответов. Я не хочу, чтобы мы постоянно плакали, ругались или занимались сексом. Почему мы в такой ловушке?» Винсент на несколько мгновений остолбенел, очки в черной оправе сбились при падении. Дыхание Роди превращается в белое облако перед его ртом и быстро исчезает в атмосфере. «Разве мы не нечто большее?» Несколько мгновений он смотрит на лицо Роди, отслеживая форму его решительного выражения, мысленно обводя две родинки на его лице. Он замечает, что его глаза цвета лаврового листа. На фоне приглушенного фиолетово-голубого неба, с его прекрасными огненно-брюнетными волосами, которые, кажется, невозможно укротить, он выглядит прекрасной картиной. «Я…» — выдыхает он, чувствуя себя совершенно изумленным, — «я просто… хочу, чтобы ты никогда не покидал меня, вот и все.» «Вот и все? Для тебя это все, что такое отношения?» Роди прижимается грудью Винсента ближе. Им, конечно, повезло, что в такую ​​погоду никто не заходит в сад. «Я думал, что мы ведем себя непринужденно, Винс. А потом ты идешь и бросаешь всю эту чушь о том, что нуждаешься во мне и женишься на мне… Я начал думать, что я навязчивый человек». «Хорошо. Да.» «И все же, почему?» «Я не знаю, как тебе это объяснить», — говорит Винсент, — «я сам этого почти не понимаю». «Думаю, я, по крайней мере, заслуживаю того, чтобы услышать, как ты пытаешься». Мужчина под Роди глубоко вдыхает прохладный воздух, руки вокруг него согревают его настолько, чтобы он не так сильно дрожал. «Я не люблю себя», — признается он после паузы. — «Кажется, все считают любовь, сопереживание и связь клетками человечества. Наоборот, кажется, у меня нет ничего из этого». Лицо Роди исчезает из поля зрения Винсента, тяжелая голова прижимается к его груди. Кажется, он слушает сердцебиение Винсента. Он продолжает: «Когда мы впервые встретились, я увидел, что ты проживаешь эти вещи — в большей степени, чем кто-либо другой, которого я когда-либо встречал. Я верил, что ты сможешь меня исправить; Я верю, что ты можешь сейчас меня исправить, и хотя ты такой жалкий, что это почти комично, но в тебе осталась та часть, которую я желаю и жажду.» Щека другого мужчины слегка прижимается к груди Винсента, его руки обнимают упавшую фигуру. «Ты думаешь, что я слишком много сочувствую?» «Чуткий, в том смысле, что ты так легко читаешь людей», — отвечает Винсент. «Это неправда», — дуется Роди, — «Все слишком разные, чтобы их можно было читать одинаково. Я могу сказать, когда ты злишься или грустишь, но это не значит, что я знаю, как ты отреагируешь или почему ты поступаешь именно так. И я могу сказать, когда людям больно, но это не… то есть заставляет мое сердце болеть так же, как у них.» Он поднимает голову. «Это не так?» «Ну нет, конечно нет. Думать так было бы… ну, это было бы поверхностно и самонадеянно». «Ха», — он снова ложится, — «О я… я полагаю, был очарован твоей способностью — заглянуть за пределы моего обаяния и репутации и увидеть, насколько я несчастен на самом деле. Меня всегда привлекали такие люди, люди, которые могли представить мое несчастье в проницательной картине. Но это всегда было потому, что они сами были такими же, как я; убог до бесчеловечности. Ты первый и единственный, кто, я не знаю, не полностью оторвался от человеческого опыта?» Винсент чувствует легкий кивок подтверждения у себя на груди. Щека Роди довольно мягкая и теплая, думает он. «Мммм. Меня больше восхищает то, сколько чуши тебе удалось взрастить в своем уме», — говорит голос у него на груди. — «Итак, ты не можешь любить. Я не знаю, какого черта я имею к этому отношение…» Внезапно Винсент садится, поддерживая лежащего на нем мужчину прямо у себя на коленях. Его лицо быстро приближается к лицу другого, наклоняясь для ледяного поцелуя в губы. Их губы соприкасаются, и Винсент замечает, что даже дыхание Роди теплее, чем его. Оно растапливает ледяное, онемеющее ощущение на его губах, когда рука Винсента пробегает по спине и коже головы Роди, притягивая его к себе, требуя большего. Их губы, по сравнению с предыдущими поцелуями, несколько сухие и потрескавшиеся. Во рту Винсента невероятно горький вкус, напоминающий мокрый пепел, а его одежда пахнет мягким дымом. Роди не отстраняется. Наконец Винсент двигается, отрывая свои губы от губ друга. От них вырывается белое облако теплого дыхания, они тяжело дышат, глядя друг другу в глаза. «Каждое мгновение мне хочется прикоснуться и поцеловать тебя. Я хочу быть единственным, кто причинит тебе боль до конца своей жизни. Я хочу держать тебя рядом со мной. Разве это не работает? Разве это не любовь?» С губ Роди срывается тихий, шепотный смешок. «Ты такой ебанутый», — тихо говорит он.