soft whispers

Когда Субину было пять и он боялся засыпать один, его запирали в комнате на всю ночь. Это не помогало перебороть детский страх темноты, наоборот, вводило в дикий ужас и истерику. Но даже их приходилось сдерживать, чтобы не быть отруганным. Когда Субину было восемь, он выходил к дорожке бассейна, про себя повторяя слова тренера: если ты боишься или переживаешь, ты уже проиграл. И действительно проигрывал, потому что дрожь в руках и коленях, спазмы в лёгких, страх разочаровать и хлёсткий взгляд отца дома. Но воспитание есть воспитание. Субин научился пересиливать себя. Сдерживаться, отрицать свой страх. Не быть слабым. И сейчас парень использует ту же тактику: убеждает себя, что монстров под кроватью и людей на трибунах не существует. Как и странных сцен, которые промелькивают в воображении всё чаще. И мыслей, что появляются так бесстыже, невовремя, не к месту. О том, каким хрупким и лёгким кажется тело Ёнджуна, когда Субин снова в шутку подхватывает его за талию или несёт на спине после физкультуры. Как приятно щекочет шею полушёпот Ёнджуна, когда он наклоняется к Субину с едкими замечаниями во время очередного собрания в актовом зале. Как красиво выглядят руки Ёнджуна, когда он рисует мультяшные рожицы в уголке его тетради. Субин правда пытается их игнорировать, но всё это так беспорядочно, хаотично, обрывочно. С каждым новым днём его уверенность истончается словно мыльный пузырь, что вот-вот лопнет. Потому что оказывается, что его силы воли недостаточно. Оказывается, он не может справиться с этим, остановить и пресечь на корню. Напротив, становится лишь хуже. Парня словно затягивает в водоворот, который каждый раз перекрывает реальность на доли секунды, после чего исчезает. Путает, оставляет в растерянности, обостряет чувство беспомощности, которое Субин ненавидит. И поэтому он продолжает поступать так, как привык в подобных ситуациях. Делает вид, что всё по-прежнему, и придумывает оправдания.

***

Ёнджун еле слышно пыхтит, плотно сжимая губы и изо всех сил стискивая кулаки. Субин тянется к рёбрам друга, продолжая попытки разогнуть его пальцы. Несдержанный смешок всё же срывается вслух, и, когда учитель оборачивается, оба парня быстро опускают взгляд в свои тетради. Под партой продолжается невидимая борьба. Это ещё одна из их маленьких привычек: если Ёнджун надевает кольца, то Субин весь день будет пытаться хотя бы ненадолго присвоить их себе. Сделать это сложно, потому что Ёнджун никогда не желает делиться и крепко сжимает пальцы. — Отвали, Суб, — шепчет он. Тихо смеётся, выворачивая плечо и пытаясь стряхнуть чужую руку, пока взгляд продолжает метаться от доски к тетради. Субин быстро ловит запястье парня. В его ладони кулак Ёнджуна кажется до смешного маленьким. Субин думает о том, как быстро тепло их рук нагревает металл кольца. Как красиво выглядят тонкие голубые венки, что ведут к белеющим костяшкам. Как приятно ощущается мягкая кожа Ёнджуна, когда он обхватывает напряжённую кисть, а пальцы переплетаются с пальцами. Почему он никогда не замечал этого раньше? Субин ловит себя на мысли, что хочет касаться снова и снова, и чувствует себя каким-то извращенцем. Словно утаивает что-то стыдное, о чём его друг даже не догадывается, потому что длинные рукава рубашки скрывают волны мурашек на коже. Желание отдёрнуть руку вспыхивает почти сразу, но Субин продолжает до тех пор, пока кольцо Ёнджуна не оказывается у него. Потому что это не то, из-за чего он должен чувствовать себя паршиво. Он всё ещё может найти этому логичное объяснение. Да, он покрывается мурашками. Да, некоторые действия Ёнджуна настолько приятны, что хочется просить ещё. Что с того? Они с детства были предоставлены самим себе и рано поняли, насколько необходимым бывает ощущение чьего-то тепла и близости. А потому никогда не стеснялись утолять тактильный голод друг друга. Ёнджун, например, часто использует руку Субина подобно игрушке-антистресс. Вертит ею, как вздумается, сгибает и разгибает пальцы, когда нервничает. Обводит линии на ладони, когда пытается отвлечься. Ещё он любит виснуть на плече и обниматься, много и подолгу, по поводу и без. Точно так же Субин иногда машинально обхватывает руку Ёнджуна, если чувствует себя неуверенно. Отбивает пальцами рваный ритм на его коленке в минуты волнения. Успокаивающе перебирает волосы Ёнджуна, если парень об этом просит. Прикосновения для них как одна большая, давняя, закоренелая привычка. В этом нет ничего такого, и они оба это знают. В его мыслях нет ничего такого, повторяет себе Субин.

***

В ушах звенит. Половина обеденного перерыва уже миновала, но ученики продолжают уходить и приходить, двигаясь нескончаемым потоком. Общее нагромождение голосов и звуков прорезает очередной громкий возглас Ёнджуна. — Ты серьёзно?! — его брови взлетают к потолку от непонимания и возмущения. — У него на глазах убили любовь всей его жизни! Естественно, он захотел отомстить! Но это не оправдывает антагониста сериала, который они обсуждают последние полчаса. По мнению Субина. Он скептически качает головой на все аргументы Ёнджуна и с фырканьем уклоняется, когда в конце концов друг перегибается через весь стол, чтобы ткнуть его в лоб. Ёнджун ещё несколько секунд открывает и закрывает рот, пытаясь подобрать слова, но в итоге сдаётся. Немного сердито придвигает к себе позабытый поднос с едой. — Суб, ты просто… — он тычет в сторону парня острым концом металлических палочек. — Боже, я дружу с психопатом… У тебя вместо сердца кусок бетона? Субин хотел бы сказать «да». Но обида на лице Ёнджуна и его капризно, по-детски надутые губы заставляют бетон в груди крошиться и дать трещину. Желание коснуться появляется моментально, обволакивает мысли навязчиво и ярко. Субин почти может представить, почувствовать мягкость этих губ. И взгляд Ёнджуна после тоже может представить, из-за чего ужас накатывает холодной волной. Парень на мгновение прикрывает глаза. Нет. — Нет. Просто ты всегда слишком жалеешь персонажей с травматичным прошлым, — спокойно отвечает он, тоже возвращаясь к еде. — Ну, бля, естественно! — Ёнджун снова взмахивает палочками и возмущённо наклоняется к нему. — Это называется «эмпатия»! У Субина получается рассмеяться и посмотреть другу в глаза, продолжить разговор, как ни в чём не бывало. Хотя остывший рис не лезет в горло, живот скручивает от страха, а мысли о том, каковы губы Ёнджуна на вкус, преследуют до конца дня. Субин уже почти не помнит, как боялся воды в детстве. Отец отдал его в плавание довольно рано — «чтобы от этого недоразумения была хоть какая-то польза», с улыбкой объяснял он инструктору на первом занятии. Мозг сохранил лишь смутные воспоминания о том, как тело отказывалось двигаться в холодной воде бассейна, как он, кажется, устраивал истерики, получал насмешки от других ребят и жалобы от тренера, после чего выслушивал ругань и дома. Всё это казалось таким неясным и далёким, но теперь забытое чувство паники появляется вновь. Потому что на самом деле Субину страшно. До тошноты, до холодного озноба и слабости в коленях, до отвращения к самому себе. Он может сколько угодно притворяться, и всё же это не делает ложь правдой: его пугает, что он об этом думает. Пугает, что чувствует это к Ёнджуну. К парню, блять, к парню. Субин никогда не испытывал что-то подобное, ему всегда было плевать на отношения, он просто по умолчанию считал себя обычным, нормальным. А теперь… От неизвестной глубины, которая так манила в последнее время, хочется отвернуться, вынырнуть на поверхность. Но он не может, и Субину начинает казаться, что он допустил ошибку. Слишком понадеялся на себя, легкомысленно не рассчитал силы и дыхание. Не заметил сильного течения, отбившего от берега. И всё же признаться в этом — слишком трусливо и слабо, а Субин не трус и не слабак, поэтому он просто конвертирует все эмоции в злость. Ведь не может быть, чтобы во всём были виноваты чёртовы видео. Наверное, это просто усталость, или стресс от учёбы, или фазы Луны, или что, блять, угодно. С ним ничего не происходит, он может сколько захочет смотреть, как его друг рисует и шепчет, и в этом не будет ничего такого. Просто нужно увеличить объём тренировок. И парень начинает почти каждый вечер загонять себя в тренажёрном зале или в бассейне в надежде вымотать всю энергию, чтобы не оставалось сил даже думать об этом. Когда не помогает, злится ещё больше. На себя. На мысли, которые превращают привычные невинные прикосновения во что-то будоражащее. На реакции своего тела. И иногда — за это Субину правда, правда стыднее всего — на Ёнджуна. Смутно, колюче, хоть и почти не ощутимо большую часть времени, но эта толика раздражения тоже поселяется где-то за рёбрами.

***

— Вот чёрт, — шипит Ёнджун, останавливаясь посреди коридора, когда они возвращаются в класс с обеда. Вручает Субину свой кофе и как-то странно выгибается, пытаясь рассмотреть что-то на задней стороне своих колготок. — Суб, там стрелка? Стрелки — это то, что у Ёнджуна на глазах, Субин знает. Сегодня тёмно-серые, под цвет костюма. Его друг сегодня особенно счастливый: ярко улыбается, бросает на себя довольные взгляды в зеркало. Наверное, родителей с утра не было дома. — У тебя нет клея? Любой, хоть карандаш, — доносится до Субина, и он абсолютно не понимает этот случайный набор слов. При чём тут клей? Но всё же прослеживает взгляд парня, и сухость в горле, мучающая с того момента, как он увидел Ёнджуна утром в гардеробе, усиливается. Полоска ползёт вниз из-под кромки короткой твидовой юбки. Субин зачарованно следит, как она приближается к подколенной ямке с каждым движением Ёнджуна. Тот сердито топчется на месте, смотрит вниз через плечо и повторяет вопрос. Субин заторможенно возвращает взгляд выше. — Зачем тебе кл-… — начинает он было, но Ёнджун закатывает глаза, выпрямляется и быстро уходит в класс. Когда Субин заходит следом, Ёнджун уже стоит возле парты девчонок. Что-то говорит, слегка поворачиваясь, и те смотрят, кивают, будто всё понимают. Субин тоже смотрит, как чуть задирается ткань юбки, и понимает только то, что делать этого не должен. Всё остальное — почему его так волнует гладкий тёмный капрон колготок, расходящийся по ноге Ёнджуна рваной строкой, почему его друг просит у одноклассниц лак для ногтей, почему девчонки звонко хихикают и краснеют, — это в его голове совершенно не имеет смысла. — Спасибочки, Минджи, — улыбается Ёнджун и снова направляется к выходу из кабинета, попутно толкая локтем застывшего в проходе Субина. — Ты чего? Чего он? Субин не знает. В голове белый шум и желание отвесить себе хорошую пощёчину. Через пять минут Ёнджун возвращается и отдаёт лак. Минджи заставляет его показать стрелку, удовлетворённо кивает и делает комплимент его одежде. Ёнджун со смущённой улыбкой разглаживает ткань юбки, а Субин в очередной раз убеждается: дело не в нём. Просто Ёнджун красивый. Ему идут стрелки, ему идут розовые волосы, ему идёт его улыбка и самоуверенность, и эта чёртова юбка ему тоже идёт. Очевидно, так считают все, у кого есть глаза. Должно успокаивать, но легче не становится. Наверное, потому, что собственные отговорки больше не звучат так убедительно, и это отвратительно влияет на настроение Субина. Восхищённые и скептические взгляды, которыми их до конца дня провожают в коридорах все кому не лень, делают ещё хуже. Субин с облегчением набирает в лёгкие холодный воздух, когда парни наконец выходят на школьное крыльцо после занятий. — Теперь так рано темнеет, — грустно вздыхает Ёнджун, задирая голову к небу. — Или это мы слишком поздно заканчиваем. — И то и другое, — мрачно отвечает Субин. Ёнджун обнимает себя за плечи и быстро сбегает по ступенькам. Взгляд опускается на его ноги машинально. Стрелка на колготках больше не двигается. До этого Ёнджун посвятил целую перемену, чтобы объяснить Субину, каким образом лак или клей спасают рваные колготки. Дружба с ним приучила не думать стереотипами и не делить на «девчачье» и «мальчишеское», но всё же иногда парень слишком отчётливо ощущает эту границу, разницу между ёнджуновым и своим собственным мышлением. Для Субина это всё какие-то неведомые степи, которые известны, наверное, разве что его одноклассницам — и Ёнджуну из-за его увлечения косметикой, красивой одеждой и всем таким прочим. «Ты бы тоже это знал, если бы носил колготки», — посмеялся Ёнджун над его недоумевающим выражением лица. Когда-то он с точно такой же улыбкой впервые вручал Субину букет, безапелляционно отметая все его сомнения насчёт того, как это выглядит («Боже, Суб, член между ног не мешает любить красивые вещи»). Субин до сих пор получает от него цветы после каждых соревнований и на дни рождения, и они ему правда нравятся. Но носить женскую одежду… Он не может заставить себя подумать об этом, даже теоретически. Представлять это почти… противно? Но почему он не чувствует этого, глядя на Ёнджуна? Парню хочется встряхнуться, выгнать все эти мысли из головы. — Идёшь? — Ёнджун оборачивается, и Субин со слабой улыбкой спускается по крыльцу, догоняя друга. — Завтра в академии нужно будет… Ёнджун почти сразу неловко замолкает, когда перед ними появляется какая-то девушка и смущённо просит его ненадолго отойти. Кажется, новенькая из параллели. Розовый конверт в руках делает ситуацию очевидной: третье любовное признание за последний месяц. Ёнджун бросает другу извиняющийся взгляд и следует за ней. Субин утыкается в телефон. Такое случается постоянно, и ему всё равно. Всегда было. Должно быть и сейчас. Он сам не понимает, в какой момент и зачем отвлекается от ленты новостей и начинает напряжённо наблюдать за разговором. Двое стоят на углу школы, Субин ничего не может услышать. Но он видит, как Ёнджун переступает с ноги на ногу и ёжится от холода в своём тонком плаще. Как мягко поджимает губы, выслушивая признание. Сочувствующе улыбается, что-то говорит, и облачко пара окутывает их лица. Девушка закрывает лицо руками, и Ёнджун пытается тихонько погладить её по плечу, но та, кажется, убегает в слезах. Субин чувствует раздражение. Почему? Ёнджун ещё пару секунд неуверенно топчется на месте, а затем разворачивается и плетётся обратно. Ноги сами начинают идти ему навстречу. Субин сжимает кулаки в карманах пальто, шагая прямо на парня. — Чёртов холод, — хмуро бросает Ёнджун издалека, всматриваясь в машины у школьных ворот. — Надеюсь, водитель приехал, инач-… Субин почти налетает на него — резко притягивает к себе, ныряя руками под лёгкую ткань плаща. От такой силы Ёнджун отшатывается на пару шагов назад, обнимает в ответ машинально, чтобы не упасть. Субин чувствует его лёгкую дрожь и холод ладоней на своих лопатках и вскипает ещё больше. — Ты можешь одеваться нормально? — он сам не понимает, на что именно злится. На то, что Ёнджун носит юбки, несмотря на холодную осень; на то, что девчонки не дают ему проходу; или на то, что его друг ведёт себя мило даже с теми, кому в итоге отказывает. — У тебя руки ледяные. — Так отпусти, — раздражённо огрызается Ёнджун. Перестаёт обнимать и пытается отстраниться, но Субин впечатывает его в себя ещё крепче. — Нет. Он правда зол. Сердце заходится яростным стуком, и парню чертовски хочется стиснуть Ёнджуна, приподнять от земли, сжать в своих объятиях настолько, чтобы он больше никогда не… Щёку обжигает болью — розовые прядки, движимые порывом ветра, резко ударяют по лицу. Это действует отрезвляюще. Субин испуганно опускает руки, отстраняется. Боязливо ловит взгляд Ёнджуна. Тот дышит странно, как будто немного тяжело. Молча смотрит исподлобья. Наверное, ждёт извинений или объяснений. Субин не может дать ни первого, ни второго — язык отнимается, в голове от вины и стыда ни одной разумной мысли. Поколебавшись пару мгновений, он просто решает спрятать это нечитаемое выражение чужого лица на своём плече. Вновь притягивает Ёнджуна, только теперь уже осторожно, почти робко. Обхватывает тонкую талию, скрепляет руки в замок позади. Кутает в полы своего пальто, словно прося прощения за грубость и злость. За свои чёртовы мысли, о которых Ёнджун даже не знает. За желание коснуться губами холодного лба и розовой макушки, которое возникает сразу же, как только парень утыкается в его плечо. Кажется, его безмолвное извинение принято, потому что Ёнджун просто поддаётся, не упрямясь и не задавая вопросов. Проходят минуты, и его тело расслабляется, перестаёт дрожать. Но Субин чувствует настроение парня по тому, как поникли его плечи, как уязвимо он жмётся ближе. — Снова драма? — тихо спрашивает он, наконец нарушая тишину. Словно до этого между ними ничего не произошло. Ёнджун кивает. — Почему они постоянно ведут себя так?.. — расстроенно шепчет он, коротко вздрагивая, и Субин плотнее запахивает ткань пальто за его спиной. — Мне ведь тоже неприятно говорить «нет»… После особо бурных реакций на отказ Ёнджун всегда чувствует себя неловко и подавленно. Субин вполне может понять и слёзы, и обиду тех, кто безуспешно признаётся его другу. Но ему их совсем не жаль. Слова слетают прежде, чем Субин успевает себя остановить. — Почему ты всех отшиваешь? И девчонок, и парней. Ёнджун вновь напрягается. Он молчит достаточно долго, чтобы Субин успел тысячу раз проклясть свой язык. Да что с ним не так? С чего вдруг вообще такие вопросы? Он всегда воспринимал это как данность и никогда не интересовался причиной. А сейчас ощущает себя так, будто очутился в огромном поле перед грозой. Субин почти может почувствовать запах дождя и мокрой земли, мурашки по спине и наэлектризованное покалывание в конечностях. Надвигающееся чувство тревоги и опасности, которые он навлёк на себя сам. Дождь и вправду начинает накрапывать — холодом царапает щёки, лицо. Шум капель по асфальту почти заглушает слова, когда Ёнджун наконец тихо бросает: — Они мне неинтересны. Пар, что вырывается из его рта, остаётся едва ощутимой влагой и теплом на шее Субина. Вздох теряется где-то в ключицах, тонкие пальцы чуть стягивают ткань рубашки на спине. Субин обнимает парня крепче, пытаясь устоять на ногах, потому что кто-то вдруг выбивает из лёгких весь воздух. Эмоции накатывают штормовыми валами, одна за другой, сбивая своей силой. Сначала — странное удовлетворение после слов Ёнджуна, которое Субин понять не может. Какая ему разница, кто его другу интересен, а кто нет? Куда важнее то, что сам Ёнджун нравится многим, и очередное любовное признание просто ещё раз это подтверждает. Это как аксиома, известная каждому, один Субин узнал о ней с опозданием. А значит, проблема не в нём. В этом вообще нет проблемы. За недолгим облегчением следует тупой укол в сердце. От мысли о количестве людей, которые, должно быть, находят Ёнджуна привлекательным, хотят с ним встречаться, хотят быть с ним каждый день, быть на месте Субина, возвращается жадность. Зудит под кожей с такой силой, что отмахнуться от неё в этот раз не получается. И почти сразу следует странное… злорадство? Потому что той девушке Ёнджун отказал, как и многим другим до этого. Зато он обнимает его, Субина, посреди школьного двора, и ребята, проходящие мимо, бросают многозначительные взгляды. Что они думают о них? Друзья? Пара? Крупные капли дождя не остужают щёк, которые моментально обдаёт жаром стыда. Субину хочется провалиться под землю. Что творится в его голове? Он не должен думать так о своём друге. Не должен испытывать по отношению к нему такой шквал эмоций. Паника тут же накатывает удушьем — а затем пронзает запоздалый страх, что стук его сердца сейчас прекрасно слышен, ведь он продолжает прижимать парня к своей груди. Ёнджун недовольно мычит и пытается ухватиться крепче, когда Субин резко отстраняется из объятий. Расцепить кольцо худых рук на своей талии не составляет труда. — За тобой приехали? — вяло спрашивает Ёнджун, вновь обхватывая себя за плечи. Субин смотрит за ворота школы. Кажется, у отца появилась свободная минута, чтобы построить из себя хорошего родителя, и парень впервые в жизни этому рад. Он хочет сесть в его машину, уехать домой, забраться под одеяло и больше никогда не смотреть Ёнджуну в глаза. Но водитель друга всё ещё не здесь, а дождь усиливается. — Поехали вместе, — Субин прячет руки в карманах, взгляд — в блеске мокрого асфальта под ногами. Ёнджун неуверенно оборачивается. — Твой отец меня не любит. И это совсем не обвинение. Скорее дружеское напоминание, если Субин вдруг забыл. Субин помнит. Слабо пожимает плечами, разворачиваясь к воротам. — Меня тоже. Ёнджун догоняет через пару шагов, с фырканьем бросает что-то про то, как похожи их предки. Субин кивает. Не зря же бизнес-партнёры. Они познакомились благодаря своим семьям. Богатым семьям. Лучший детский сад, лучшие подготовительные курсы, лучшая начальная школа. Попасть в них почти невозможно, а если сделать это всё-таки удаётся, то круг общения становится минимальным. Потому что немногие родители могут оплатить частное образование, и дети богачей зачастую растут в окружении таких же золотых сверстников, как и они сами. У Субина и Ёнджуна было так же. Вдобавок ко всему, семьи жили в одном, естественно, самом престижном районе. Родители стали дружить по-взрослому, дети — по-настоящему. Пока первые заключали деловые сделки, мальчишки, предоставленные самим себе, становились ближе. Поначалу по секрету и с опаской пересказывали друг другу ядовитые реплики родителей, услышанные дома после любезных совместных ужинов. Затем привыкли, перестали обращать внимание. Сотрудничество всё равно было настолько выгодным, что старшие продолжали поддерживать отношения, а взаимную неприязнь выплёскивали за глаза. У младших же всё было наоборот: наедине — максимальная открытость и честность, а при родителях — холодная сдержанность. Стекло опускается медленно. Ёнджун стоит чуть позади, глубоко кланяется, дрожа под проливным дождём. — Конечно, Ёнджун-а, садись скорее. Рад тебя видеть. Субин торопливо открывает дверь, пропуская друга. Поток тёплого воздуха из кондиционера медленно заполняет салон. Но Субин видит, как парень продолжает подрагивать, еле заметно растирать участки кожи под влажной одеждой. Субину хочется снова согреть его в полах своего пальто, но он больше не может этого сделать. Сейчас он старается даже не смотреть в сторону Ёнджуна. И очень надеется, что отец не видел их объятий до этого. Потому что иногда он смеряет Субина пристальным взглядом и напоминает, что привязанность к кому-то — унизительная слабость. А от слабостей он обычно заставляет избавляться. Так что Субин изо всех сил пытается скрыть, что и правда к Ёнджуну привязан. Намертво. Как будто это его вина, что лучший друг ему ближе, чем родной отец. Парень замирает на крайнем сидении, сжимая ткань подклада в карманах. Взглядом провожает капли на стекле, борясь с подступающей тошнотой. Его воротит — от запаха ароматизатора и от улыбки, с которой отец задаёт его другу вопросы. От привычной смеси презрения и страха. Ёнджун отвечает вежливо, серьёзно и спокойно, весь словно вытягивается по струнке, держа спину прямо и складывая руки на сведённых коленях. Он не боится, уж точно нет. Просто переживает, что неприязнь к нему скажется на Субине, когда тот останется наедине с отцом. Ехать долго, но ни один из парней на заднем сидении не достаёт телефон и не заговаривает друг с другом. От этой неестественно-напряжённой тишины Субина тоже мутит. Ёнджун бросает ему быстрый благодарный взгляд перед тем, как высадиться из машины. Делает ещё несколько уважительных поклонов и не заходит в ворота частного дома, пока машина не отъезжает. Улыбка в зеркале заднего вида пропадает, как только его розовая макушка остаётся позади. — Жалкое позорище. В салоне сразу становится холоднее. Стекло неприятно дрожит под щекой, ногти впиваются в кожу. Субин отсчитывает вдохи. — Чхве настолько плевать, во что превращается их сын? Дворники монотонно качаются, разгоняя потоки воды. Мерные щелчки включенных поворотников заполняют молчание, так что парень надеется, что отец не заставит его отвечать на этот вопрос. Он любит вытягивать из него ответы. Нежеланные, бессмысленные. Послушные. — Будь он моим ребёнком, избавился бы от него своими руками. Ещё несколько минут в этом пространстве, и Субина правда стошнит. Он прикрывает глаза. Измождённый мозг ворочает вопрос, который парень никогда не произнесёт вслух. «Почему бы тебе не сделать того же со мной? Я ведь тоже жалкое позорище». Субин и так знает: потому что он ему нужен. Как породистая зверушка, которую можно показать на выставке. Главное, правильно выдрессировать.

***

Белый фарфор отражает яркий свет, заливающий комнату. Огромный стол и места напротив. Субин ненавидит есть вместе, но это единственные редкие случаи, когда можно поднять этот вопрос. Сердце колотится где-то в горле. Отец не любит, когда он взбрыкивает. Особенно во время еды. Особенно на эту тему. — В Сеульском лучший медицинский факультет. Я хочу туда. Мужчина смотрит на него как на безмозглого избалованного щенка, который тянет хозяина за штанину каждый раз, когда тот садится за стол. Честно говоря, Субин примерно так себя и ощущает. — В Ёнсе лучший. От Сеульского осталось одно имя. Они оба прекрасно знают, что это не так. Отец просто снова будет отрицать очевидное до тех пор, пока не заставит Субина чувствовать себя никчёмным, глупым, не способным понимать самые простые вещи. Не имеющим права открывать рот. Одно возражение, и он навлечёт очередную ссору. — Но… Отец с громким звяканьем откладывает приборы и смотрит не мигая. Субин презирает себя за желание вжать голову в плечи. Он знает эти глаза. Его никогда не били, но бесчисленное количество раз замахивались. Швыряли посуду, сметали вещи, ударяли по столу. Субин понимает, что на месте всех этих вещей должен быть он. Теперь кажется, будто отец хлещет по щеке каждым резким словом или взглядом. Даже молчание — как пальцы, сжимающиеся вокруг шеи. Медленно. Постепенно. Отвратительно тихо. — Хотя, знаешь, вообще-то я не против. Мужчина вновь приступает к еде. Разрезает мясо, и нож противно чиркает по тарелке. Субин невольно вздрагивает, боясь сделать вдох. Ему послышалось? — Ты так долго долбил мне мозг, что я пересмотрел свои взгляды. Сеульский престижнее, легче будет найти работу. Да и твоё поступление не должно зависеть от других. Смысл доходит, оседает в сознании, и сердце начинает набирать обороты. Через несколько секунд в груди уже отстукивает неимоверно быстро. Субин не может в это поверить. Отец согласился? Он правда согласился? Неужели он наконец-то смог добиться своего, после стольких лет, угроз и ссор, неужели он действительно… — Уверен, у тебя и так не будет времени ни на что, кроме учёбы. И мы всё равно разорвём контракт в конце этого года… Сердце вляпывается во что-то холодно-вязкое. Замедляется, с трудом разрывая тянущиеся липкие нити. Разорвут контракт? Как давно они это решили? — Я не собираюсь контролировать каждый твой шаг после поступления, — небрежно бросает мужчина; Субин знает, что это ложь. — Но мы должны прояснить одну вещь. Внутри всё падает. Конечно же, он не мог согласиться просто так. Всегда есть условие. Субин знает, каким жалким разбитым взглядом сейчас смотрит на отца, но ему плевать. Отцу тоже плевать — он улыбается, и на щеках промелькивают ямочки. Причина, по которой парень не любит смотреться в зеркало. — Ты не будешь водиться с Чхве Ёнджуном после выпуска. Ты не станешь таким же отбросом, как он. Он видел. Видел их на школьном дворе. Страхом окатывает мгновенно, как ледяной водой. Парень тянется к стакану, чтобы не дрожали руки. — Чхве Субин, — требуют нетерпеливо и раздражённо. — Слово. Субин сглатывает, борясь с самим собой. Это так мерзко. Ему дали одно, но грозятся отобрать что-то гораздо более значимое. И всё же нужно быть послушным, ведь отец запросто может передумать, лишив и того и другого. — Обещаю. Отец больше не отрывается от телефона. Субин доедает спокойно, пережёвывая каждый кусочек на тарелке, которую хочется кинуть в лицо напротив. Благодарит за ужин и уходит из ярко освещённой комнаты, которую мечтает сжечь к чертям. Не торопясь, спокойно, шаг за шагом поднимается по лестнице. Ступая мягко, не топая, хотя хочется бежать со всех ног. Осторожно закрывает дверь в комнату, которую вырвать бы с петель, проломить насквозь. Падает на кровать. Никаких слёз в духоту подушек. Никаких истерик и сцен — он никогда этого не делал и сейчас не собирается. Дышать, только дышать. И быть спокойным и тихим, хотя внутри кипит злость. Какое право отец имеет вмешиваться в их дружбу? Что он вообще себе надумал? Он ведь просто идёт на поводу у своих страхов. Боится опозориться, если его породистый щенок окажется грязной дворнягой. Субин криво ухмыляется куда-то в простыни: отец ненавидит слабых людей, но сам просто жалкий трус. Настолько жалкий, что пытается взять в свои руки то, что от него совсем не зависит. Нравится ломать меня, отнимать самое ценное? Приятно знать, что всё под твоим контролем? Теперь ты чувствуешь себя сильным? Желание подняться на ноги, спуститься вниз и прокричать это отцу в лицо становится почти физическим. Субин считает вдохи и выдохи до тех пор, пока не получается сглотнуть дрожащий ком в горле, затем хватает спортивную сумку и идёт в кабинет. — Я в бассейн. Взгляд из кресла пронзает насквозь. Субин задерживает дыхание, сжимая лямку на плече. Отец точно видит, что его каменное лицо и внешнее спокойствие напускные, но ничего не говорит. Выйти из кабинета. Только не ускоряться, иначе спросит. Обязательно спросит, какого чёрта он едет на тренировку в девять вечера. Субин почти не верит, что действительно садится в машину и так и не получает звонок от отца с приказом развернуть водителя. В воде чуть легче выплеснуть эмоции, но сегодня не помогает. В груди израненной птицей бьются обида и горечь, в черепной коробке без остановки прокручиваются события дня. Ужин. Слова отца. Своё обещание. Объятия на школьном дворе. Ёнджун и девушка, признающаяся ему в любви. Ёнджун. И девушка. Субин гребёт яростно, рассекает воду руками, но отделаться от навязчивых образов не получается. Он вдруг вспоминает все маленькие повадки и жесты парня. Как Ёнджун заправляет прядь волос за ухо, когда смотрит на него; как прикрывает рот ладонью, когда смеётся; как сидит нога на ногу или сводит колени на стуле, когда приходит в юбке. В голове возникает мысль, внезапная и мучительная. Если бы Ёнджун был девушкой, отец был бы не против. Если бы Ёнджун был девушкой, Субин не проходил бы через всё это. Если бы Ёнджун был девушкой. Парню хочется рассмеяться дико, до слёз, ударяться лбом о кафельный бортик, пока не вышибет эту чушь из головы. Вместо этого он будет плыть, плыть и плыть, пока плечи и шею не начнёт сводить судорогой, а лёгкие обжигать с каждым вдохом прохладного хлорного воздуха. Через несколько часов Субин падает на кровать. Он разбит, выжат до последней капли, глаза тяжело смыкаются. В мессенджере высвечивается несколько уведомлений. Ёнджун спрашивает, всё ли хорошо. Как он почувствовал, что именно в эти минуты Субин жалеет о том, что родился? Парень смотрит на сообщения, на миниатюру фотографии. Они уже одно целое, он и Ёнджун. Они столько лет давали друг другу то, чего их лишали родители, и теперь отец хочет взять с него такое обещание. Не становиться как Ёнджун. Это как? Отрастить и покрасить волосы? Начать носить юбки и подводить глаза? Стать смелее и лучше? Субин слабо усмехается. Мягкий голос Ёнджуна в наушниках убаюкивает. Пульс постепенно успокаивается, и спустя какое-то время картинка расплывается перед глазами розовым пятном, уступая место темноте.