Let it Bang!

Чонин помнит, как появился этот парень в их интернате. Это был с самого начала какой-то необычный день. Особенно теплый, особенно солнечный для зимы, и даже учеба и службы прошли так гладко и умиротворенно, что Чонин отметил этот день флажком в своей памяти. Точнее, так бы он сказал, если бы кто-то у него спросил. На деле же, парень ничего особенного не заметил, да и не должен был, в религиозной семье его научили радоваться каждому дню, в независимости от погоды или собственных ощущений. Просто правды бы никто не понял. За правду бы осудили, Чонин сам долго осуждал себя и молился, надеясь избавиться от наваждения. От наваждения с милым и невинным видом, но таким проникновенным взглядом, что мурашки бегут по спине, а в горле пересыхает. От наваждения с идеальной осанкой и длинными стройными ногами, широкой искренней улыбкой, что ледники топит и приятным бархатистым голосом, что читает молитвы так проникновенно и искренне, будто этот человек с небес спустился, дабы нести слово Божье. И зовут это наваждение Ким Сынмин. Он ведь обычный, да? Ну подумаешь милый и красивый, таких мальчишек в этом интернате много. Подумаешь Библию читает хорошо, Чонин и сам был неплох в этом, по крайней мере ему так говорили. Подумаешь, умел рассмешить и поднять настроение всем обитателям этого места, просто чувство юмора у него хорошее, и? Чонину чужды такие приземленные вещи, что угождают самолюбию и внутренним демонам. Он выбрал другой путь, выбрал служить Богу, а значит ни красота, ни чувство юмора, ни чужие навыки его волновать не должны. Он должен идти своей дорогой, жить, как завещал Всевышний, невзирая на окружающие его обстоятельства. Ведь так? Ведь Ян справляется? Справлялся, пожалуй. Даже внимание научился не обращать на выходки Сынмина, если только тот помощи не просил. Помогать Чонина научили прекрасно. Безотказно. А Сынмин научился этим пользоваться. Не сразу. Сынмин ведь не дурак. Большинству религий выгодно, чтобы их последователи критически рассуждали как можно меньше, но ведь Ким не был последователем. Он искусно отыгрывал свою роль, казался прилежным, послушным, немного взбалмошным иногда, но не буйным или невежественным. Просто подросток, точнее, лучший их представитель. Но только на вид. На деле же Сынмин никогда не любил всю эту церковную чушь с молитвами и службами, грехами и исповедями. Он даже в Бога не верил, а родители его, да, верили. Вот и притащили сына, что «шел по пути дьявола», в этот интернат, учить ребенка праведной жизни. И сидя в своей новой комнате, Сынмин неоднократно задумывался, где же он в итоге прокололся. Осознание, что с родителями спорить нельзя, а чтобы спокойно жить, нужно лишь делать то, что от тебя требуется, Кима постигло еще в раннем детстве, после чего ни одна, даже утренняя служба, не была пропущена юным Сынмином. Даже слово поперек, или в разрез со словом Божьим сказано не было. И где же он тогда облажался? А может родители просто решили от него избавиться? Просто надоел им бесполезный мальчишка, вот и отдали его в этот приют для сирых и убогих, где улыбаются только нарисованному распятому мужику, и еще одному в темной рясе. «Такие задроты» каждый раз грешно думал Сынмин, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не закатить глаза. Но был и плюс в их, по мнению парня, недалекости. Как же легко было разводить этих набожных мальчишек. Здесь одно правильное слово, здесь упоминание Христа, здесь ты стих из Библии наизусть читаешь, и все, все уверены в твоей святости, и даже нимб над твоей головой представляют. А там уже и неаккуратные шутки простить можно, и поздний отбой, и даже несделанную домашку списать на «я совсем плох в математике» можно. Просто шлифуешь грустной и невинной улыбкой, и все такой жалостью и пониманием к тебе проникаются, будто ты только что о потере близкого сообщил, а не о несделанных уроках. И Ким успешно этим пользовался. Особенно хорошо у него получалось с соседом по комнате. Это парень вообще Сынмину странным сперва показался. Прям недалеким каким-то. Всегда такой счастливый, прям весь светится, будто в нем лампочку зажги. С любящей улыбкой, от уха до уха, ко всему миру, и кажется, даже дьявол для него котел потушит, если потребуется, лишь бы ангелочку жарко не было. Не любит таких Сынмин, его такие бесят. Хочется подойти и плоскогубцами их розовые очки сорвать, разбивая их в труху Доказательством бытия Бога. Но с этим мальчиком по другому как-то вышло. Сынмин врагов не хотел, хотя вряд ли с этим убогим таковыми можно стать, но все же, в превентивных целях он сразу стал зарабатывать свои очки кармы от Айена, так прозвал его Ким. Тому, разумеется, он ничего о прозвище не сказал, а то в минус по баллам бы ушел, но имя «Чонин» уж слишком… уж слишком. Только чина диакона не хватает, они бы идеально сочетались. Ким Айена старался лишний раз не трогать. Так по мелочи: где-то с домашкой попросит помочь, где-то с заучиванием стихов, где-то просто парой слов перекинется и хорошего дня пожелает, и тот вроде человечнее становится начинал. Единственное, что дикий он какой-то всегда был. Словно Сынмин прокаженный. И даже добрая улыбка судорожно бегающие глаза скрыть не могла. Это нервировало. И заводило одновременно. Но не в том смысле, о котором вы подумали. Такое детское садистское возбуждение, когда понимаешь, что одно твое присутствие человека грызть ногти заставляет. Это весело. Забавно этим пользоваться. Забавно смотреть, насколько далеко все может зайти. Вот Сынмин и экспериментировал. Сперва безобидные шутки кидать начал, не в адрес Чонина разумеется. Больше про учителей и жизнь в интернате в целом. Где-то стишок сочинит, где-то просто под нос себе пробурчит что-то невнятное, но смешно и в тему, что Яну безумных усилий требовалось улыбку сдержать. И тогда он молнии метал в юного комика, а Сынмин лишь плечами пожимал, мол «прости, ангелочек, вырвалось». Со временем проказы стали… интереснее. Сынмин приходил всегда под самый отбой, и обычно, Чонин уже десятый сон видел к этому моменту, и вставал он раньше всех, сильно раньше, отправляясь помогать персоналу со всякими делами. Святоша, что сказать. Но из-за вот этих вот его «заскоков» в комнате они виделись редко. Только если Сынмин все же решал сесть за учебу и провести вечер в нудной, но весьма очаровательной компании Айена. В такие моменты, разумеется, Сынмин не упускал возможности Чонина побесить. Но это скучно. Скучно двадцатый раз подряд рисовать чертенка на полях тетради и смотреть, как Айен судорожно крестится. Хотя первый раз было до колик смешно. Ким даже было подумал, что святоша от него съедет. Но не съехал. Забавный он. Ходит по одним граблям, и садистское удовольствие от этого получает. Чем-то они все же похожи. Когда Сынмину стало скучно, он решил пойти на более радикальные меры. Мало, кто знал, а парень надеется, и вовсе никто, что Ким сторонник… нетрадиционной любви. Это еще одна причина, по которой его могли упрятать в это место, хоть и звучит абсурдно. Засунуть гея в интернат для мальчиков, все равно, что привести сладкоежку на кондитерскую фабрику и сказать «вот, это, чтобы ты шоколад разлюбил». Одним словом, Сынмин даже Богу выдуманному помолиться готов, чтобы родители рассуждали так же здраво, как он, а его маленькая тайна, так и осталась тайной. Хотя бы от родителей. И вроде никто и правда не в курсе о его «грехах», раз еще не бегает по коридорам и не кричит «мужеложец!» тыкая в парня пальцем. А может, просто боятся. Одно Сынмину очевидно: пока тихо, лучше воду самому не мутить. А время покажет. Поэтому Сынмин просто тихо и незаметно дрочит на красивых мальчиков, прокручивая в голове, что бы они подумали, узнай, что «праведник» занимается рукоблудием. "Но я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, тот уже прелюбодействовал с ней в сердце своем". А Киму все равно. Он не на женщину с вожделением смотрит. Будто так его грех умаляется. Наличие красивых мальчиков стало огромным преимуществом этого места в глазах подростка. Пусть трогать нельзя, но слюни попускать никто не запрещал же. Никто, из тех, чье существование доказал кто-то, помимо Канта, разумеется. И не то, чтобы Сынмин был помешан, просто снимать стресс гораздо эффективнее, когда перед твоими закрытыми веками пляшут картинки молодых поджарых тел, а не серые стены общажной комнаты. К тому же, за неимением интернета, дрочка стала чуть ли не единственным «приятным» способом провести время. Всяко лучше чтения Катехизиса или решения домашки. И у Сынмина никогда не было гиперфиксации, он вообще не особо помнил лица тех, на кого дрочил, пока его не подселили к этому парню с лисьими глазами. Такой весь ладный, высокий, с длинными ровными пальцами, точеными скулами и мягкими волосами, что всегда были подстрижены до ушей. «Длинновато для праведника, ангелочек». — Думал Сынмин, крепче сжимая свой горячий член. Он не жаловался, в очередной раз представляя, как сожмет черные шелковые пряди в кулаке, заставляя парня разомкнуть губы и взять налившуюся плоть в рот. Ким заставит его взять глубоко, проталкивая головку в самое горло, с которого так бархатисто каждое воскресенье срываются священные строки, когда Чонин поет в церковном хоре. Ох, стонать он будет ничуть не менее проникновенно. И Сынмин ничего не мог с собой поделать, вновь заливая кафель душевой кабины своей спермой, представляя, как они будут смотреться на милом личике Айена. Этот ангелочек собрал бы все до последней капли, слизал бы, причмокивая. Конечно. Он же хороший мальчик. И снова возвращаясь в уже темную комнату, наблюдая за мирно сопящем соседом, что почти с головой завернулся в одеяло, Сынмин думал, что надо что-то менять. Надо как-то привлечь его внимание. Ненавязчиво, но так, чтобы под кожу забраться, так же, как и этот мальчик-лис с белыми крыльями. Так, чтобы зудело так же невыносимо. Но как это сделать с человеком, который даже мимо женского общежития, чуть ли не с закрытыми глазами проходит, Сынмин еще не придумал. Точнее, план у него был, но эффективность ставилась под сомнение. Так одним утром, Сынмин устал ждать милости от природы и Бога, и встал аж на сорок минут раньше, чем Чонин. Тяжеленные веки отказывались открывать глаза, и парень было уже думал, что затея пойдет прахом, но дьявол на левом плече не дал сдаться. Спасибо ему, что делает за ангела-хранителя его работу. Часы показывали полседьмого, и Сынмину захотелось застонать от осознания того, насколько это рано. Даже птицы еще петь не начали, смотря своими глазами в глаза Кима через окно с немым вопросом «Ты дурак?» Да дурак, да ненормальный, да одержимый, и демон его носит белые рясы и такого же цвета крылья, а нимб освещает его чужеродно черные волосы. Надежда на то, что вода поможет хоть как-то проснуться сдохла так же быстро, как и каждая благодетель, что Сынмин когда-то пытался взрастить в своем сердце. Спать под теплой водой захотелось только сильнее, а под холодной захотелось вскрыть вены. Но желание совершить очередной, чуть гаденький, по меркам этого места, поступок было очевидно сильнее. Поэтому уже через двадцать минут он сидел у себя в комнате, словно прилежный мальчик, выполнял домашку по какому-то очевидному религиозному предмету, типо истории церкви, каких в его расписании был десяток, по ощущениям, всех одинаковых. Футболку он не надел специально, поэтому периодически морщился, когда уже остывшая вода крупными каплями капала на обнаженную шею. «Черт, ангелочек, если ты и это проигнорируешь, я каждое твое перышко выдерну лично пинцетом для бровей». — Думал Сынмин, а на губах все также играла обезоруживающая улыбка. Чонин проснулся еще минут через десять, под тихий, но противный будильник. Свой Сынмин сделал вообще почти беззвучным, пряча под подушку, чтобы не потревожить соседа. И даже проснулся Ян идеально. Спокойным и бодрым, будто и не спал вовсе, или встал не в начале восьмого утра. Даже волосы не растрепались и не испачкались. Ким еле сдерживался, чтобы не фыркнуть. Он должен сделать вид, что вообще не заметил, как тот проснулся, что был так увлечен домашним заданием, что даже хриплое, мурашащее «доброе утро» пролетело мимо ушей. И плевать, что сердце вскачь пустилось, а его ритм отдавался даже в кончиках пальцев. По плану, Сынмин собирался дождаться, когда Чонин поднимется, чуть придя в себя после сна и поясняя зрения, а после он его якобы вдруг заметит, вскакивая со своего места в попытке поприветствовать. А дальше… Сами все увидите, если план сработает. Ким упорно делал вид, что послушно читает какой-то очередной параграф учебника, а сам на деле слушал. Слушал, как скрипит кровать, когда молодое тело поднимается с него, наваливаясь на один край всем весом, слушал, как босые ноги легонько шлепают по полу, выискивая тапочки, слушал, и вел отсчет. Обратный. Три. Два. Один… — Ох, Чонин, ты уже проснулся, с добрым утром. Я засиделся за домашкой, не заметил, как ты встал. — Сынмин старается отыграть свою роль, как можно более естественно, ему все же не привыкать. Он вскакивает со стула резко, почти опрокидывая тот, молниеносно разворачиваясь на соседа по комнате. И о чудо, они встречаются глазами. Уже идет неплохо. От резкого движения головы несколько холодных капель с волос летят прямо на лицо Яна, оседая на пухлых губах и впалых щеках, заставляя мальчишку вздрогнуть. Но от воды ли, или от вида почти полностью обнаженного Сынмина. План сработал: за растворяющейся пеленой сна Чонин не заметил, что Ким сидит за столом без футболки. И потому сейчас нелепо моргал в миг ставшими огромными глазами. Очаровательно. Сынмин чуть не прыснул от смеха. Такой невинный и предсказуемый. Наверное, еще и молится мысленно. — Эй, ты чего? Со мной что-то не так? — Ким вновь изобразил простодушного мальчика, что совсем не понимает резкой перемены настроения соседа. «Неужели, тебя волнуют обнаженные мужчины, ангелок? Разве должен послушник придавать этому значение?Ибо каковы мысли в душе его, таков и он.А какие у тебя сейчас мысли, Чонин?» — Нет… нет, просто рано ты. — Ну разумеется. Какого ответа еще можно было ожидать. И только легко зардевшиеся кончики ушей выдавали, что все не «просто». — А, да, ты прав. Хотел тоже сходить пораньше в часовню, помочь прибраться, молитвословы разложить. Подумал, что тебе может потребоваться компания.Носите бремя друг друга, и таким образом исполните закон Христа. —Сынмин снова лучезарно улыбнулся, потирая шею, и Айен тоже как-то расслабился. Поверил. Поистине хороший мальчик. За тот день Сынмин больше парня не трогал. И правда, просто помогал, был добрый ко всем и вся, вежливым и услужливым. Как же можно не любить Ким Сынмина? Он же идеален. Но только фасадом. Внутри он давно прогнил до основания, а может и вместе с ним. И за ложь он будетиметь долю в озере, горящем огнем и серою.Он со своей участью смирился. Но вот только никогда Сынмин врать и не хотел. И не любил особо он это дело. Обстоятельства вынудили. «У всех моих поступков есть причина, господин Кант. И не свободен я ни в один момент своей жизни, а значит Бога нет. Для меня уж точно». И никто не видел, как трещит выстроенная годами броня и укрепления, что так усердно поддерживал и латал Ким. Никто не видел, как летит к чертям и разлетается в щепки невидимая стена, стоит Чонину лишь немного ему улыбнуться. Никто не видел. И это уже неплохо. Но когда-нибудь стена падет, похоронив под своими обломками грешника, и единственное, о чем мечтает Сынмин, чтобы могила была для двоих. Сынмин продолжает свою игру, просыпаясь пораньше и устраивая Чонину стриптиз, в самом целомудренном его виде. И, вы скажите, заканчивай, всем уже приелось, да и вообще, может Айена мужчины не привлекают. И Ким бы согласился. Если бы ни один день. Сынмин его тоже пометил флажком в памяти. Сегодня Сынмин вновь просыпается, как ни в чем не бывало встает с кровати, отмечая, что на них все те же злополучные шесть тридцать утра. Если Чонин ему не даст, так хоть пусть медалью наградит, за такие бессмысленные старания. Воду Сынмин выкручивает на самый горячий режим, видимо душа и тело ужа тянутся к последней обители. Кожу жжет, но это помогает проснуться. А еще будто протрезветь. Сынмин помнит это чувство со времен нормальной жизни. Чувство, что мысли снова бегут по мозгу непрерывным стройным потоком, а не ударяются о стенки черепной коробки, словно язык о церковный колокол. Звенит так же. Когда кожа начинает опухать и краснеть, парень все же выключает воду, наскоро встряхивая головой, и, не вытираясь, заматывается в полотенце и бежит в комнату. Он немного просрочил время, обычно банные процедуры занимают не больше пятнадцати минут, но сегодня откисал Сынмин добрые полчаса, а значит, Чонин уже мог встать, а может и занять душевую в другом конце коридора. Это плохо. Совсем облом. Ким буквально влетает в комнату, и с удовольствием отмечает, что Чонини еще спит. Но что-то необычное притягивает взгляд Сынмина. Ни время, ни поза, но лицо парня. Лоб напряжен, брови сведены, а губы поджаты, будто мальчику снится кошмар. Крупные капли пота текут по карамельным вискам, пачкая подушку, а с губ срывается легкое хныканье. И Киму даже хочется его разбудить, жалко как-то становится соседа, его и самого кошмары иногда мучают, и если бы нашелся тот, кто мог его из этого вытащить, Сынмин был бы более, чем благодарен. Но в тот момент, когда Ким уже готов потрепать Айена за плечо, облаченное в серую простую футболку, что носили все мальчики в этом в этом месте, Чонин тяжело всхлипывает и протяжно стонет, сжимая простыни в кулаках и стягивая их в сторону. У Кима челюсть отвисает. Ведь у Айена самый настоящий стояк, и не хилый такой. Может даже больше, чем у самого Сынмина, и от этого подушечки пальцев покалывать начинает, а рот наполняется слюной. «Черт, ангелок, кто кого еще соблазняет?» Мысли бегают спринты по голове парня, но все бесполезно. Кровь уже отлила от мозга, и отчаянно хочется прикрыть то место, куда она вся сбежала. Маршрут перестраивается в мгновение ока, и вот Сынмин уже судорожно натягивает брюки дрожащими пальцами, пытаясь попасть пуговицей в петельку. Это сложно: налитый кровью член больно упирается в ширинку и очевидно выпирает, раскрывая те самые мысли Сынмина. И ситуацию совсем не облегчают непрекращающиеся стоны Чонина, что, кажется, становятся только чувственнее. Сынмину интересно, что снится мальчику. Снятся ли ему девчонки, может те, что учатся в соседнем интернате. А может у Чонина есть возлюбленная в городе, кто-то из прошлой жизни, ведь у них у всех когда-то была прошлая жизнь. Нормальная. Без запретов. Грехов. Просто жизнь. А может ему снится парень? Вдруг, он такой же, как Сынмин? И от этих мыслей нестерпимо хочется сжать себя через одежду, потереть с ощутимым нажимом, представляя, что это крепкие бедра Чонина объезжают его собственные, в сумасшедшей погоне за удовольствием. Но нельзя. Сынминни ведь хороший мальчик. Идеальный. Он прилежно читает Библию, пока его грешный сосед представляет себе низменные плотские утехи с… кем-то. «Всякий, кто смотрит с вожделением…» «Ибо каковы мысли…» «Падай, ангел, я поймаю тебя…» Чонин вскакивает резко. Будто от пощечины, и крутит головой глупо, явно надеясь, что Ким спит. Но он не спит. Как не спит в это время уже вторую неделю. И липкий румянец стыда заливает милую мордашку Яна. Пот бежит по телу холодными ручейками, мочит белье… «Господь всемогущий, только бы это был пот.» Но поздно молиться. Котел разгорается, а черт, что раскочегарил его, тихо бормочет себе под нос священные строки, умоляя отпустить грехи себе и ближним, скрывая обложкой ехидную улыбку. Новая траектория задана. Чонин не робот. У него есть душа, что он пытается спасти, и есть слабости, в природе которых Сынмин пока не уверен до конца. А значит надо быть осторожным, надо не просто втереться в доверие, надо показать Айену, что он не один такой, что он в норме, что «идеальный мальчик» Сынмин тоже ощущает все то же самое. Чонин должен усомниться в своих идеалах. А Ким ему в этом поможет. Поэтому свое следующее утро Сынмин начинает не с подъема, а с дрочки. Да. Именно так. По подсчетам у него есть десять минут, чтобы завести себя до каменного стояка, что не скроют тонкие одеяла общежития, и строить для Чонина представление, сродни тому, что устроил он сам, за одним исключением, Сынмин это сделает специально, со вкусом, в лучших традициях порно. Рука быстро скользит под резинку домашних штанов, добираясь до пока еще мягкого члена. Сухо, но это не особо страшно, Киму не нужен оргазм, нужно только тумблер перещелкнуть в режим «on», и хватит с впечатлительного Яна. Он представляет себе его лицо, пока сжимает себя, ласкает яички, перекатывая их в руках. Представляет, что это ладонь Айена, она бы также потела от волнения и липла к мягкой коже, а Сынмин бы держал его за предплечье, направляя. Он представляет растерянные и смущенные глаза, когда Ким попросит парня наклонится, вобрать в рот, и тот ведь послушается, да определенно, начнет сосать старательно, как обычно молится теми же губами, и Сынмин не упустит возможность поддеть, заставит произносить священные строки в моменты, когда он все же даст ему передышку, когда разрешит вдохнуть, вынимая член из горла. Он будет мазать головкой по губам и щекам, смешивая его собственную слюну с дорожками слез, а Чонинни будет молиться. Он ведь тоже хороший мальчик. Сынмин чувствует, как приближающийся оргазм скручивает тело, заставляет мышцы сокращаться, и так сильно не хочется превращать, но надо. Первый акт должен окончиться не так. Часы показывают пять минут восьмого, а значит Чонин проснется по будильнику через пять минут. Самое время приступать ко второму акту. Ким отнимает влажную от предъякулята руку, наспех вытирая об общажные простыни (он запачкает здесь все, опорочит, чтобы Бог никогда больше не посмел приблизиться к этому месту) и откидывая ее в сторону. Каменный член лежит вдоль живота, возвышаясь небольшим, но заметным бугорком, и Сынмин улыбается. Он доволен. Искренне жаль, что он не сможет увидеть реакцию Чонина от начала до конца, но главный приз того стоит. Сынмин укладывает голову назад на подушку, чуть отворачивая к стене. Если веки будут дрожать, лучше, чтобы Ян этого не заметил. Он, конечно, сама наивность, но предостережение пока еще ни разу не навредило Киму, а вот неосторожность всегда выходила боком. Поэтому, лучше быть уверенным, что когда Чонин проснется не по будильнику, а под мелодичные стоны Сынмина, он не найдет в этом ничего подозрительного. Просто подростки, просто грешники, потом оба постоят на коленях. По разным причинам… Ким начинает тихо, для правдоподобности чуть метаясь по постели. Пот, что успел выступить за время недолгих игр, оставляет маленькие пятнышки на наволочке, и парень легко улыбается, чувствуя его холод своей щекой. Чонин должен оценить старания. Стоны становятся громче и несдержаннее, и Сынмин сам чувствует, что заводится еще сильнее. Головка истекает смазкой, мочит белье, и оттого невыносимо хочется к себе прикоснуться. Парню кажется, что проходит невыносимо много времени прежде, чем на соседней кровати слышится возня и хриплое дыхание, свидетельствующее, что Чонин просыпается. Наконец-то. Скоро пытка кончится. Сперва не происходит ничего особенного, Сынмин даже думает, ему показалось, и начинает стонать в два раза усерднее. Но когда все же звенит тихий будильник, а со стороны кровати слышится резкий звук, будто кто-то с нее свалился, Ким и сам подскакивает. Глаза быстро находят виновника шума, что буквально сидит на полу возле кровати, хлопая своими лисьими глазами, будто видит призрака и пытается отогнать галлюцинацию. Он выглядит абсолютно очаровательно, с неподдельным недоумением и испугом на лице. Неужели он думает, что Сынмин на него бросится? Изнасилует? Ну нет, этот святоша точно не может такое подумать… Наверное. В тихом омуте… — Оу, Чонин, что-то случилось? — Сынмин всеми силами заставляет себя оставаться спокойным, держа руки подальше от стояка. Пока рано. — Тебе приснился кошмар? Ким делает вид полного участия, но не двигается, не подходит. Не стоит пугать Айена сильнее. Тот должен решить, что рядом с Сынмином безопасно. — Я… Нет, нет, просто… — Чонин судорожно чешет шею, а потом смущенно указывает глазами на «проблему» соседа. Не такую уж и маленькую проблему. — А! Ой, прости, прости, как же неловко! — Ким подрывается с места, прикрываясь руками, будто в этом еще есть смысл, но так нужно. Сама мысль о рукоблудие грешна, а тут прям так… откровенно. — Ох, прости, мое тело мне неподвластно последнее время. Ким тупит глаза в напускном стыде, а потом тут же бросает взгляд на дверь, будто говоря «мне лучше отлучиться», но не двигается. Ждет чего-то, и сам не уверен что именно. Но хоть что-то Чонин же должен сказать, не будет же он молчать вечно. — Да… да, конечно,.. плоть слаба, она противостоит духу. — Не задумываясь прошептал Чонин куда-то в пустоту. Эти строки были выжжены у него на веках. Сынмин еще раз извиняется куда-то себе под нос, а после вылетает из комнаты. Торжествующая улыбка играет на его лице. Все прошло, как надо, осталось лишь чуть надавить. Весь день они совсем не разговаривают. Ни на уроках, ни на их совместных паломнических работах. Искрящее напряжение ощущается между обоими, и никто не хочет бросать спичку первым. Но рвануть должно. Иначе не может. И разумеется детонатором будет Сынмин. — Слушай, я хотел извиниться за утро… — Начинает разговор Сынмин уже вечером, пока оба парня увлеченно решает домашнее задание. Точнее, оба притворяются, но поддерживают вид продуктивной активности. Мысли блуждают в другом месте. — Ты… ты не виноват. — Чонин поворачивает голову лишь на секунду, чтобы столкнуться с виноватыми глазами Сынмина, и тут же отдернуть голову назад. Щеки пылают от воспоминаний, хочется спрятаться и не продолжать разговор. Но не этим должен закончиться разговор. — Понимаешь… Я не всегда могу это контролировать… — Начинает Сынмин, как не в чем не бывало. — А ведь рукоблудие — грех. (ложь, Богу все равно, куда засунута ваша рука, но церкви — нет. Так легче управлять людьми.) Раньше, когда я учился в обычной школе, было… как-то проще. А тут. Девочки красивые из соседней школы… Чонин аж подскакивает на месте, не ожидая услышать таких откровений от соседа. Его глаза широко распахиваются, а рот то открывается, то закрывается в попытке произнести хоть что-то. — Что ты говоришь такое? Грешно ведь!Всякий, кто смотрит с вожделением… — Тот уже прелюбодействовал с ней в сердце своем. Знаю. Поэтому не делаю ничего. Гоню мысли прочь, но порой становится сложно, понимаешь? «О, конечно, ты понимаешь, ангелочек. Ты ведь ничуть не лучше, я о твоих помыслах осведомлен получше Господа. Падай, ангел.» — Я… я научился контролировать это… — Взгляд падает на колени, Чонину стыдно. Лгать грешно, очень грешно. Они с Сынмином будут вариться в одном котле. — Я слышал… — Ким не заканчивает, ему и не надо, чтобы парень встрепенулся и побледнел, сливаясь со своими крыльями. «Падай, ангел.» — Нет… это не то… — Сама невинность. Он все расскажет сам, он сам выроет себе могилу, сам соберет дрова и разожжет костер. Сынмину нужно лишь подтолкнуть. Если Сынмин детонатор, то Чонин порох, сухой и умоляющий пустить искру. — Я не осуждаю. — Ким наваливается телом на стол, ловя руку Яна, а тот глаза вскидывает напуганные, будто ему эту руку сейчас отрежут. Правая, иронично, не так ли? — Я хотел сказать, что ты не один. Что это нормально, и что с этим бороться… тяжело. — Сынмин сглатывает, придавая виду большей тяжести, будто этот грех его тяготит, будто ему не все равно, будто он не собирается согрешить еще сильнее. — Я хочу помочь. Полуулыбка. Нежная, но кто бы знал, что за ней прячется и хохочет дьявол. «Падай, ангел. Я сломаю твои крылья!» — Помочь? Что ты говоришь такое? — Совсем недоумевает, пытается раскрутить клубок запутанных мыслей и чувств, но не получается. В голове гремит лишь одно «Грешник! Ты будешь гореть в огне!» — Бог запрещает рукоблюдие, но поощряет помощь ближнему… Чонин подскакивает, слетает со стула, и тупо пялится на Кима, шепча молитву одними губами. Он хочет кричать, хочет орать, насколько отвратительны помысла Сынмина, но молчит. Ибо, если бы они не были одинаковыми, их бы здесь не было. Каждый запятнан, каждый по своему, но грязно и отвратительно. Каждый бежит от своих демонов.Все согрешили и лишены славы Божьей. «Тебе не отмыться, ангел! Тебе не спастись! Падай.» — Эй, чшш. — Сынмин выставляет руки перед собой в попытке успокоить, а Чонин не двигается, только моргает быстро-быстро и глупо. — Я знаю, как это звучит… но в этом нет ничего такого. Мы же… не чувствуем ничего друг к другу. А значит помыслы наши чисты. — Сынмин кивает сам себе, но руки не опускает. Наблюдает, как Чонин немигающе пялится перед собой, кажется, переваривая информацию. «Падай, ангел.» — Нет, ты обманываешь. Мужелоство… грех! — Айен вздрагивает вновь, а Киму до чесотки в ладонях хочется вскрыть черепную коробку парня и посмотреть, что сейчас там происходит. Как желание борется с устоями, что так усердно вбивались и выжигались в его мозгу. — Многие мальчики так делают. Я знаю. Мне рассказывали. — Ложь, но как изящно. Сынмин был создан для этого. Сынмин был создан соблазнять и развращать. Сынмин плохой мальчик. — Нет! Они грешники! —Все согрешили… —Нет! Это не одно и то же. — Чонин перебивает и крутит головой. Будто так голос Кима исчезнет, будто так грешные мысли испаряться. Но ничего не происходит. «Падай, ангел.» — Это не так. В этом… нет ничего такого. Нам запрещено общаться с женщинами, дабы не занимать наши головы грешными и низменными желаниями, но от особенностей организма никуда не деться. Для этого и существуют ближние. Чтобы помочь. Чонин тяжело сглатывает. Вот оно, зерно сомнения, что медленно дает свои ростки, оплетает невинное сердце черными лианами, сжимает, рвет на части, ломает, а вместе с ним и Айен ломается. Это видно по запавшей между бровей морщинке, по сгорбившейся спине, по дрожащим рукам. — Я лишь хотел сказать, что я готов помочь. — Сынмин бросает последнюю фразу, а после вылетает из комнаты, бросая Айена одного. Тому нужно подумать. Тому есть, что обдумать. А думает, он на удивление недолго. Хватает двух дней, чтобы на подушке у Кима появилась маленькая записка с крошечными буквами, что Сынмину приходится присмотреться, чтобы прочитать. «Сегодня, после отбоя.» Этого достаточно, чтобы Ким засмеялся, давя звуки ладонью. Он победил. «Падай ангел. Я ловлю тебя.» Сынмин не находит Чонина нигде. Не особо ищет, конечно, но на утренней службе парня не оказывается и даже пастырь удивляется. Смотрит на Кима с подозрением, будто говоря «Я знаю, что ты скрываешь. Я знаю, что ты испортишь его. Утащишь за собой.» «О, Святой отец, я хуже. Я не испорчу его, я сделаю из него такого же.» На уроках Чонин сидит в самом конце класса, задумчивый и мрачный. Мрачнее, чем обычно. Будто, умер кто-то. И только Сынмин знает, в чем суть. Знает, и с нетерпением ждет. Когда вечером Сынмин возвращается в комнату, Чонин уже ждет его. Ждет и молится. И у Сынмина крышу рвать начинает. Ему хочется занять этот рот другими вещами. — Чонин? — Сынмин зовет негромко, боясь спугнуть. А Чонин разворачивает голову только, смотря своими щенячьими глазами, в которых плещется что-то, что прочитать невозможно. Безысходность какая-то, и желание… Не возбуждение, не похоть, но желание жить. Почувствовать, что ты такой же, как все, и тебя не поразит раскат грома. — Это правда ничего не значит? — Чонин задает волнующий вопрос, поднимая глаза на соседа, что стоит уже напротив, смотря сверху вниз на свою жертву. Да. Именно так, Чонин его жертва. — До тех пор, пока ты не захочешь придать этому значение. — Сынмину хочется погладить его. Пробежаться по волосам, сжать и потянуть, послушать, как Айен заскулит, закусит губу, подастся вперед, припадая к искусителю, потрется щекой о бедро, словно щенок совсем ручной. — Значение… — Глупо повторяет парень, а глаза бегают по телу Сынмина. Он отказывается признавать, что задерживается слишком надолго на выпирающей ширинке. Его должно это волновать, но почему-то вместо волнения он чувствует трепетное предвкушение. Это страшно, и тем прекраснее. — Мы просто помогаем друг другу, помнишь? — Ким все же решается опустить руку на голову мальчика, приласкать, словно кота. Он чувствует, как тот вздрагивает, а потом резко расслабляется. Еще одна попытка контролировать себя. Сынмину должно быть стыдно, но покорность парня заставляет член в штанах дернуться. Он не насильник. Ему дали согласие, и он не перейдет черту. — Я… я не умею… не знаю, как… — Чонин поднимает глаза, а у Сынмина дыхание спирает. «Боже, за что ты позволил этому ангелу попасть в мои руки? Неужели, ты настолько безжалостен?» — Я помогу. Расслабься. Мы просто помогаем друг другу. — Уже как мантру шепчет Ким, притягивая не сопротивляющегося парня ближе, удерживая его голову прямо на уровне паха. — Ты же будешь слушаться меня? Сынмин не давит, звучит как-то даже слишком неуверенно, но Айен кивает, и хочется его похвалить. Он ведь такой хороший мальчик. — Опустись на колени. — Твердо, чтобы не было заметно, как дрожит голос от возбуждения. — Закрой глаза. А Чонин слушает, боязно и неуверенно, но встает, словно перед святой иконой, и руки на бедрах складывает в ожидании. Он никогда не признается, что его тело трепещет от предвкушения. Он не целовался даже никогда, что уж говорить о дрочке или… сексе. Но если это ничего не значит, вдруг можно? Вдруг и ему можно попробовать. Глаза закрываются, а в голове строчка за строчкой плывет молитва, что уговаривает Господа отпустить и этот грех. «Падай, ангел.» Сынмин не ждет совсем, дергает пуговицу резко, желая скорее ощутить жар рта своего ангелочка. Чонин его обсессия. Так же, как и он сам для Чонина. Они шли разными дорогами, бежали от разных демонов, чтобы пасть сегодня вместе, держась за руки. И когда горячая головка касается искусанных в страхе губ, Чонин подается. Открывает и принимает глубоко, позволяет Сынмину занять столько, сколько нужно, невзирая на тошноту и панику. Они одержимы друг другом. Они друг друга этим и погубят. Если бы это был очередной любовник, Сынмин бы заставил его постараться: поиграть с машонкой и дырочкой уретры, пропустить в горло и втянуть щеки, увеличить амплитуду, а затем резко сократить, оставив во рту лишь головку. Но Айен не обычный. Он совсем невинен. Невинен по мнению Кима. Сам Чонин давно выписал себе путевку в ад. — Замри, я сам все сделаю… — Жарко выдыхает Ким, не сдерживаясь, и парень замирает. Жмурится болезненно, смаргивая выступившие слезы, но позволяет Сынмину прихватить волосы, и начать двигаться, размашисто, выбивая из горла булькающие звуки. А Чонин и правда молится. И от лицемерия его на части самого рвет. А Сынмина от удовольствия. Быть с его мальчиком оказывается еще лучше, чем он представлял. Ян не смотрит, а значит можно разглядеть и облизать взглядом дрожащие от движения плечи, напряженный лоб и зажмуренные лисьи глаза, растянутый вокруг собственного члена ободок губ и пузырьки слюны, что скапливаются в уголках рта, не в силах сбежать по подбородку. Так выглядит грех. И черт, как же он сладок. Чонину и самому хорошо. Он не признается, но контакт заставляет чувствовать его лучше, фейерверки пляшут под веками, а живот тянет, хочется, чтобы кто-то коснулся, и Ян начинает молится усерднее. «Это ничего не значит!» «Твои крылья уже в моих руках, ангел.» — Подожди. — Сынмин отрывает парня от себя, когда чувствует, что уже критически близко. Нельзя. Не сейчас. — Иди сюда. Сынмин тянет Айена за собой, а тот следует болванчиком, но хоть глаза открывает. Они красные, но не от слез, а от скопившегося напряжения. Он уже выглядит разбитым, но нужно сильнее, нужно больше. Сынмин снесет все, что выстраивал Ян, обернет в свою веру. Если бы он только знал, насколько сам Чонин уже близок к этому. Он усаживая парня себе на колени, тут же принимаясь стягивать его штаны и белье, не давая времени одуматься. — Доверься. — А что еще может Айен. Он всю жизнь доверял. И все шло неплохо, пока не появился он. Его проклятие, его змей искуситель, его персональный грех. А имя ему Ким Сынмин. Тот обхватывает оба их члена ладонью, позволяя опустить взгляд. Ах, Чонин и правда большой, больше Кима, и течет так, что смазки не надо. Совсем. Хочется попробовать на вкус, а еще лучше — ощутить глубоко в себе, чтобы узко, чтобы до искр из глаз, чтобы душу выворачивало наизнанку. Так выглядит его исповедь. Рука давит сильнее, и Чонин всхлипывает, тут же затыкая себе рот рукой, в попытке сдержаться. Но слишком поздно, и стоит ладони начать двигаться, как очередной всхлип рвется с губ, а парень зажмуривается, бормоча беззвучно молитву. «Твои остовы в моих руках, и мы оба слышим, как ломаются кости. Это неизбежно, мой ангел. Сдавайся.» Чонин не может. Не может признать, что ему чертовски хорошо, что ничего подобного он в жизни не испытывал, и кажется, хорошо именно с Сынмином. Он не уверен, но говорят, что человек делает секс особенным. Айену не с чем сравнивать, но он чувствует, что это правда. — Дай руку. Просто следуй за мной. — Теперь они работают вместе. Ладонь Сынмина, что лежит сверху, горячая и липкая, она давит плотно, почти до боли в костяшках, и Чонин скулит. Ему не надо много. Ему уже слишком. — Я… Что со мной? — Парень не понимает. Он читал об этом, примерно знает, как все должно происходить, но неизвестность пугает. А Сынмин успокаивает. Сынмин всегда его успокаивал, пусть Чонин и не показывал этого открыто. — Все хорошо. Это нормально, я тоже близко. «Я держу тебя. Сдавайся.» И Айен сдается, наваливается лбом на плечо соседа и глухо стонет, изливаясь в их ладони. Перед глазами пляшут вальс белые блики, а в голове стучит кровь так громко, что даже совесть заглушает. А может, она молчит. Он чувствует ладонь в своих волосах, что гладит нежно и ненавязчиво, и это приятно. Не хочется, чтобы она пропадала. Он одержим. Но не демоном. Все куда страшнее. Он одержим человеком, и от его недуга не изобретено лекарство и не написан экзорцизм. Он проклят. Но почему тогда в руках его проклятья не страшно? «Ты мой, ангел!»