Let it Bang!

Хёнджин, кажется, тронулся головой окончательно, и наверное, уже давно, просто с каждым днём болезнь прогрессирует, усугубляя диагноз. И это однозначно можно было лечить, если обратить внимание вовремя, а не взращивать свое безумие, бережно заботясь и подкармливая день за днем. Теперь уже поздно, все дедлайны пройдены, тормоза сорваны и Хван несется со световой скоростью в направлении, цензурного слова для названия которого не придумали. Примерно такие мысли проскакивают в голове парня, когда его, с натянутой на глаза маской и связанными за спиной руками, целуют очередные губы. Он не знает чьи они, не знает, какого пола их обладатель, знакомы ли они вообще, просто отвечает на каждый поцелуй с напором и желанием, тянется за отстраняющимся теплом, прикусывает уже опухшие губы. Они все в слюне, что течет даже по подбородку, на вкус, как виски, циркулирующий по телу вместо крови, и парень смеется как сумасшедший, запрокидывая голову, что кружится будто на карусели. Ему охуенно. Не смущает даже осознание того, что здесь его девушка, которая однозначно видела, как уже целая толпа засосала её парня. Ему плевать. Слишком хорошо. А дальше будет только лучше. Он не знает, сколько еще времени проводит на коленях, но когда маску стягивают, глаза ещё долго не могут привыкнуть к свету. Его ведет, все размывается и плывёт, но Хёнджин не может перестать улыбаться. Он видит его. Чонин стоит чуть в стороне, допивая какой-то мерзкий коктейль на основе водки, и мягко улыбается старшему. Он выглядит изумительно: узкие кожаные брюки, что облизывают сильные рельефные бедра, прилегая так плотно, что это, пожалуй, почти больно; массивные берцы, подчеркивающие стройность щиколоток; рашгард из мелкой прозрачной сетки, не прикрывающий ничего совсем, и Хёнджин может рассмотреть бусинки сосков, затвердевших от постоянного трения ткани и прохлады кондиционера. Лисьи глаза подведены карандашом, а в губу воткнута штанга пирсинга, за которою так хочется потянуть зубами, и старшего передергивает, когда его желание осуществляет другой. Наверное, Айен даже не понимает, что его кто-то целует, слишком пьяный, и если бы не сильные руки Хёнджина, тот он наверное рухнул бы бесформенной кучей, но Хван подоспел вовремя, отталкивая несостоявшегося любовника. — Ты такое… шоу устроил, хён… — Чонин пьяно смеется. — Кажется, тебя… вся тусовка облизала. Ничего, что нуна смотрит?.. Это не вопрос, просто младший напоминает об очевидных вещах, а Хёнджин оборачивается коротко, выискивая девушку, что уже успела сбежать от собственного позора. Парень решает, что извинится позже. — Да похуй, мы же развлекаемся, всё несерьезно. — Хёнджин звучит как-то слишком трезво и уверенно на фоне брата, что моргает медленно и жмурится, пытаясь протрезветь хоть немного. — Ты про нуну?… ик… — Не хочешь попробовать? — Хёнджин игнорирует вопрос, задавая собственный встречный. — Ты вроде и без повязок прекрасно справляешься с соблазнением всей тусовки, но вдруг остались те, чьи губы ты еще не попробовал. Кто стесняется. Хёнджин перехватывает чужие скулы грубо, когда взгляд младшего ускользает, и от вида полностью разбитого и поплывшего Айена возбуждение волной кипятка захлестывает с головой. — Хочешт посмотреть… как меня пускают по кругу? — Чонин снова смеётся, но Хван не может не представить. Блять, младший бы замечательно смотрелся на члене, а может и на нескольких, с залитым спермой лицом, принимающий все, до последней капли. Это так грязно, так непозволительно, и от того еще более маняще и притягательно. — Именно. — Хёнджин, тянет брата за собой, почти заталкивая в толпу, что наблюдает, как очередную горстку смельчаков ставят на колени завязывая руки и глаза. — У нас ещё один доброволец. Толпа улюлюкает, кто-то тянет Айена в центр, а тот пьяно улыбается, покрываясь пятнами то ли от смущения, то ли от алкогольного угара, но не сопротивляется, вливаясь в их взрослую игру. — Правила все помнят? — Спрашивает, кажется, самый трезвый, что берет на себя роль тамады. — Целуем только одного, в порядке живой очереди, у вас десять секунд, не задерживаемся. Подрочите позже. «Ведущий» хищно улыбается, притягивая к себе взгляды, не оставляя ни малейшего шанса быть неуслышанным. Он бросает вызов своим взглядом, и Хёнджин думает, что его очередь занимать трибуну. — А тебя мы когда на коленях увидим, Чан?! — Хван громко смеется, распаляя толпу сильнее, а парень отвечает более открытой улыбкой, обращая внимание только на Хёнджина. — Как только ты попросишь лично, детка… — Чан подмигивает и облизывает свои пухлые губы. Сомнений, что Хёнджин их сегодня пробовал, не остается. Это радует. — Начинаем! Толпа оживает, переговаривается, хихикает, занимая очередь, и уже сейчас Хёнджин может сказать, что к его брату выстраивается большинство. Пускай. Он всё равно будет особенным. — Позволишь? — Чан задает вопрос для галочки, будто Хван может запретить прикасаться к своему младшему брату, будто тот несовершеннолетний. — Хочешь моего брата? — Просто развлекается парень, вопреки своим словам пропуская Чана вперед. — Не больше тебя самого. — Скалится второй. — По тонкому льду ходишь, Бан. — Опуская глаза в пол, предупреждает Хёнджин, будто всерьез обеспокоен. Он собирается вытворить что-то безумное, что-то аморальное и отвратительное, нет ни единого шанса, что кто-то пропустит такое представление. Так в чем тогда проблема, если кто-то оказался чуть более зрячим и сообразительным, и заметил, что Хёнджин стоит в очереди не к милашке Хану Джисону, или красавчику Феликсу, а к собственному брату? — Будешь готов поделиться, пиши. — Чан целует грубо, жадно, но быстро, будто их торопят, и Хёнджин не может не ухмыльнуться, отвечая на поцелуй. — Разбежался. Очередь идет довольно быстро, большинство даже не планируют целоваться по-настоящему, кого хватает лишь на детский «чмок», а кто-то и вовсе дальше щеки не заходит. Бан наверное первый, кто по-настоящему целует Айена, соединяя их губы на долгие десять секунд, но поцелуй не углубляет, просто дразнит. Хёнджин читает после в его глазах, позволение стать особенным — «бери, он только твой», что только добавляет решимости. Их разделяет не больше метра, но Хвану кажется, он вечность преодолевает эти жалкие три шага. Ему хватает времени заново изучить брата, взмокшего от возбуждения, дезориентированного, потерянного, но такого готового, податливого. Его губы блестят слюной, что постоянно оставляет юркий язык, капельки пота бегут по шее, прячась за воротником; плечи округлились и налились кровью из-за неудобного положения рук, а вены на предплечьях стали заметнее из-за пережатых веревкой вен. Выглядит, как блядь, и Хёнджина это невероятно заводит. — Он серьезно?… — Сзади слышаться чьи-то вздохи. — Не лезть! — Хван не может быть более благодарен Чану, что сдерживает толпу. — Он только его. Это должно пугать, Хёнджин должен быть в ужасе от собственных мыслей, что преследуют его ночными кошмарами, после которых парень непременно просыпается в мокрых от спермы трусах. Айен должен быть напуган ещё сильнее, ведь его собирается опорочить собственный брат на глазах у десятков людей. Тогда почему они одновременно подаются вперед, немного неуклюже, но уверенно, пытаясь отыскать губы друг друга. Хёнджин давно фантазировал, каким на вкус может быть Айен. Наверное, как вишневый бальзам, что младший всегда наносит перед выходом из дома; или как мятная жвачка, пачка которой не исчезает из его кармана; а может как парфюм, что Хёнджин дарит младшему каждый год, а тот просит ещё, как только флакон заканчивается. И возможно так и есть, но сегодня Айен терпкий, с горчинкой, как водка и текила, что почти из горла Чонин вливал в себя ещё двадцать минут назад, и Хёнджин четко определяет для себя, что такое на вкус его безумие, его демоны, и от удовольствия глаза закатываются. Он держит брата за влажные волосы, второй рукой до синяков сжимая талию, и погружает своей язык так глубоко, что младший задыхается, но отстраниться не может, просто повисает в сильных руках тряпичной куклой. А Хёнджин выпивает его, съедает голодным зверем, кусает губы, лижет и сосёт. Чонин стонет по-шлюшьи, хнычет, и Хван уверен, что у брата крепко стоит, хотя тот возможно этого еще не осознаёт. — Продолжите в другом месте. — Слышится тихий шёпот на самое ухо, когда Хёнджин тянет брата за бёдра ближе, почти усаживая себе на колени. Оторваться кажется нереальным, и если бы не ладони под подмышками, что тянут наверх, Хёнджин бы так и остался сидеть, обнимая младшего. — Выпить хочешь? И блять, Хёнджин ничего не хочет, кроме своего брата. Он не смотрит на оставшихся счастливчиком, кому выпадает возможность, поцеловаться с Чонином, просто курит в конце огромного зала, прожигая дыру в противоположной стене. Пропавшая куда-то законная девушка совсем перестает волновать, и даже телефон, где висит одинокое «мы расстаемся!» не приходит в голову проверить. Вселенная будто схлопывается разом до размеров одного человека. — Ты в норме? — Чан подходит уже пятый раз пожалуй, и уже пятый раз Хван отвечает лишь сухое «в полном» за одним исключением — сейчас он еще добавляет «я отлить». Уборных в огромном особняке много, даже чересчур, но Хёнджин с трудом находит ту, где никто не блюет или не ебется. Ему до зуда под кожей хочется залезть под ледяной душ, или лучше вывернуть себя наизнанку, завязать узлами все жилы и вены, лишь бы перестало так жечь всё тело, лишь бы хоть на секунду перестать ощущать эти влажные губы на своих. Он скребет свое лицо ногтями, пару раз хлопая себя по щекам, чтобы прийти в себя, умывается холодной водой до онемения, но ничего не помогает. Образ поплывшего и возбужденного от одного только поцелуя Айена не девается никуда. — Хён?! Ты тут?! — Стук в дверь раздается настолько внезапно, что Хёнджин подпрыгивает на месте, а сердце пускается галопом. Как он его нашёл? — Ты что?.. — Договорить старший не успевает, ведь стоит защелке провернуться, как младший тут же заталкивает Хвана глубже, закрывая дверь по новой. — Почему ты раньше не сказал?! — Уже почти в губы кричит Айен, набрасываясь на брата, желая получить всё то, что у него так нагло забрали. — Ты решил просто сбежать?! Не смей так поступать со мной! Чонин цепляется за плечи брата, а тот подхватывает на руки, обнимая как можно крепче, и вновь углубляет поцелуй. Теперь никто не смотрит, теперь можно наслаждаться, и оба парня растворяются в ощущении мягких губ друг друга и горячих стонах, отрываясь лишь когда заканчивается воздух, а слюна начинает течь по подбородкам липкими ручейками. — Как ты…? — Ты думаешь, я тупой? Думаешь не узнаю своего брата. Я так долго смотрел на твои губы, мечтая хотя бы об одном невинном поцелуе, что выучил каждую трещинку, каждый изгиб, и смогу отыскать их даже с закрытыми глазами. — Тогда почему…? — Не поцеловал тебя сам? — Заканчивает Чонин за брата вновь. — Потому что трус. Потому что думал, что тебе это не надо. Тебе было так хорошо с теми… людьми. Я и подумать не мог, что ты ждал меня. — Я и не ждал. Я был уверен, что ты никогда не захочешь моей любви. Поэтому и решился сам… — Мы два идиота… — Выдыхает Айен, прижимаясь губами к заполошно бьющейся венке на шее, а потом ниже к ключицам, выглядывающей из под рубашки груди, пока совсем не слезает с надежных родных рук, вновь оказываясь перед хёном на коленях. — Не смей отталкивать меня и убегать вновь. — Смотря в самую душу, а руками расстегивая ремень, проговаривает Чонин. Алкогольное опьянение вдруг вмиг сменяется кристальной трезвостью и решимостью, и Хёнджин не находит ничего лучше, кроме как крепко прихватить за волосы, удерживая на месте, пока младший тянет брюки вместе с бельём ниже. — Блять! — Только и срывается с губ, когда Айен обхватывает головку пухлыми губами, смачивая длинным языком увесистый ствол. — Ты где такому научился? Чёрт, малыш! Айену будто не нужно дышать, он берет сразу, почти целиком, чуть сжимая в горле и согревая какое-то время, чтобы затем отстраниться, соединяя губы и член лишь ниточкой слюны, и так по кругу. Пока только дразня. Он сосёт неторопливо, но глубоко и слюняво, доводя брата до безумия и отчаяния. — Сиди смирно. — Хёнджин почти приказывает, перехватывая брата крепче. — Хочу оттрахать твой рот так, чтобы ты запомнил, как это ощущается — быть в чьей-то власти. Младший стонет на стволе, чуть давится, когда Хван увеличивает темп, но расслабляется в какой-то момент, позволяя брать себя, как нравится, и от ощущения ускользающего контроля, глаза закатываются, а узел в животе затягивается туже. Он привык быть наравне, кажется, это называется «здоровыми отношениями», но ведь Айен совсем не здоров. Он смертельно болен, может даже проклят, и бороться с недугом нет никаких сил. Поэтому, когда Хёнджин держит член в горле немного дольше, лишь, чтобы первые дорожки слёз побежали по щекам, Чонин чувствует себя абсолютно счастливым. — Иди ко мне. — Хёнджин падает рядом, наконец усаживая брата к себе на колени и расстегивая блядские узкие штаны, чтобы достать истекающий смазкой горячий орган. Он немного тоньше, но длиннее, «такой будет интересно отсосать» проносится в голове у Хёнджина, когда он соединяет два члена в своей ладони. Давление руки и жар чужого тела ощущаются правильно, будто они не делают сейчас чего-то настолько аморального, что заставило бы волосы на головах абсолютного большинства людей встать дыбом. Но пока свидетелей нет, пока их сердца бьются лишь друг для друга, а дыхание срывается на влажных от слюны губах, можно забыть о правилах и нормах. Хотя бы на одну ночь. — Хён… — Айен стонет куда-то в шею старшего, когда тот на пробу двигает кулаком, сжимая покрепче у головок, выдавливая больше смазки, что смешивается, тянется за ладонью вниз, и Хёнджину хочется добавить беспорядка. Он обильно сплевывает, позволяя струйке слюны тянуться тяжелой ниточкой прямо до горячих стволов. — Черт, Хёнджин~хён! Айен смотрит огромными глазами на движущуюся ладонь, что размазывает горячую слюны и смазку, и если бы не длинные пальцы, что так крепко вцепляются в предплечья старшего, Чонин бы рухнул на холодный кафель. — Нравится, маленький? Нравится, когда хён тебя трогает? — Хван подается вперед, шепчет в губы, целует быстро и немного нервно, будто парень может испариться, или он вовсе ненастоящий. — Да, пожалуйста, ещё! — Чонин добавляет свою руку, боязливо, будто может сделать что-то не так, но Хёнджин уже вошёл во вкус. — Давай, котёнок, покажи хёну, как тебе нравятся, чтобы тебя трогали. — Это не звучит так, но Айен знает, что приказ, и не убирает руку, когда ладонь старшего перемещается с членов на шею, удерживая младшего так близко, что лбы соприкасаются. — Подрочи нам. Айен стесняется, даже несмотря на огромное количество алкоголя, влитого в организм прежде, его движения робкие и неуверенные, а поза напряженная. Между бровей залегает глубокая морщинка, а дыхание сбивается, будто после бега — очаровательно. Хёнджину нравится рассматривать как аккуратно парень гладит оба члена, сперва совсем невесомо и даже щекотно, а потом более настойчиво, чуть сжимая и прокручивая ладонь. С губ срывается рваный выдох. Все самые потаенные фантазии вмиг вырываются из темных уголков сознания, возвращая в моменты, когда старший грезил об этих робких прикосновениях и несдержанных стонах. — Ты можешь быть чуть быстрее, детка, потрогай себя, как обычно это делаешь. Хёнджин откидывается чуть назад, опирая ладони по обе стороны от бёдер и склоняя голову набок, будто изучая брата, оценивая, как на экзамене. Губы режет хитрая улыбка, когда Айен жмурится, всхлипывает, наращивая темп. Мышцы под тонкой тканью ходят ходуном, наливая вены кровью всё сильнее, и старшему хочется отследить каждую языком вплоть до дрожащего кадыка или затвердевших сосков, а может еще ниже, туда, где часто подрагивает диафрагма, не успевая полностью наполнится воздухом. На это ещё будет время, когда мимо двери не будет пробегать по двадцать человек за минуту, и примерно столько же раз дергать многострадальную ручку. Хван наслаждается, терзает губы, когда Айен давит на стволы сильнее, сбивается с темпа, хнычет несдержанно, когда оргазм в очередной раз ускользает, не давая узлу внизу живота взорваться миллионами фейерверков, и старший отчаянно хочет помочь, но не сейчас. Ещё рано. — Давай, маленький, уже можно, хён хочет видеть, как тебе хорошо. Ты такой красивый, такой безумно красивый! — Хёнджин вцепляется пальцами в пряди брата, притягивая ближе, заглядывая в глаза и целуя опухшие губы. Это грязно, и еще грязнее становится, когда белёсые капли брызгают на шелковую рубашку, текут по пальцам и двум членам вниз, пачкают черную кожу брюк. Невероятно. — Развернись. — Звучит хрипло и от того так угрожающе, что Айен не может ослушаться, несмотря на сводящие судорогой мышцы, разворачивается к брату спиной, упирая ладони в холодный кафель. Невозможность увидеть, что происходит сзади, пугает, и парню приходится считать до десяти то ли, чтобы справится с паникой, то ли, чтобы привести пьяные мысли в порядок. Он чувствует горячую ладонь на бедрах, что тянет плотные брюки ниже, и сердце заходится в груди сильнее от предвкушения и вновь накатывающего возбуждения. Неужели брат возьмет его сейчас? Прям здесь, в чужом доме, где полно посторонних людей и друзей, что могут увидеть, какие Айен и Хёнджин отвратительные. Но стоит лишь горячим губам коснуться болезненно прогнутой поясницы, как эти мысли растворяются в океане любви, что Чонин испытывает к своему хёну, а влажный язык, что ползёт ниже по карамельным ягодицам, молча сообщает, что чувства взаимны. Это смущает до безумия, хотя казалось, ничто не сможет смутить сильнее того, что Айен творил под алкогольным угаром получасом ранее. Но одно дело пьяные поцелуи, и совсем другое — огромные ладони брата, бережно разводящие ягодицы в стороны, чтобы ничто не помешало юркому языку скользнуть внутрь тугих мышц. Это ощущается по-новому, даже как-то неправильно, хочется умолять прекратить, но удовольствие вязкой теплой пеленой окутывает тело, заставляя мозг тонуть в коктейле из экстаза и стыда. Чонину кажется, будто он плачет, когда брат тянет на себя, настойчивее проталкивая язык глубже. Острые зубы нежно прикусывают края приотрывающегося входа в желании пометить, оставить напоминание о себе по всему телу младшего. Для Хёнджина всё тоже впервые. Он никогда не думал, что будет делать римминг своему партнеру в доме, набитом людьми до предела. Тем более, брату. Но в отличии от младшего, Хёнджин еще никогда не чувствовал себя настолько на своём месте — между ног своего Айена. Он не думает, когда тянет первый палец к влажной от слюны дырочке. Просто поддается внутреннему порыву, желанию завладеть полностью. Хван проталкивает палец полностью, не встречая никакого абсолютно сопротивления, кроме нервно, на ощупь, шарящей ладони брата, что пытается ухватить покатое плечо. Хёнджин улыбается, воспринимая острые ноготки на своей руке в качестве мольбы о большем, и начинается двигаться, языком успокаивая и расслабляя. — Хён… — Чонин запрокидывает голову, чтобы сглотнуть скопившуюся в рту и уже начинающую капать на кафель слюну. Подается назад, встречая очередную фрикцию, но одного пальца мало, похоже на издевательство и насмешку, но стыдно попросить ещё. Имеет ли права Чонин быть настолько жадным? Но Хван понимает без слов, проникая вторым пальцем, чуть разводя их в стороны. Хёнджин не уверен, сколько нужно брату, чтобы принять его член, так вышло, что особым опытом с парнями Хван похвастаться не может, в отличии от самого Айена, что к девушкам, напротив, особой тяги никогда не испытывал. По крайней мере, это выводы самого старшего, что привык засыпать под надрывные стоны Чонина, отдающегося без остатка очередному партнеру. Сегодня, наконец, Хёнджин не на ручном обслуживании. Младший никогда не был тихим, очередь Хёнджина доказывать, что это далеко не его предел. Он глубоко трахает Чонина пальцами, разгибая спину, чтобы наблюдать за дрожащими лопатками и опущенной между плечами головой. Он сплёвывает больше горячей слюны на вывернутые края, позволяя ниточке еще какое-то время соединять их тела, газами жадно пожирая реакцию брата, его выгибающуюся поясницу, бугрящиеся мышцы и текущие по шее капельки пота. — Приятно, хён! — Сладко, шёпотом тянет Чонин, а Хёнджин отчетливо представляет, как белоснежные клыки впиваются в мягкую плоть губы, сшивая рот вместе, чтобы не издавать лишних звуков. Хван бы хотел сделать наоборот, оттянуть ниже, в нетерпеливом требовании распахнуть рот шире, быть громче и искреннее, будто это их первый и последний шанс насладиться друг другом. Может, у него ещё будет шанс, но только после того, как он вытрахает из Айена всю душу, заставит забыть своё имя, оставить любое достоинство и стыд, освобождая место лишь животной похоти. — Я не буду спешить, но сперва будет неприятно, котёнок. — Хёнджин тянет на себя, надавливая ладонью на спину, заставляя прогнуться сильнее, а его голос тонет во влажных волосах. Пухлые губы любовно ласкают затылок, расслабляя и успокаивая, будто Чонин и правда котёнок, а это единственный способ расположить парня к себе. Старший длинно проходится ладонью по своему стволу, смешивая подсыхающую сперму Чонина со своим предэякулятом и слюной, в надежде хоть как-то заменить смазку. Это отвратительно грязно, и в другой ситуации, под меньшем количеством алкоголя, Хёнджина бы потянуло блевать — им же не по пятнадцать лет в конце концов; но сейчас затуманенный разум находит всю эту ситуацию до взрывающихся в мозгу галактик возбуждающей, и Хван боится не сдержаться. — Я знаю. Я доверяю хёну. — Выдыхает младший, когда острые зубы Хёнджина впиваются в плечо, на этот раз, уже пытаясь успокоить владельца. Хван боится сорваться, теплота и узость брата ощущаются опьяняюще, похлеще тех коктейлей, что успел в себя влить Хёнджин до, и стоит головки погрузится в тугой вход, как мир окончательно рассыпается на куски. В ушах звенит, мышцы сводит, а вся кровь полностью приливает к причинному месту, лишая возможности действовать рационально и обдуманно, и если бы не скользкая ладонь Айена, что на ощупь отыскивает бедро, притормаживая, Хёнджин бы точно сорвался и разложил брата на полу. — Ах, хён! Так много! — Чонин тоже плывет. Он думал, что боль немного отрезвит, может и вовсе заставит остановится, но ощущение толстого ствола старшего, что до предела растягивает узкое колечко мышц, заставляет собственный член истекать смазкой и остатками семени, а мозг растворятся в кислоте возбуждения. Он представляет, насколько заполненным будет чувствовать себя, когда Хёнджин войдет полностью, вгонит член по яйца, прижимая к себе младшего так крепко, чтобы тот почувствовал каждый сантиметр длины. — У тебя «большой» брат? — Хван сходит с ума, скалится, словно голодный волк, кусает загривок Чонина почти до крови, но не двигается, пока младший сам не подается назад, впуская брата внутрь своей дырочки еще на пару сантиметров. — Я и не думал, что ты такая жадная сучка. Он не должен так говорить, не должен делать брата еще грязнее, но сил терпеть нет. Хван никогда не отличался любовью к нежностям и сладким словам, часовым прелюдиям и поцелуям по всему телу. Его страсть — это укусы, шлепки, грубые слова, отметины от пальцев и губ по всему телу, дорожки слёз и дрожащие колени. Хёнджин любит, когда грязно. Но с Чонином так нельзя. Чонин хрустальный весь, драгоценный, старший чувствовал это всегда, но когда парень забрался на его талию, обвивая длинные сильные руки вокруг шеи, Хёнджин до конца осознал насколько. Он создан для всей этой романтической ерунды, долгих слюнявых поцелуев, горячего шепота на ушко и нежных касаний. Его должны долго готовить, растягивать, разогревая смазку предварительно на пальцах, мять и щупать, топить в заботе и ласке. С ним нельзя торопиться и тем более нельзя трахать на полу ванной незнакомого дома, используя в качестве смазки подсыхающую сперму, что мутными разводами покрывает дорогую одежду младшего. Это уже достаточно грязно. Тогда почему Хёнджин снова тянет это мерзкое «жадная шлюха», когда Айен хнычет в нетерпении и подается назад, впуская в себя еще немного, пока руки хёна почти до боли сжимают стройные бока, не позволяя навредить себе спешкой. — Да, да, мне очень нужен мой хён! — А Айену, кажется, нравится, он входит во вкус, подыгрывает, наслаждается тяжелым дыханием позади где-то у себя в волосах, дрожащими пальцами, забирающимися под топ и неуверенными мелкими фрикциями, пока лишь на пробу, чтобы не навредить. С ним впервые обращаются так: он словно тряпичная кукла в руках кукловода, который направляет в нужную сторону, но достаточно ценная, чтобы не дергать и не рвать ниточки, что последние держат его в реальности. Он слышит колкости, срывающиеся с губ Хёнджина, но его это не пугает, не останавливает. Очередное «так нравится мой член, детка?» заставляет Айена взвыть раненным зверем, тем более когда длинные пальца касаются колечка мышц, растянутого вокруг полностью заполнившего его члена. Хёнджин чуть придавливает, заставляя Чонина почувствовать, насколько брата «много», и не давая привыкнуть к размерам полностью. Это лишь разминка для них пока, они только изучают друг друга, не преследуя оргазм, будто миссию. Пусть времени не много, Хван не шлюху снял для быстрого секса, он собирается сделать всё красиво, даже если с голой задницей придётся указывать ломающим дверь студентам направление в не более одетую задницу подальше отсюда. — Моему братику хорошо? — Хёнджин шепчет на ушко, облизывая хрящ, набирая амплитуду, всё более уверенно двигаясь в любимом теле. — Да… ты можешь быть быстрее. — Не вопрос, позволение, и Хёнджин принимает его охотно, усаживаясь на своих длинных голенях удобнее, перехватывая карамельные ягодицы. Он не умеет трахать парней, даже теорией не особо владеет, лишь знает, что там где-то внутри должен быть спусковой крючок, до которого и пальцем можно дотянуться. Так в учебниках по крайней мере пишут. Как правильно пихать член в главе описано не было, а значит придется, как женщиной — опытным путём. — Детка, в какой позе ты больше всего любишь? — Хёнджин выбирает самую безопасную и верную стратегию, предлагая младшему подстроить угол самому. — Легче показать… — Стонет Айен, укладываясь грудь на, вероятно, грязный кафель, задирая ягодицы порнушно высоко, заставляя опешевшего от удивления брата подняться выше. Вид охуенный, рассудка лишиться можно, и всё же последние клетки мозга подкидывают рациональные мысли. — Возьми это. — Хёнджин стягивает себя рубашку через голову и протягивает брату, даже не выходя из его тела. — Подложи под грудь, тут холодно. Несмотря на возбуждение, старший понимает, что тонкая сетка не убережет Айена от пневмонии, а заботиться о младшем всегда было его хобби. — Такой заботливый хён. Везде обо мне заботится. — Воркует Чонин, покачивая бедрами, напоминая о незавершенном деле. Под таким углом ствол Хёнджина кажется ещё более увесистым и толстым, заставляя Айена в нетерпении ерзать и кусать губы. И Хёнджин подхватывает их танец, позволяя себе больше грубости и власти. И вот оно, то самое, что Хван слушал ни одну ночь, и еще больше раз дрочил, воскрешая в воспоминаниях — этот полный удовольствия надрывный плач. Старший только так может описать звуки, что издает Чонин, пытаясь зафиксировать себя на скользкой плитке уставшими, горящими от напряжения, руками. Он пытается глушить себя в сгибе локтя, прикусывает шелковую ткань, но всё тщетно: новые звуки срываются с уст громче и отчаяннее предыдущих, а старший отвечает на октаву ниже, будто в дуэте, сплетая их стоны в симфонию. Он ебёт брата не сдержанно, жадно шлёпая каждую ягодицу до красных следов, напоминая, кому всегда принадлежал, и чьим останется навеки. Взгляд прослеживает движение члена в припухшей дырке, предлагает одурманненому мозгу быть помедленнее, насладится видом подольше, с наслаждением впитывая, как юное тело охотно принимает в себя всё до миллиметра. А Чонин воет громче, ненавидя что его лишили такого близкого, обжигающего своим дыханием, удовольствия. — Брат… ещё, я так близко, хочу кончить! — Не капризничать сил не остается. Айен чувствует приближающийся оргазм где-то внизу живота, будто щупальцами стягивающий тело, не позволяя вдохнуть полной грудью. Дрожащие колени разъезжаются, а поясница начинает затекать, от чего руки хёна, удерживающие его от падения, ощущаются спасательным кругом в океане лавы, где медленно растворяется нежное тело. — Ты тоже можешь… в меня. И именно сейчас Чонин не чувствует стыда. Если брат спросит потом, объяснит обязательно, что так не совсеми, что он не настолько грязный и испорченный, разве что лишь для одного. Он может найти себе кучу оправданий, свалить все на опьянение и минутное безумие, но на самом деле его до ужаса пугает мысль, что брат исчезнет, что он перестанет чувствовать его так глубоко внутри, осознавая, что именно из-за его тела Хёнджин глубоко стонет и теряет темп. Айен хочет разделить этот момент на двоих до самого конца. — Блять! — Лишь и срывается с искусанных, уже алых губ позади, а скорость возвращается. Это ощущается невероятно: утихшее удовольствие с новой силой прошивает каждый нерв будто электрический разряд, и даже пальцы начинают дрожать и поджиматься. На стоны не хватает самообладание, только рот беззвучно распахивается, хватая новую порцию воздуха. — Ты будешь очень грязным. Чонин понимает, что Хёнджин не заигрывает, от говорит серьезно, осознавая, что времени смыть всё семя после не будет, и полноценный душ их ждёт только дома. А до того момента Чонину придется ощущать ручейки стекающей по бедрам спермы, подсыхающими трещинами стягивающую кожу. Вот только Чонина данная перспектива заводит сильнее. Он непроизвольно сжимается, заставляет брата позади щипеть и терять ритм, пока сам перед глазами звезды видит. Он никогда раньше не кончал от одного только проникновения, и даже не думал, что это может ощущаться так правильно. А может, так ощущается горячая сперма Хёнджина, что обжигает самое нутро — не важно, не сейчас разбираться в чувствах. — Ты как? — Руки старшего смещаются дальше на спину и под живот, в попытке приподнять. — Я испортил твою рубашку. — Шепчет Айен усаживаясь и прижимаясь всем телом к ходящей ходуном и влажной от пота груди. Хочется облизать каждый изгиб, но сил не остается даже на то, чтобы натянуть плотные кожаные брюки на место. — Она белая, не страшно. — Улыбается Хёнджин в затылок брата, усаживая поудобнее на своих коленях. — К тому же, может я тоже хочу оставить частичку тебя, м? Длинные пальцы плавно скользят обратно к приоткрытому влажному входу, проталкивая вытекающее семя глубже с пошлым хлюпающим звуком, а губы ловят расслабленный стон, ставят финальную точку в их затянувшейся гонке клятвой быть всегда только его. Они собираются спешно, будто проснувшись в миг, кое-как прибирая место преступления. Хёнджин оглядывает себя в зеркало и брата заодно, с головы до ног. Они оба выглядят затраханными, особенно Айен, волосы которого превратились в настоящей беспорядок, губы опухли, а макияж поплыл черными извивающимися змеями. Красивый. Айен очень красивый. — Потом рассмотришь. — Чонин смеется в чужие, не менее искусанные губы. — Поехали домой, я хочу второй раунд. Чонин выбегает первым, опуская глаза в пол, чтобы никто не заметил и не узнал, а Хван ждет пару минут, чтобы улизнуть следом, правда так же быстро не получается, его руку тут же перехватывают чужие пальцы. — Хён?.. — Хёнджин всё ещё пьян, а в коридоре темно, но Чана узнает безошибочно. — Ты не представляешь, каких усилий мне стоило сохранить вашу конфиденциальность. — Смеется Бан. — Оказывается, подростки не любят блевать в пакет, им туалет подавай. Хёнджин не может сдержать смех, заливаясь громким хохотом, и в порыве обожания, обнимает Кристофера. Он ему невероятно благодарен. Чан не должен был следить за ними, и тем более сторожить и беречь покой, но именно потому, что он не оставил их, Хёнджин называет его другом. Видимо, и Айену с поисками Хвана Чан помог. — Спасибо… правда, хён, спасибо! — За тобой теперь должок. — Скалится в шею Кристофер, вдыхая аромат сразу двух парфюмов. — Не одному же тебе веселиться. — Грёбаный извращенец! — Рычит Хёнджин, но не злобно, с предвкушением — И тебе это нравится.