Дом земных наслаждений

Полив зелёные лохмушки в гостиной, Рашель шагнула в следующую комнату — там тоже ждали завтрака цветы. Широкая дверь, реагировавшая на вибрацию пола, как в магазине, растворилась бесшумно — и Рашель замерла на пороге с лейкой, любуясь, как в первый раз. Спальня Лавинии, погружённая в сонную тишину, напоминала сатанинский храм — тёмное дерево, сводчатый потолок, огромное готическое окно во всю стену. Раньше здесь жил Эбнер, но Рашель, узнав, что у них теперь обитает суккуб, перенесла его плакаты, компьютер и крутящееся кресло в другую комнату. Книжные шкафы трогать не стала — Лавиния любила читать, каждый день просила достать ей книжечку. И с интерьером сочетались, такие же высокие и мрачные. Позже выяснилось, что Лавиния не особо любит всё демоническое — но Рашель, успев проникнуться к невестке нежностью, уже потратила уйму денег на материалы. Суккуб толком не могла объяснить, чего хочет, поэтому сошлись на компромиссе — сиреневых обоях в золотую полоску. Рашель чувствовала, Лавиния не отказалась бы от розовой комнаты в девчачьем стиле. Просто не знала, как об этом сказать — ведь не видела другого человеческого жилья. Комната у Лавинии была огромная — даже больше гостиной, кровать в три метра шириной, основательная, с колёсами, как у бронетранспортёра. Суккубу требовалось всё большое. Ведь размеры отдыхавшей Лавинии поистине… впечатляли. Если формы Эбнера поражали воображение, то складки и округлости обнажённой Лавинии находились где-то на грани реальности. Обширный, плавно вздымающийся живот простирался до самого края кровати, застилал широко раздвинутые ноги — лишь лодыжки да трогательно маленькие, начавшие утопать в жирных щиколотках ступни выглядывали из-под этого одеяла плоти. Тяжёлые, потерявшие всякую женственность груди с яркими красно-коричневыми сосками грузно свисали по обе стороны живота, касаясь кровати — такие большие, что Лавиния, если хотела что-то сделать руками, складывала их поверх грудей. Сама поднять руки она могла лишь до локтей — столь велики и тяжелы были переполненные плотью плечи, размером с толстые подушки. Но живот затмевал всё — если стоять у ног Лавинии, разглядеть её лицо, тонувшее в складке второго подбородка, не получалось. Да, Эбнер по сравнению с ней выглядел тощим. Когда Рашель зашла познакомиться, суккуб едва помещалась на двух обычных матрасах — для человеческой кровати она стала слишком тяжёлой. Эбнер не мог её взвесить, только прикинуть на глаз (это у него хорошо получалось) — и с гордостью уверял мать, в его возлюбленной никак не меньше тонны. Рашель не очень-то вежливо таращилась, не зная, на чём остановиться взглядом. Демоны, попавшие в мир людей, редко соглашались сберечь стройные соблазнительные формы — ведь вокруг столько вкусностей, столько искушений! Ещё раньше, притворяясь юристом, Рашель в магазинах, ресторанах и парках видела множество толстых демонов — порой таких огромных, что они даже ходить не могли, а передвигались на скутерах и носилках. Но Лавиния, кажется, обогнала их всех. Каждая её часть невообразимо разжирела. Рашель поначалу даже усомнилась, может ли суккуб шевелить пальцами. Однако при всём желании не могла представить Лавинию худой — значит, лишний вес был ей к лицу. Знакомство вышло неловким — дожидаясь, пока Рашель наглядится, Лавиния тоже не спускала с неё немигающих жёлтых глаз. Видно, на землю она прибыла в получеловеческой форме — даже на чудовищно располневшем лице огромным глазам с вертикальными зрачками едва хватало места. Лавиния не была хороша собой, как полагается суккубам — человеку её узкое лицо с острым носом, тонкими хищными бровями и маленьким сухим ртом показалось бы некрасивым. Но Рашель заметила преданность, с которой Эбнер смотрел на Лавинию, и успокоилась. Значит, суккуба сын любил не потому, что был околдован магией похоти и даже не потому, что Лавиния стала для него такой толстой. Они искренне обожали друг друга — а то, что обняться толком не могли, сущая мелочь. Поначалу Рашель, как и всякой матери, растившей сына в одиночестве, не очень-то хотелось отдавать Эбнера первой встречной, ещё и суккубу. К счастью, всё обошлось — Лавиния при своём весе точно бы не запустила руки в домашнее хозяйство, а Эбнер не стремился уезжать. В одиночку он с тонной счастья не справился бы — Лавинии и так пришлось изрядно модифицировать свою форму, чтобы Эбнер не утруждался её мыть и подмывать. Рашель тогда сделалось жаль суккуба — наверное, нелегко быть запертой в собственном теле! Без возможности заняться любовью и испытать простое удовольствие, справив нужду… Лавиния же держалась с достоинством и считала свой размер вполне удобным. Но сына Рашель всё равно отругала — как же так, не предоставить любимой девушке простейших удобств? И занялась ремонтом — в первую очередь, чтобы порадовать Лавинию. Суккуб, милая девочка, гораздо застенчивее, чем обычные демоны, заслуживала ласки. И королевских условий, конечно же. Как любое высшее существо, Лавиния умела изменять облик — хотя из-за чудовищной толщины не могла сбросить плоть и снова стать духом. Поэтому, когда Рашель обустроила спальню Лавинии и ванную под её необыкновенные формы, суккуб в благодарность научила своё тело ходить в туалет. Она видела, какую радость это доставляет Эбнеру и тем, кто за ним ухаживает, и захотела испытать всё на себе. Конечно, Лавиния нуждалась в море помощи — но уже втянулась и ни за что не отказалась бы от низменных, казалось бы, потребностей. Зелёные стебли, похожие на спутанные волосы, свисали из настенных кашпо по обе стороны кровати Лавинии — суккуб нуждалась в дополнительном воздухе. Она и спала полулёжа, чтобы не задохнуться — груда подушек поддерживала её отвыкшие от напряжения, разжиревшие спину и шею. Поливая цветы, Рашель с нежностью поглядывала на спящее лицо невестки. Подобно многим демонам, Лавиния не испытывала человеческих проблем со здоровьем, которых так боялся Эбнер. Да, пусть и лёжа в постели, она задыхалась, быстро уставала и жаловалась на приятное чувство переполненности после плотного ужина. Но её нежная кожа сохраняла здоровый для демона пепельно-серый оттенок, желудок был способен переварить жареное масло, а белизне маленьких клыков Рашель умилялась каждое утро. Лавиния даже не нуждалась в ежедневном душе — только если пачкалась за едой. Наверное, достичь таких размеров, для человека нереальных, суккубу позволила демоническая сила — и любовь Эбнера, который долго ухаживал за ней совсем один. Ну, как ухаживал — только кормил и тискал, со стыдом сознался Эбнер. В отличие от Рашель, он инженерным чутьем не отличался. Купить мочалку на палке — вот единственное, до чего он додумался. Рашель не сильно сердилась — ведь о своём фетише Эбнер привык лишь мечтать. Рашель старалась быть тише — время раннее, а Лавиния так сладко спала… Даже похорошела во сне, острые черты её сделались нежными и спокойными. Небольшие красно-коричневые рожки, торчавшие из разметавшихся по подушке чёрных волос, казались милым дополнением необычной наружности. По пухлым серым щекам растёкся красноватый румянец, едва заметная улыбка тронула почти чёрные губы. Наверное, Лавинии снилось что-то очень приятное. Да и отчего ей видеть плохое? В раю ангелам так хорошо не живётся, а Лавинию окружали обожанием с утра до вечера. Внезапно по лицу суккуба пробежала озабоченная тень. Лавиния крепко зажмурилась, напряжённая складка залегла между её бровями, слабый стон вырвался из-за сжатых губ. Рашель тут же отставила лейку и с беспокойством обернулась. Лавиния чувствовала её присутствие — раз с усилием подняла лежавшую на груди руку, чтобы ощупать воздух и кровать подле себя. Движения её были неловкими, совсем сонными — ещё бы, с руками толщиной с окорока. Рашель пришлось немало потрудиться, чтобы приучить изнеженного суккуба упражнять хотя бы руки — не кормить же её каждый раз с ложечки. Однако забавный вид Лавинии, которая в полусне цеплялась пальцами-сардельками за фиолетовую простыню, заставил сердце Рашель сжаться от умиления. Поставив лейку на полку рядом с горшком, она взяла Лавинию за руку и в очередной раз удивилась, какая мягкая и пухлая у неё ладонь — точно свежий зефир. Чёрные когти, острые и очень длинные, красиво контрастировали с её пухлыми пальцами. Прикосновение заставило Лавинию проснуться. Она с усилием приподняла веки и взглянула на Рашель, всё ещё щурясь, золотое сияние разливалось из-под длинных чёрных ресниц. Бездонные зрачки мгновенно превратились в жуткие щёлочки. Возможно, ей мешал свет из окна — чёрные шторы были раздвинуты, открывая вид на зелёные кущи сада. Спать в темноте Лавиния не любила — она вообще не любила много чего, что нравится демонам. Кроме еды. — Доброе утро, сладкая, — проворковала Рашель, встречаясь взглядом с мутными жёлтыми глазами, и потрепала Лавинию по щеке. Лицо суккуба каким-то чудом сохраняло изящество вечной юности, никаких носогубных складок и брылей, но щеки были потрясающие — тяжёлые и круглые, плавно перетекали в дрожащую складку второго подбородка, а та растекалась по плечам, груди и спине. Рашель вообразить не могла, какая под всем этим жиром имелась шея. Эбнер говорил, в день знакомства у Лавинии всё было тощее до прозрачности — кроме грудей, похожих на накладные. — Совсем сонная. Опять всю ночь читала? — без особой строгости спросила Рашель и, не отпуская руку Лавинии, присела рядом. Даже со своими невозможными размерами суккуб занимала едва ли половину кровати — ведь подле неё хотели хотели лежать и Рик, и Эбнер. Да что там, Рашель тоже радовалась проводить с ней время — как женщина с женщиной и как демон с демоном. Лавиния со стыдом покосилась на потрёпанного «Фауста» — книжка с золотыми листьями на обложке застряла где-то у неё под боком — до полочки у изголовья кровати, ломившейся от книг, суккуб дотягивалась, но с усилием. А напрягаться она терпеть не могла — как и полагается избалованной принцессе. — Хотела узнать, чем закончится, — спросонья голос у Лавинии был хриплый до ужаса — она сама испугалась и закашлялась. Демоны по природе своей совы, и Рашель отлично представляла, какого труда суккубу стоит держать глаза открытыми. И чего она так рано проснулась? — Значит, понравилось? — Рашель вытащила книгу из-под тяжёлой складки, перекатывавшейся на матрас, машинально полистала. Любовь к чтению Лавинии привил Эбнер, привыкший к домашним тихим развлечениям. Рашель и Рик, не столь утончённые, не понимали, в чём удовольствие испытывать галлюцинации, глядя на кусок дерева, но не отказывались почитать для возлюбленных вслух. Лавиния любила средневековые легенды и сказки, особенно те, где рассказывалось о чертях. Сборник «Сказок о чёрте» Людвига Бехштейна, состоявший больше из иллюстраций, чем из текста, суккуб зачитала буквально до дыр. Книжные шкафы и раньше чуть не трещали под весом книг, оставшихся от прежних жильцов, но Рашель, давно жившая с девизом «всё лучшее — детям», купила Лавинии несколько богато иллюстрированных изданий. Пусть наслаждается. Лавиния широко зевнула, не стесняясь показать белые клычки, и моргнула пару раз, как кошка. Взгляд её прояснился, но в расслабленных очертаниях всего тела ещё читалась сонливость. — Да, — кивнула она, отчего лицо погрузилось в широкую складку подбородка. — Я поэзию больше люблю, а от прозы спать начинаю. В старинных книгах такие длинные предложения! Рашель улыбнулась и нежно потрясла одной рукой обширную мягкость под грудью Лавинии. Складок у суккуба было немного — на боках да на бёдрах, а живот остался гладкий и круглый. Казалось бы, Рашель должна была привыкнуть к необъятным формам невестки — но всё равно удивлялась. Не без восхищения. Хоть Рашель и не видела ничего эротического в желании детей быть толстыми, но не могла не оценить их старания. — Я тебя разбудила? — выждав немного, не удержалась Рашель от встревоженного тона. Вдруг Лавиния проголодалась? Обычно суккуб, наевшись перед сном до отвала, спала подолгу, и необходимости подавать ей несколько завтраков не имелось. На крайний случай в её комнате стоял бак со свежими сливками — еда в человеческом понимании Лавинию не всегда насыщала. — Нет, просто не спалось, — усмехнулась суккуб и неловко схватила руку демоницы в свою. — Рашель… — Лавиния запнулась, и смущённый кирпичный румянец залил всё её лицо, — поласкайте меня, пожалуйста. Я уже вся мокрая, — призналась она страшным шёпотом. — Ах вот оно что! Я уже боялась, что придётся тебя накормить. Ты знаешь, с удовольствием, милая. — Рашель со смехом чмокнула её в очаровательные ямочки на руках, заменившие острые выступы костяшек. — Значит, ты видела очень хороший сон? — Да, — хрипло выдохнула Лавиния. Она с трудом приподнялась, давая Рашель вытащить из-за спины лишние подушки, немного влажные, и осторожно стекла на несколько градусов ниже. Лежать ей было тяжело — чудовищных размеров грудь давила на шею, как и Эбнеру. Но в другом положении Рашель не могла её поласкать. Был ещё вариант уложить Лавинию на бок, но для этого требовалось куда больше телодвижений, утомительных для всей семьи. Лавиния частенько просыпалась в страшном возбуждении — несмотря на внешнюю скромность, похотливый нрав был свойственен ей, как всякому суккубу. Кто первым вставал, тому и выпадало счастье обласкать Лавинию. Когда они с Эбнером жили вдвоём, нечеловеческое возбуждение пропадало втуне, а без разрядки суккуб делалась недовольной и раздражительной. Именно от этого, догадывалась Рашель, Лавиния набрала ещё больше веса, чем если бы объедалась в своё удовольствие — чем, как не едой, восполнить нерастраченную страсть? Благо Эбнер возлюбленную нисколько не ограничивал. И себе ни в чём не отказывал — тоже с трудом дотягивался до своего заветного сокровища. Рашель пришлось немало поломать голову, чтобы хоть как-то разнообразить мир скудных развлечений Лавинии. Лавиния заслуживала большего и лучшего — хотя бы за удивительное умение подстраиваться под желания окружающих, за общительный нрав, пусть и не без колючек. В этом она очень походила на Эбнера, такого же падкого на внимание и ласку, но острого на язык — они идеально подходили друг другу. Но если Эбнер пока мог сам придержать живот или завалиться на бок, то Лавинии в сексе и утолении нужд помогал небольшой подъёмный кран, стоявший возле кровати. Для всего остального, даже для поездок в ванную, Рашель сделала систему покрывал, блоков и рычагов — так, видела она, переворачивают больных моржей в зоопарках. Помочь невестке похудеть Рашель тоже предлагала. Поначалу — размеры Лавинии никак не вписывались в представления демоницы о мире. Если к размерам сына Рашель относилась спокойно, предпочитая считать его большим и неуклюжим, то формы Лавинии невозможно было игнорировать. Ведь вся жизнь суккуба строилась вокруг её огромного тела, раскинувшегося по кровати серыми волнами. — Потерпи, милая, — протаскивая подвешенное на раме крана плотное покрывало под живот Лавинии, Рашель с усилием придала своему голосу ласковую интонацию — даже с демонической силой нелегко управляться с такой тяжестью! Эбнеру, когда он хотел поиграть с возлюбленной, приходилось звать на помощь Рика. — Поскорее бы! — Лавиния надулась, заелозила пятками по простыне. Видно, ей вправду невмочь, а чувствовать, как тебя ворочают, словно какой-то груз, не очень приятно. Однако Рашель научилась бережно с ней обращаться. — Ты знаешь, я могу поднимать силой мысли даже тяжести вроде тебя, — беззлобно напомнила Рашель. — Но если каждый день буду так делать, то совсем замотаюсь. Лавиния ответила разочарованным вздохом. А Рашель, убедившись, что живот и верхняя часть массивного лобка Лавинии надёжно подхвачены покрывалом, осторожно подтянула тросы — при помощи мотора они втягивались в раму, подобно ленте рулетки. Один живот суккуба, должно быть, весил не меньше четверти тонны, но кран заверял, что выдержит и больше. С каждым оборотом мотора живот Лавинии поднимался всё выше, постепенно открывая вид сначала на её широко раздвинутые лодыжки, затем на бёдра, каждое обхватом не меньше, чем Эбнер. Лавиния привыкла лежать с ногами, раскинутыми почти под неестественным углом — но до её передней красы было не так-то просто добраться. — Какое облегчение коленям… — простонала Лавиния и пошевелила пальцами ног. Теперь, когда огромная масса её живота, ещё колыхавшаяся в подтянутом до упора покрывале, точно желе в миске, была поднята, Рашель не видела лицо невестки — хотя стояла у её бёдер. — Сейчас тебе ножки раздвинем, у тебя заодно всё подышит, — успокоила её Рашель после короткого перерыва, и откинула красный локон, падавший на взмокший лоб. Покрывало опасно провисало под весом жирной громады — демоница каждый раз боялась, будто тросы не выдержат, оборвутся, обрушив всю эту мягкую, но страшно тяжёлую массу на неудачливого любовника. Лавиния, как всякий демон, догадывалась о её мыслях и во время всех этих операций старалась лишний раз не дёргаться — хотя Рашель отлично видела, как ей хочется размяться. Можно было обеспечить и это, только пришлось бы проводить серьёзные работы с потолком и стенами. — Раше-е-ель, — голос Лавинии нетерпеливо завибрировал, словно у капризного ребёнка, — я больше не могу! Я сейчас описаюсь! Такой уж побочный эффект от возбуждения в человеческой форме — как и многим женщинам, Лавинии при этом захотелось в туалет. Мир удовольствия от справления нужд она открыла для себя недавно и не желала сдерживаться. — А нечего было отращивать такой большой жирный живот, — ласково пожурила её Рашель и потрепала складки на ляжках, покрытые целлюлитом. Несмотря на то, что ляжки постоянно соприкасались, здесь всё было такое же жемчужно-серое и нежное, как остальное тело. Лавиния могла сохранить своё здоровье магией, но ухаживали за ней очень тщательно — протирали пот по первому зову, натирали кремом, умывали… — И что, мне теперь всё под себя делать? — тут же обиделась Лавиния. Рашель про себя удивилась — значит, ещё терпит. Обычно, когда суккуб испускала струйку, это сопровождалось неразборчивыми стонами наслаждения. — Делай, а я закончу и вытру, — спокойно ответила она и погладила Лавинию по нижней стороне живота, обтянутой плотным, вроде брезентового, покрывалом. — Но тогда вы же не увидите, как я делаю… — жалобно пропыхтела Лавиния. Демоница видела лишь её руки, раскинутые по бокам, и как коготки на этих руках сердито вцепились в простыню. — Будешь капризничать, — уже строже предупредила Рашель, — и видеть не захочу. После этих слов суккуб послушно обмякла, напрягшиеся пальцы на её ногах расслабились. Потерять немилость названой матери Лавиния боялась больше, чем первый за день оргазм. Как у всякого демона, характер у Лавинии был далеко не безупречный. Привыкшая к нескончаемому обожанию, она иногда от скуки грубила окружающим, не делая различий. С Эбнером, таким же ворчуном, постоянно переругивалась и так же быстро мирилась. Рик на её придирки с терпением буддийского монаха отвечал «вы совершенно правы» и невозмутимо продолжал ухаживания. Рашель же не собиралась терпеть такое отношение — и порой напоминала невестке, кто в стае главный. Да, весь быт был подстроен под Лавинию, её чудовищные формы — но без помощи она ничего не умела. Ноги Лавинии слишком располнели, чтобы она могла держать их на весу — в этом ей помогали ремни, подвешенные к кронштейнам по бокам кровати. — Почти готово, — успокоила Рашель и себя, и невестку, подводя ремни под колени Лавинии. Ремни затягивались так же, как тросы покрывала, позволяя ногам суккуба расслабленно повиснуть в воздухе. Но Рашель для надёжности уложила голени Лавинии на мягкие опоры по бокам кровати, вроде подлокотников. Суккубу нужен полный комфорт, чтобы получить удовольствие. Но даже теперь, когда Лавиния лежала полностью раскрытая и беззащитная, складки её больших половых губ были не видны — слишком тесно смыкались ягодицы и ляжки. Усевшись между её ног на влажноватый матрас, Рашель изученным по Эбнеру способом раздвинула Лавинии ляжки, а затем и тучные большие губы — словно двери в сейф открывала. На тумбочке у лампы горела ароматическая свеча со сладким, пряным запахом апельсина и шоколада — Рашель не поморщилась, когда горячая моча залила ей руки. Раздираемая возбуждением Лавиния устала сдерживаться — и беззаботно изливалась на пелёнку. — Ну, теперь ты рада, что я всё вижу? — усмехнулась Рашель. Лавиния согласно простонала — и отозвалась слабым голосом: — Так хорошо… Ах, не отнимайте руки, подержите мне кунну! В отличие от Эбнера, Лавиния терпеть не могла по отношению к своим драгоценным местам ни детских, ни грубых слов — только латинские. Однако из её чувственно очерченных уст это звучало нисколько не по-медицински. — Я и не отнимаю, нетерпеливая ты какая! Ты же вся обольёшься, если тебе губки не придерживать! — Рашель с улыбкой заметила, как пальчики на пухлых ступнях суккуба чувственно сгибаются, и раздвинула нежную, тёмно-розовую внутренность Лавинии пошире. Там и вправду всё было уже скользкое, изнемогающее в ожидании прикосновений. Рашель гордилась своим демоническим маникюром, но теперь когти приходилось подстригать, чтобы не поранить Лавинию. Суккубу накупили и игрушек, и вибраторов — но Лавиния всё равно предпочитала живые руки. Для неё, долгое время замкнутой на своём теле, секс и туалетные ласки были общением не хуже слов. А поболтать Лавиния любила. Рашель это нравилось — значит, невестка ей доверяла. — Какое у тебя всё красивое да нежное, — пока суккуб справляла нужду, заметила Рашель по обычаю. — Точно мои ирисы! Лавиния ответила дрожащим стоном, струйка с новой силой забила из её раскрытого лона. Суккуба вывозили в сад пару раз, на солнце и траву посмотреть — она видела кораллового цвета ирисы, гордость Рашель, такие же пышные и нежные. Демоница многое сравнивала с цветами, считая, красивее их нет ничего в белом свете. И когда такое сравнение доставалось лону Лавинии — о, это была честь… — Вот славная девочка, — проворковала Рашель, наблюдая, как струйка понемногу иссякает. Свободной рукой она поглаживала ляжку Лавинии, прощупывала целлюлитные ямочки — давала привыкнуть к прикосновениям. За годы жизни с людьми демоница вдоволь распробовала особенности женской человеческой формы — и знала, как сильно женщинам нравятся прелюдии. Рик, дурачок, так этого и не понял — без подготовки лез в Лавинию членом и удивлялся, почему она сердится и не может кончить. Эбнер в этом плане был умнее — ласкал Лавинию языком, вылизывал, словно коробочку от сырного соуса. Рашель, как самая старшая, старалась блюсти дистанцию — и ласкала детей только руками. Рот — для поцелуев в щёчку. Убедившись, что Лавиния полностью справила нужду, Рашель тщательно её отмыла и вытерла, стараясь не промакивать сок возбуждения. Лавинии стало полегче, теперь она могла наслаждаться, не отвлекаясь на чувство распёртости в мочевом пузыре. От нежных касаний Рашель у неё всё разбухло от желания, налилось кровью. Подтирая её мягкой салфеткой, Рашель ненароком задевала чувствительные точки, и Лавиния вздрагивала от удовольствия. — Что же тебе такое снилось? — спросила она и кончиком пальца погладила Лавинию по бугорку клитора, скрытому под капюшоном алой плоти — по себе знала, как приятно сочетание шершавой твёрдости с атласной влажностью. — И почему вы всегда так хотите поговорить, когда нас ласкаете? — после протяжного «ах!» возмутилась Лавиния вместо ответа, но пальчики ног её снова игриво поджались. — Ладно тебе, ворчунья! — Рашель поколыхала суккуба за ляжку, нагнулась и чмокнула Лавинию там, где массивные отложения жира на внутренней стороне бедра накладывались друг на друга, образуя чёткую линию складки. — Если хочешь, помолчим. «Эби мне объяснял, с вами надо разговаривать, хвалить», — добавила она про себя и пожала плечами. Эбнер говорил и другое. Конечно, можно обойтись без ласк, поцелуев, стишков — ведь ему с Лавинией облегчить жизнь может именно помощь, а не странные сексуальные игры. Лавинии особенно. Если Эбнер пока сам справлялся со своей гигиеной, хоть и с трудом, то Лавинии необходим был кто-то или что-то вытирать её и мыть. Но Рашель и Рик, помогая любимым, руководствовались совсем не этими объективными надобностями. Всё, в чём нуждалась Лавиния, что берегло силы Эбнеру, не составляло труда доверить автоматике или бесстрастному уходу медсестры. Однако то, с чем Лавиния и Эбнер просили помощи каждый день, было создано дарить удовольствие. Значит, при каждом удобном случае влюблённых следовало потешить и обласкать. Обустраивая спальню Лавинии, Рашель спросила, не сделать ли заодно в кровати автоматическую мойку и туалетное отверстие. Лавиния страшно вытаращила глаза и умоляла не лишать её хотя бы маленькой радости превращать свои нужды в удовольствие от ухода и целое представление. «Как скажешь», — согласилась тогда Рашель, не привыкшая к новым странностям детей. Ныне же эти странности стали необходимой частью их жизни, знаком такого глубочайшего доверия, какого не было ни в одной знакомой семье. И Рашель это нравилось — ведь её любовь наконец-то нашла выход. В словах, делах и готовке нечеловечески сильное чувство просто не помещалось. Приговаривая вполголоса что-то бессмысленное и ласковое, Рашель неторопливо поглаживала Лавинию по разгорячённому лону. То ласкала набухший клитор, то раздвигала нежные лепестки малых губ и чуть толкалась пальцами в раскрывшуюся вагину. Словно отвечая, Лавиния вздрагивала и вскрикивала на каждое движение, живот её опасно колыхался в покрывале. Такая большая, такая горячая — и нежная, точно домашний цветочек. Теперь Рашель не понимала, как могла ненавидеть Лавинию. Ей понадобилось немного времени, чтобы полюбить суккуба, как родную. Оказывается, иметь дочку очень приятно, даже если вы ведёте себя друг с другом подобно любовницам. Однако и здесь имелся нюанс — у Лавинии не возникало желания расцеловать Рашель или облизать её кунну. И Рашель не хотела, чтобы невестка это делала. Лавиния, как ребёнок, лишь наслаждалась — а ответные касания получались совсем невинными. Для секса у суккуба имелись Эбнер и Рик. А Рашель — это старшая, мама. Даже знакомым демонам Рашель не сумела бы объяснить прелести странных отношений, где матери не стыдно ласкать сына и невестку. Но как бы демоница к этому ни относилась, ей нравилось ухаживать за детьми, баловать их до безобразия, в том числе и ласками, далёкими от материнских. Именно об этом она мечтала, встретив Эбнера — беззастенчиво дарить ласку любимому существу. Но Эбнер, когда они познакомились, был пятилетним, самостоятельным существом — такого не заласкаешь. Потом это изменилось. Конечно, тогда были другие ласки, не интимные. Но когда Эбнер стал взрослым, добавились и они — так же естественно, как естественно он вырос. Для них обоих тут не имелось ничего общего с сексом. Секс — это всегда взаимность интимных прикосновений, не говоря о большем. К счастью, забор вокруг дома стоял высокий, и богобоязненный сосед точно бы не донёс на вопиющий разврат их уклада в человеческую церковь. Массы жира на внутренних сторонах бёдер Лавинии, глубокие складки между этими массами и её лоном заблестели от пота — так ей было хорошо. Она уже не стеснялась вскрикивать и оставлять когтями глубокие затяжки на простыне. — Ой, какой у нас голос прорезался, — в ответ на очередной визг усмехнулась Рашель, но Лавиния, утонувшая в своих ощущениях, её не слышала. Зато Лавинию слышал весь дом — во время занятий любовью она так счастливо вопила, что остальные члены семьи с трудом могли сосредоточиться на своих делах. Замечаний не делали — пусть расслабляется в своё удовольствие. Если Лавинии хорошо — то и остальным тоже. Дыхание Лавинии становилось всё труднее, она чуть не задыхалась от наслаждения — до разрядки оставалось немного. Превозмогая ломоту в уставших запястьях, Рашель сделала свои касания грубее и небрежнее — оставить Лавинию без оргазма значило испортить день и ей, и всей семье. Но только Рашель наклонилась поцеловать Лавинию в расслабившееся устье вагины, совсем близко раздалось чужое напряжённое пыхтение. Эбнер, всё ещё сонный и растрёпанный, стоял в дверях, держась одной рукой за косяк, и с невозмутимым удовольствием наблюдал за слившимися в объятиях адскими существами. Лишив себя возможности заниматься сексом с возлюбленной, он обрёл счастье смотреть, как Лавинию ласкают другие. Его даже не смущало, когда это делала Рашель — а вот демоницу неизменно сбивала с толку его безмятежная улыбка, прятавшаяся в уголках пухлых губ. Вот и сейчас Рашель, проморгавшись, вздрогнула и воскликнула в весёлом недоумении: — Эби! Ты бы хоть стучался! Лавиния подкрепила её слова недовольным рыком, но Эбнер лишь улыбнулся. — А зачем вам от меня закрываться? — пожал он плечами и опёрся на трость обеими руками, любопытно склонившись. — Я же у вас всё видел! Будь дверь обычной, фигура Эбнера, тучная, со свисающим почти до пола, раздвоенным книзу животом, смотрелась бы гораздо эффектнее — за годы помощи сыну в ведении эротического блога Рашель научилась разбираться в хороших ракурсах. — Потому что я хочу уединиться с твоей мамой! — сурово выпалила Лавиния и сжала кулаки, длинные чёрные когти её впились в мягкие ладони. — А если женщина уединяется, ей это очень нужно, — мягко напомнила Рашель и погладила Лавинию по большим половым губам, толстым и мягким, успокаивая. Суккуб всё равно продолжала громко сопеть — рассердилась. Эбнер со вздохом кивнул и помялся на пороге, осторожно перенося вес с ноги на ногу. Уходить он явно не собирался — ждал продолжения спектакля. И возмущения, искажавшего покрасневшее лицо Лавинии, не замечал. — Мне всё равно интересно, — задумчиво обратился он к возлюбленной, но Рашель услышала в его голосе прыжки игривых чертей, — почему ты никогда так не стонешь из-за меня? Рашель закатила глаза — человеческие мальчики и вправду умом не блещут — а вот Лавиния не выдержала и рявкнула: — Эбнер! Я только собиралась кончить! От этого крика даже спокойная Рашель вздрогнула, а Эбнер сжался и втянул голову в пухлые плечи — однако с его размерами этот способ казаться меньше не работал. Обе демоницы не удержались от улыбок, видя, как парень неуклюже повёл тростью вокруг себя, желая трусливо попятиться. — Нет уж, Эби, — остановила его Рашель, и, потрепав Лавинию на прощание, слезла с кровати. — Твоя очередь её ласкать. Давай, извиняйся.