Дом земных наслаждений

— Эби, — услышав голос Рика, Эбнер недовольно заворчал и закрыл глаза ладонью. После бананового коктейля, да ещё под тёплым боком Лавинии, он успокоился, задремал, даже сны видел какие-то — и вот, опять надо вставать. — Сейчас завтракать будем, — не увидев нужной реакции, Рик прибежал к аргументу помощнее и потрепал Эбнера по руке. Похоже, для этого он склонился, раз колючие пряди щекотнули плечо. Тогда Эбнер со страдальческим ворчанием разлепил веки и посмотрел на возлюбленного, недовольно прищурясь. Улыбающееся, широкое и круглое лицо Рика в обрамлении зелёного облачка волос, немного расплывалось — Эбнер попытался сфокусироваться, но в следующее мгновение Рик аккуратно надел ему очки. — Мой сладкий. — Рик ущипнул его за кончик носа, потряс пухлые щёки, заставляя окончательно проснуться. Как обычно, делал вид, будто не замечает неприятных гримас — привык, что Эбнер капризничает по мелочам, и не журил его. Эбнер восхищался его добродушием, казалось, безграничным, и упрекал себя за чёрствость. Вот и сейчас стряхнул с лица угрюмое выражение и протянул Рику руки. Все неудачные потуги облегчиться, после которых в анусе так и не прошло болезненно-жгучее ощущение, а в животе застрял пузырь воздуха, заставляли Эбнера с содроганием думать о следующих усилиях. Остаться в постели на весь день — вот чего ему хотелось бы. Вставать, умываться, садиться в кресло — всё казалось так утомительно… Пусть даже умывальник находился в этой же комнате, а кресло Рик услужливо подкатил поближе к кровати. В хорошие дни Эбнер с достоинством носил свой вес, с трудом, но хозяйничал по дому, гулял в саду и даже ездил в гости. Но если в телесные ощущения прокрадывалось хоть что-то неприятное, уходил в свою комнату и предпочитал лишний раз не шевелиться. А в том немногом, что мог делать сам — вставать, садиться, даже поворачиваться в постели — помогали Рик и мама. Но как бы Эбнер ни любил себя жалеть, он и в плохие дни старался превозмогать дискомфорт, двигаться понемногу. Если залечь в кровать, кровь застоится, вылезет куча болячек — Эбнер заметил это по знакомым моделям с форума для любителей толстых. Некоторые уже в двести пятьдесят объявляли себя неподвижными. Эбнер по сравнению с ними ещё держался в хорошей форме. К счастью, рядом была Лавиния с её целительной силой. Вот только лечить запоры она не умела. Прежде чем сесть, Эбнер оглянулся на возлюбленную. Сытая и спокойная, Лавиния вовсю посапывала. Трубку она давно выплюнула, и немного коктейля вытекло ей на грудь. Однако с обязанностью умываться суккуба никто не донимал — ей самой грязь не вредила, а остальные, перед тем, как её обнять, убирали пятна от еды влажными салфетками уже на автомате. — А, я её сейчас вытру, — проследив за встревоженным взглядом Эбнера, спохватился Рик, но рук, сжатых на пухлых запястьях возлюбленного, не разжал. Эбнер уже настроился сесть, и отвлекаться в такие моменты терпеть не мог. — Не надо, — шепнул он, болезненно сдвинув брови. — Она наплакалась, накричалась, вон теперь как сладко спит. Взглянув на любимую, Эбнер ощутил укол совести — будто Лавиния не ругала его только что. Спящая, суккуб снова сделалась безмятежной и милой — и вправду уже посапывала. Вполсилы она ничего не делала, а перебранки… Что же, для неё они тоже оказывались развлечением. Разбудить суккуба разговорами парни не боялись — Лавиния, наоборот, любила засыпать, когда рядом кто-то бормочет. Лавиния лежала посередине кровати, и Эбнеру, зажатому между ней и поручнем, пришлось приподниматься очень-очень аккуратно — массивный валик жира на боку возлюбленной наваливался на него, подобно ватному одеялу. Из таких объятий не очень-то легко выскользнешь, даже если захочешь. Эбнер хотя бы оторвал спину от влажной подушки, ухватившись за поручень, пока Рик тянул его за другую руку. — Вот молодец, — Рик усадил его, и Эбнер в мыслях поблагодарил парня, что тот не делал резких движений. Как бы Эбнер ни загонял недовольство подальше, что-то в выражении его лица, похоже, красноречиво советовало быть осторожнее. Рик встал на колени подле кровати, дожидаясь, пока Эбнер переведёт дух. Неприкрытое обожание сияло в небольших тёмных глазах — паренёк взволнованно следил за каждым тяжёлым вздохом, за тем, как вздымаются и дрожат пышная грудь и верх живота Эбнера, как он ловит воздух открытым ртом, весь мокрый и раскрасневшийся. В дни, когда Рик уходил на работу, парни не позволяли себе сколько времени проводить вместе и растягивать каждый момент, словно сыр в разломленном сэндвиче. Рик уходил утром — Эбнер в это время смотрел десятый сон и мог лишь почувствовать, как возлюбленный целует его в щёку на прощание. Возвращался Рик поздно вечером, нагруженный пакетами с непроданной едой, выжатый и притихший. Конечно, у него никаких сил на любовь не оставалось. Эбнер в знак поддержки переодевал его и баюкал — с такими формами немногое получалось сделать для чужой радости. От осознания, что им любуются даже в столь несчастном виде, Эбнеру стало немного легче. Он заложил за уши влажноватые волосы и сам спустил ноги с кровати, пухлые ступни прилипли к гладкому паркету. Парень не отказался бы, чтобы его обтёрли и умыли прямо в кровати — иногда мама и Рик позволяли понежиться. Но он уже сел, и просить о баловстве было неловко. — Очень странно, что тебе не облегчиться, — заметил Рик себе под нос, и его маленькие худые руки бережно огладили свисающий через край кровати живот Эбнера, — ты же столько ходил, поел хорошо… Рик очень редко сдерживался, когда дело доходило до ласки. Эбнер привык, что его и Лавинию постоянно тискают, шлёпают и колышат, словно резиновый антистресс — но сейчас возлюбленный не лез, чувствовал его настроение. Вернее, всякое отсутствие настроения. — Ага, от кровати до холодильника, — немного поёрзав, не удержался Эбнер от печального ворчания, смерил усталым взглядом перекатывавшийся за колени живот и лохматую макушку Рика, глядевшего с преданным обожанием. — Да и что я поел? Так, по мелочи… Теперь меня ещё и от коктейля раздует. Ой… Эбнеру показалось, что звук, приглушённый расплывшимися по кровати ягодицами, слышал только он сам — но Рик в это же мгновение прямо осветился. — Знаю я твоё «по мелочи»! — фыркнул он весело и ткнул Эбнера в живот, словно собираясь вытолкнуть из него лишний воздух. — Раз ты пукаешь, значит, и облегчишься хорошо! — Ты знаешь, это не всегда так работает, — вздохнул Эбнер, всё ещё настроенный не столь позитивно. — Иногда мне нужно просто распукаться. Помнишь, я приготовил рис с морковью и луком? — он недовольно дёрнул ногой, ощутив прикосновение тонких шершавых пальцев к ступням. — Я же его потом больше не ел! Мало того, что рис сам по себе запирает, а ещё с этой жирной зажаркой… Эбнер с унылым видом огладил колоссальное чрево, осторожно вминая пальцы в податливую массу, будто собирался выжать из себя лишний воздух, нерешительно потужился — увы, чувство перегруженности внутри и внизу не исчезало. Не помог молочный коктейль, а прилагать усилия и облегчаться самому парню ой как не хотелось… — Да я помню, ты весь вечер газы пускал и жаловался, как живот болит, — Рик чмокнул его в живот, ткнувшись носом в глубокую выемку пупка, и спросил буднично: — Надеть тебе носочки? Эбнер покачал головой. Летом и просто в тёплую погоду он носки не жаловал — без них жарко. Да и босиком ходить приятнее, особенно в саду, где трава щекотная, а земля мягкая, как ковёр. Вот зимой приходилось одеваться — чтобы пару месяцев безвылазно просидеть дома. Тёплую одежду на его размер просто не шили, руководствуясь обидным стереотипом, будто толстяки вроде тюленей — не мёрзнут. Эбнер мёрз, даже от сквозняков закладывало нос. Но он не расстраивался, понимая, что из-за потакания своим фетишам пропускает новогодние гуляния. Куда обиднее было любоваться заснеженным садом из окна. Стирая границу между лаской и помощью, Рик легонько помассировал пухлые пальцы Эбнера, аккуратно взял его за щиколотки, наплывавшие складками на ступни, надел удобные разношенные кроксы. Эбнер мог и сам обуваться, только наощупь — в какой бы позе не находился, своих ног всё равно не видел. Но Рик в выходные дни старался во всём лелеять любимого, позволял не напрягаться. Уже от этих маленьких нежностей на сердце Эбнера становилось теплее. Теперь предстояло пересесть на кресло. Вставать, разворачиваться, втискивать бока под подлокотники, осторожно ёрзать с мыслями, что мебель вот-вот развалится — Эбнер и забыл, что это такое. Рик ставил кресло «лицом» к кровати, как можно ближе — Эбнеру оставалось лишь ухватиться за подлокотники и плюхнуться животом на сиденье. А нужную позу принять потом — благо кресло было гораздо шире стандартного, даже по краям хватало места спокойно поворачиваться с боку на бок. Если Эбнер хотел сидеть прямо, ему подкладывали подушки. Мягкое ложе получалось, хоть вообще не вставай. Дождавшись, когда Эбнер примет в кресле любимое положение — расслабленно откинувшись на спинку и широко раздвинув ноги, Рик поставил его ступни на подножки. Это было даже удобнее, чем лежать — Эбнер протёр глаза и благодарно улыбнулся. Расплывшись в кресле, он не чувствовал тяжести живота, постоянно тянувшего вперёд — мягкий жировой фартук стекал на широкую крепкую панель, там, где у обычного кресла пустое пространство между сиденьем и полом. Наверное, мама на вырост купила такое просторное кресло — пятьдесят килограммов назад думал Эбнер, увидев этот диван на колёсах. Становиться больше трёхсот он не хотел, отчего слегка испугался. Но у Рашель и в мыслях не было его раскармливать. «Тебя просто накормить надо постараться», — ласково проворчала она, когда Эбнер поблагодарил её за покупку и озвучил свои опасения. Рашель всего лишь хотела, чтобы детям было удобно и просторно. *** — О, мальчики, вы уже проснулись, — голос матери и звон посуды донёсся к Эбнеру через шум воды. Всякий, кто заходил к Лавинии, мог не беспокоиться о чистоте — напротив кровати умывальник, вторая дверь открывалась в ванную. Эбнер предпочитал умывальник — он висел низко, позволяя совершить утреннее омовение сидя. Живот мешал дотянуться до крана, но если бы Эбнер стоял, вся эта обширная мягкая масса выплеснулась бы в раковину. Эбнер уже привык, что с его весом для самых простых действий, которые худые люди выполняют не задумываясь, нужно придумывать какие-то ухищрения, а то и изобретения. Лавинии, например, переворачиваться помогала система тросов и рельсов, крепившаяся к потолку над кроватью. — Как тут не проснёшься, когда твоя девушка уже с утра на тебя обиделась, — проворчал обложенный подушками Эбнер и запустил смоченное полотенце под подбородок, протёр под грузными складками груди. — Обиделась и спит как ни в чём ни бывало! — прибавил он с возмущением и встряхнул волосами. Эбнеру не хватало умыть лицо, чтобы почувствовать себя чистым — пот скапливался в самых неожиданных местах, от складок на загривке до жировой подушки, в которой тонул член. Дезодорант облегчения не приносил — от него только сильнее хотелось чесаться, чувствуя, как засохший пот разъедает кожу. Покупать лосьоны и кремы Эбнер сообразил задолго до встречи с Лавинией, когда весы показали сто сорок, а живот стал настоящим препятствием. К тому же, подписчикам нравилось смотреть на обмазанного маслом толстяка. — Что ж ты… — Рик, помогавший наводить порядок, больно дёрнул его расчёской за чуть влажные волосы, — ворчишь постоянно? Словно тебе восемьдесят четыре года! — Ай! — Эбнер схватился за волосы и чуть не зашипел в негодовании, оглянувшись на Рика. Тот поднял руки, мол, сдаюсь, и ушёл к двери — помочь Рашель закатить в спальню тележку с едой. Эбнеру было нелегко поднимать руки, чтобы причесаться — но раз уж Рик на него обиделся, придётся заканчивать утренний туалет самостоятельно. Увы, он мало что умел делать быстро — а хотелось поторопиться, больно уж обольстительный аромат источала тележка с едой. Даже пряный запах благовоний отступил на второй план. Рядом с умывальником висело небольшое зеркало — Эбнер видел в отражении свою покрасневшую сердитую физиономию и край серого живота Лавинии, из-под которого выглядывала маленькая когтистая ступня. Утренняя суета не смущала суккуба — Эбнер даже завидовал её крепкому сну. Может быть, Лавиния, проснувшись, забудет про обиду и помирится с ним? — Просто кто-то встал с левой ноги, — в зеркало заглянуло мамино лицо, обрамлённое блестящими алыми кудрями, улыбчивое и добродушное, и Эбнер надулся: — Очень легко изображать радость, когда у тебя запор! И скрестил руки на груди, полностью замыкаясь в себе. — Ну-ну, тише, — мама легонько потрепала его по плечам, ущипнула пухлые мочки, и перехватила у Эбнера расчёску. — Вы все голодные, вот и сердитесь, — мирно прибавила она и запустила расчёску в негустые волосы сына. У парня была не бог весть какая шевелюра, хоть и длинная, но он с детства любил, когда мама его причёсывала. В свои прикосновения Рашель вкладывала какую-то магию, точно — иначе Эбнер не мог объяснить тепло, разлившееся под кожей после этих слов. Утро действительно началось наперекосяк. У Эбнера с детства имелась привычка пускать спросонья газы — маленькое, но удовольствие. Когда к нему переехал Рик, он даже не попытался скрыть эту свою сторону — мол, что естественно, то не безобразно. Рик, на свой страх и риск решивший спать вместе, сначала рассердился и назвал его распущенным неряхой — но заметив, что Эбнер прекращать не собирается, смирился. Эбнер и сам понимал, в метеоризме нет ничего милого и хорошего — но тогда весил уже двести пятьдесят, сдерживаться стало труднее, а список блюд, после которых хотелось испортить воздух, становился всё длиннее. Парень уже не знал, то ли это возраст, то ли ещё один побочный эффект обжорства. — Всё будет в порядке, — негромко проворковала Рашель, догадавшись о его мыслях, и чмокнула Эбнера в макушку. Прежде чем завязать негустые рыжевато-каштановые волосы сына в привычный хвостик, она неторопливо помассировала ему голову и заплывшую жиром шею, нежно помяла переходившие во второй подбородок округлости за ушами. Эбнер знал, мама не восхищается его тучностью, и радовался, если на неё находил стих пощипать и потрогать. Он видел, маме не нравится, какой он медленный и ленивый — но чувствовал, Рашель доставляет искреннее удовольствие ухаживать за ним и ласкать в ситуациях, где другой человек и не подумал бы о нежности. Их безмолвное общение прервал нетерпеливый возглас Рика: — Давайте уже завтракать! Лавиния отозвалась согласным полустоном, и Эбнер тоже проглотил слюну. *** — Рашель, перестаньте! — тихую спальню огласил хохот Лавинии. — Щекотно же! Вдруг вы туда святую воду налили? Ой! Рашель лишь посмеивалась сквозь сжатые губы, прицеливаясь в Лавинию пульверизатором. Стоило воде с резким шипением брызнуть на серую кожу, суккуб закрывалась руками, взвизгивала и дрожала, как зайчик из желе. Демоница прекращать не собиралась — перебегала от одного угла кровати к другому, в шутку пшикала на Рика и Эбнера, наслаждавшихся зрелищем. Парни тоже не могли удержаться от улыбок — нечасто они видели спокойную Рашель в столь весёлом расположении духа, а Лавинию — такой смешной. Наконец, Рашель выдохнула, поставила пульверизатор на полку и вернулась к Лавинии с полотенцем. Крошечные капельки усеивали плечи, груди и живот суккуба, нетерпимо сверкая в солнечном свете. Лавиния недовольно щурилась, но вытереться руками не стремилась — то ли любовалась игрой света, то ли привычно ждала помощи. — Моя рассада любит холодный душ, — объяснила Рашель смеющимся голосом, нежно стирая полотенцем сияющие в каплях огоньки, — а ты всё равно, что мой цветочек. Самый красивый и сладкий, — тихо прибавила демоница, касаясь губами заострённого уха Лавинии. Парни всё услышали и сами зарделись, будто приятности предназначались им. Лавиния смущённо отвела глаза и слегка покраснела от удовольствия — но Рашель, закончив её вытирать, заметила беззлобно: — Тебя же по-другому не добудишься! — Мама, это как-то очень радикально, — возразил Эбнер, сидевший у изножья кровати, и с важным видом сложил руки на животе. Забавное представление заставило его сменить гнев на милость. Он так смеялся, даже газы пустил пару раз. Мелочь, но живот чуть сдулся и не отвечал болью на каждое движение — значит, и мир уже не представал в мрачных тонах. Лавиния строго на него поглядела: — В сказке братьев Гримм «Принц, который ничего не боялся», на героя вылили ушат воды с маленькими рыбками — вот это я понимаю будильник! Она осторожно улыбнулась своей шутке, но сразу поникла, заметив, какими снисходительными улыбками обменялись остальные. Окружающий мир Лавинию мало интересовал, и знания о нём черпала из книг. Память у суккуба оказалась прекрасная — на каждый случай находилась какая-нибудь цитата, ведь своего мнения о том, что находилось за забором, Лавиния составить не могла. — Я заметил, — возразил Эбнер, — когда так рано встаёшь, лучше вообще не ложиться обратно. А то просыпаешься поздно и собакой побитой. Лавиния обиженно сдвинула тонкие брови. — Тебе хорошо говорить, ты ходишь! А я всё время лежу, и эти подушки такие мягкие, что я сразу отключаюсь! — Ну вы ещё подеритесь, — тихо пробурчал Рик и покосился на тележку с едой. — Эби прав, — развела руками Рашель, словно разнимала спорящие стороны, тон её отдавал непривычной строгостью. — А ты, милая, вполне можешь найти себе развлечение по утрам. Рик, помоги с тарелками, я тоже есть хочу. И мне нужно вам кое-что показать, — подмигнула она и наклонилась к нижней полке тележки. Сюрпризом оказалась широкая доска полутораметровой длины на металлических складных ножках. Винтовые ножки Эбнер узнал сразу — такие были у мольберта, который стоял у Айзека на чердаке. Семья ангелочка-полукровки очень хотела, чтобы он научился рисовать, но искусство пришлось правильному и скучному Айзеку не по душе. В итоге мольберт использовался как столик, когда в гости приходили друзья — Эбнер и наполовину чертёнок Малахия. — Хорошие новости, малышня, — прокряхтела Рашель, с величайшей осторожностью опуская доску прямо на Лавинию, — у нас теперь есть столик… Рик, сидевший по другую сторону кровати, сообразил, чем помочь, и подхватил другой конец доски. Лавиния вся сжалась, со страхом и любопытством следя, как новый предмет ёрзает над её животом, а Эбнер усмехнулся: — Нашли-таки применение! Мама метнула на него сердитый взгляд из-под красных бровей — помолчал бы, раз не помощник. Когда металлические ножки упёрлись в матрас по обе стороны живота Лавинии, стало понятно, что это и вправду столик — вместительный и вполне удобный, суккубу оставалось место поёрзать и свободно вздохнуть. Лавиния осмотрела его с подозрением, погладила гладкую древесину и воскликнула: — Это гораздо лучше, чем когда вы ставили еду мне на живот! — Подожди, надо опробовать, какой он в деле, — улыбнулась Рашель и сняла с тележки пару тарелок. Здесь Эбнеру не составляло труда помочь — он подъехал к изголовью кровати, и, остановившись с правой стороны, подле мамы, принялся привычно подхватывать розетки, банки и блюда и составлять их на столик, пусть и с опаской. Как бы Рашель ни старалась создать рай себе и детям, их быт не наладился до конца — то и дело кто-нибудь попадал в нелепые и обидные ситуации, не справившись с приспособлениями, должными облегчить жизнь. Трапезы были отдельной головной болью. Лавиния не хотела есть одна, а завезти её кровать в столовую не позволяли узкие проёмы на кухне. Эбнеру, пока мама не купила чудесное кресло, приходилось сдвигать три стула вместе, чтобы сготовить еду или перекусить. Сошлись перенести все трапезы к Лавинии. Но и здесь возникла проблема — некуда поставить тарелки. Лавиния сама предлагала послужить столом — ведь живот у нее такой большой и обширный! Но мягкий округлый жир оказался не самой хорошей подставкой. Приспособились ставить еду у Лавинии в ногах — но что-нибудь да просыпалось, проливалось на кровать, Лавиния жаловалась, что крошки больно впиваются. А уж как мучались, пока не купили суккубу кровать и тусовались в тесной спальне Эбнера… Ремонт же не за один день делается. — Выглядит очень удобно, — заметил Рик, пожирая голодным взглядом столик, густо заставленный тарелками, не получилось бы втиснуть и солонку. Лавиния, чья грудь и голова возвышались над этим изобилием, походила на странное чёрное существо со знаменитого кадра «Унесённых призраками». — Как вы только всё это придумываете? — Лавиния с трудом удержалась, чтобы не запустить пальцы в громадное блюдо, с горой наполненное жареным беконом. — Я считаю, идеи витают в воздухе, — Рашель шлёпнула её по руке и опустилась на своё место, продавленный стул с левой стороны. — Да и Эби мне показывал, что ты складываешь в корзину на Амазоне. Лавиния застенчиво потупилась. Вскоре после знакомства Эбнер научил её пользоваться планшетом — пусть не скучает, пока он работает или возится на кухне. Лавиния к технике поначалу относилась настороженно — в то время как остальные демоны следили за развитием внешнего мира, суккубы имели о нём смутное понятие. Однако Лавиния была неправильным суккубом — быстро освоилась и полюбила сидеть в интернет-магазинах, точно обычная девчонка. Свою карточку Эбнер ей не доверял, но, проверяя личный кабинет, обнаруживал в виртуальной корзине множество всякой ерунды для дома — чайники, салфетки, подставки, милые коробочки неизвестно для чего…. Среди прочего Лавинии приглянулись подносы с ножками, которые можно ставить в кровать. Эбнер подумал, покупка полезная — если бы длина столика позволяла полностью закрыть живот Лавинии. Увы, сам парень ни за что бы не додумался, как претворить эту идею в жизнь — он разбирался только в компьютерах. — Мама, тебе надо было в строители идти, — восхитился Эбнер, сгребая на пустую тарелку всего понемногу, — или в инженеры. Ты бы стольким людям могла помочь! — Демоны не вольны противиться заданию, с которым Сатана посылает их на землю, — полные щёки Рашель зарумянились ещё гуще. — Когда ты задание выполнишь, то можешь делать, что душе угодно, никто тебя в аду не хватится, — на этих словах Лавиния утвердительно кивнула. — Но я как-то привыкла быть юристом. Пока не начала о вас заботиться, и не подумала бы, что такое смогу, — подняла она взгляд на свисавшую с высоких сводов раму с тросами над кроватью Лавинии. — Ладно, детки, налетайте. Для кого я старалась? Ей не пришлось повторять дважды — Лавиния и Эбнер и так уже истекали слюной. Разнообразие блюд впечатляло не меньше, чем в ресторане, куда местные семьи ездили по выходным завтракать. Хлопья, яичница с беконом, вафли, сосиски, запечённые бутерброды — только демону под силу столько приготовить!