Багровый ладан

И слышит лик бледный луны светлоокой

Во мраке плач детской души одинокой.

Но Ангела нет, о нём Ангел не знает,

Лишь дождь свои слезы в могилу роняет. Меж жесткими досками, в мраке печальном

Играет ребенок с ларцом музыкальным.

Мелодия с ветром по миру плывет,

Малютка-ребенок из гроба поет…

† Rammstein - Spieluhr

      Не растеряв серьёзности, Скарамучча без тени неловкости и замешательства окинул фигуру наведавшегося к ним хозяина дома, произнося слишком уж холодно:       — Я вам не мальчик, — тыкнув пальцем в сторону скованного цепями ребёнка, он тут же перешёл к делу, повышая тон: — что это?       — А разве ты не видишь? — зашагав вперёд, мужчина вздохнул, останавливаясь рядом с ним чуть ли не плечом к плечу. — Мне показалось, что ты и так всё понял, нет?       — Ох уж эта идиотская привычка говорить загадками, — Скарамучча раздражённо осмотрел пальцы, запачкавшиеся о нечто грязное на цепях, — и задавать вопросы на вопросы. Прямо сейчас я стою лицом к лицу с вашим секретом, а вы ждёте, что я пойму всё сам? Детали истории, причины; почему же вы, священник в прошлом, не изгнали из него эту мерзость. Очевидно нет, — он перевёл взгляд на хозяина дома, обжигая своей несгибаемостью и властностью, — именно вы расскажете мне всё, более не пытаясь ничего умалчивать, если вам действительно, — голос приобрёл более жёсткие и давящие нотки, — нужна моя помощь.       Кадзуха внимательно слушал и следил за ситуацией, выстукивая какую-то замысловатую мелодию носочком туфель.       — Какая твёрдая хватка, малыш, — ему грустно улыбнулись, нисколечко не сердясь; подойдя к скованному телу, мужчина уложил руку на взлохмаченную макушку, закусывая губу. — Эта история о бессилии и разочаровании чуть ли не всего моего рода: ей можно разве что вызвать жалость.       — С радостью вас пожалею, — усевшись на тут же заскрипевшую тумбочку, Скарамучча жестом попросил продолжить.       — Теперь я понимаю, как ты добр и учтив со мной, кто бы мог подумать, — Кадзуха сорвался на смешок, подходя к нему поближе; оперевшись о стену совсем рядышком, он расслабленно прикрыл глаза.       — Помолчи, — бывший Отец тут же цыкнул, бросая на демона особенно сощуренный взгляд.       — Я… Даже не знаю, с чего именно начать, — мужчина напоминал провинившегося ребёнка, скрупулёзно подбирающего оправдания, — всё это так… сложно.       — Можете начать с демона, занявшего тело этого мальчика, — Кадзуха внезапно вклинился, плавно направляя и выстраивая диалог, — очевидно, что он не так прост, как кажется. Весьма стар, злопамятен и упрям, — проигнорировав жалкое подобие мычания со стороны одержимого, он невозмутимо улыбнулся глазами: словно старший брат, готовящийся выслушивать отчитывания в сторону младшего.       — Стар? — посмотрев на Кадзуху с явным непониманием и подозрением, он подтвердил: — да, действительно. Он преследует отцовскую линию моей семьи уже несколько веков, так что да… Да, действительно стар.       Заинтересованно хмыкнув, Скарамучча внимательно слушал, взглядом так и говоря: «продолжай дальше, обойдёмся без пауз». О чём-то подобном он читал лишь в книгах, но никогда прежде ему не доводилось лицезреть это наяву.       — Наша семья никогда не была привязана к церкви, но именно на мне, дедушке и моём отце круг замкнулся. Я не знаю, почему, — он перевёл взгляд на одержимого, — он не отпускает нашу семью. Год за годом отец твердил мне, что на нас лежит проклятие за грехи кого-то из далёких-далёких «пра».       — Эго демона крайне хрупко, а бессмертная жизнь настолько скучна, что тяжело не впасть в крайности. Любопытно, — белоснежный, словно художник, добавлял в картину всё больше и больше мелких деталей, которые бы никто более не смог отобразить и озвучить, — и тяжело сказать наверняка, но он мог быть прав.       Скарамучча промолчал, укладывая слова Кадзухи в свой личный мысленный ящичек. Из таких вот маленьких фактов из раза в раза собиралось больше понимания… его.       — Я давно перестал искать причины, если говорить честно, — мужчина вздохнул, садясь на подобие мебели совсем рядом с гостями. — Всё, что я о нём знаю - рассказы отца и… отца отца. Многие знания перешли к ним из рукописей моих особенно далёких предков: и он всегда был в них, — взгляд на мгновение дёрнулся к демону, — кажется, с самого основания рода. И от предка к предку догадки и мысли о его мотивах менялись; попытки избавиться от него оборачивались лишь неудачей, а иногда и вовсе трагедией. И мы вновь замкнули этот круг уже своей историей.       Вернувшись к словам Кадзухи, он подытоживающе добавил:       — Ныне мне нет дела до его мотивов. Передо мной находится лишь один-единственный важный факт, — горько посмотрев на тело, он произнёс: — эта тварь в моём сыне. И вместе с ним в одном помещении священник… помимо меня.       Кадзуха тут же перевёл взгляд на Скарамуччу, дабы оказать возможно необходимую помощь хотя бы зрительным контактом.       — Почему вы не изгоняли его, имея опыт… аж в трёх поколениях? — Скарамучча поспешил спросить, игнорируя на себе взгляд двух алых солнышек.       — Почему же, — ему сухо усмехнулись, — изгоняли. Мой дед. Только спустя несколько десятков лет он вернулся.       — Так просто? — Скарамучча перевёл взгляд на Кадзуху, адресуя вопрос именно ему. — Это возможно?       — Возможно, — белоснежный тут же ответил, — они ведь не убили его. Лишь изгнали, оставляя чуть ли не позорное клеймо на лбу; вернули домой, лишив части силы на потеху сородичам, — лёгкая улыбка слышалась в голосе. Словно бы и он так усмехался между строк. — Простить такое, особенно демону, невероятно сложно.       — Наверное, по мою душу так и хочет метнуться орава, — Скарамучча несдержанно усмехнулся, наконец проявляя эмоции.       Он был хорош в своём деле; остр и красноречив в своих высмеивающих речах и прощаниях перед изгнанием, когда ситуация позволяла. Скольких, интересно, он задел и до чёртиков «обидел»; скольких сломал и втоптал в грязь? Ему хотелось знать, дабы насытить свои и так прекрасные дни ещё большим наслаждением. Агония и обида всякого демона гладила и льстила; вкус этих чувств был дурманяще сладок.       Глаза Кадзухи же, ранее не проявляющие никаких лишних эмоций, едва-заметно недовольно дрогнули, наливаясь тёмно-алым:       — Мм, да, несомненно, — он произнёс к удивлению спокойно, — уверен, ты с наслаждением отыгрался и оставил свой… морозный след на многих, — глаза вновь прикрылись, — только ничего и близко подобного тебя не ждёт, увы. Думаю, ты и сам догадаешься, почему.       Догадался. Частично. Варианта на ум пришло два: душа принадлежала уже не ему и… Кадзуха. Кадзуха, имеющий возможное влияние, вес и силу в смысле, который Скарамучча не мог нащупать и понять. Даже представить. Он путешествовал с самым настоящим ящиком Пандоры, который отчасти боялся открыть.       — Неважно, — бывший Отец поспешил холодно отмахнуться, переводя всё своё внимание уже на другое лицо, — вернёмся к делу. Обиженка занял тело вашего сына, но это ни коим образом не объясняет мне, почему вы в итоге решили запечатать его в теле, нежели изгнать вновь, что имело бы смысл. Или же, — он задумчиво нахмурился, ловя себя на мрачных мыслях, тут же их излагая: — в этом и кроится ваш замысел? Запереть очевидно сильного демона в физическом теле.       — Нет, — хозяин дома грубо прервал, впиваясь фантомными ногтями в самый последний слог, с явной сдержанностью позволяя Скарамучче договорить. — Я никогда не хотел его использовать, никогда, слышишь? Это…       — Хорошо, отбрасываем. Но вы вновь так очевидно проигнорировали мои слова, — голос Скарамуччи отдавал пробирающей строгостью, непрогибаемостью и жёсткостью. — Я задам вопрос прямо, — холодный прищур резал острее слов, — почему вы не изгнали его? Почему вам нужна моя помощь?              На губах Кадзухи вновь расплылась скромная, но полная сдержанного обожания улыбка.       Всякая мрачность и грубость лопнули, словно шарик под точным давлением острейшей иглы. Болезненный и распухший нарыв. Опустив голову, хозяин дома впился руками в волосы у самых висков, стремясь спрятать взгляд: ему было стыдно. Стыдно перед «мальчиком», что не отводил от него взгляд, посягая на самое позорное, самое страшное и болезненное:       — Я… — мужчина слышимо выдавливал из себя, отчаянно сдавливая волосы, — я… не могу. Не могу, понимаешь? Совсем. Никак, — он чуть ли не прикрывал лицо руками, — с-совершенно бессилен. Сколько бы я не пытался, он…       — Он? — Скарамучча оставался беспристрастным, не допуская и малейшей паузы.       — Не изгонялся и не… изгоняется, — послышалось более тихо, устало и разбито, — сколько бы я не старался. Он частично реагирует на молитвы, кресты, святую воду, но… совершенно не реагирует на экзорцизм.       Бровь Скарамуччи удивлённо приподнялась. Полученный ответ его совершенно не устроил, даже наоборот - вызвал лишь новую вереницу вопросов.       — Как это не реагирует? — с его губ неверяще сорвалось.       — Вы изгоняли демонов ранее? — Кадзуха внезапно вмешался, переключая всё внимание на себя.       — Я… Да, да изгонял, — мужчина ответил, — ещё при службе. Отец научил меня всему, что я знаю.       — И лишь с ним, — уже приоткрывшиеся алые глаза метнулись к заключённому, — у вас возникли проблемы?       Скарамучча не мог отделаться от чувства, что именно ради него Кадзуха и задавал все эти странные вопросы, сплетая множество ниточек воедино. Правда… в данный момент он не мог разглядеть ни одну из них.       Хриплое «мхм» послужило кратким, но вместе с тем содержательным ответом. И словно бы убедившись в чём-то лишь себе понятном, белоснежный подытоживающе подчеркнул:       — В момент, когда вы ушли из церкви по своим личным причинам. В момент ваших внутренних сомнений и терзаний; потерянности, — его голос звучал особенно глубоко, пробирающе, — он наведался к вам по уже старой традиции, насильно захватив тело вашего сына, которое вы в итоге так и не смогли спасти, — оттолкнувшись от стены, Кадзуха сделал пару изящных, особенно воздушных шагов в сторону заключённого в цепи ребёнка. — Начал с самого слабого и уязвимого звена. Очевидно, если бы я захотел напакостить и отомстить, я бы поступил точно так же. Всё же этот мальчик так сентиментально вам дорог; особенно слаб, — остановившись чуть ли не лицом к лицу к одержимому, он улыбчиво сощурился, вкрадчиво острым взглядом скользя по каждому сантиметру частично покрытого тканью лица. Радужки пугающе запульсировали, фантомно срывая слои мешающей разглядеть истинное обличие демона кожи.       Хозяин дома молчал, сопровождая каждый шаг своего необычайно осведомлённого белоснежного гостя особенно мрачным взглядом. Образ Кадзухи вызывал у него много вопросов, и Скарамучча прекрасно понимал, почему; разделял почти каждый из них.       — Демоны понимают концепцию привязанности, симпатии, и, — Кадзуха продолжал, — даже такой сложной и красивой любви, но…       Заметив, как неестественно крепко и грубо губы мальчика поджались, он отвёл взгляд, резко оборачиваясь. Уже нежно-алые радужки одаривали своим учтивым и мягким вниманием двух помрачневших священнослужителей.       — …Не всегда могут её прочувствовать. Лишь дёргать за неё, подобно ниточке. Вы - лишь часть игры, лишённой всякого смысла, — вздохнув, демон не спешил отходить, — и он умело захватил то, что вы больше всего боитесь потерять.       — Ты констатируешь очевидное, — сложив руки на груди, Скарамучча хмуро произнёс. Тем не менее никто бы не выслушал Кадзуху так же внимательно, как он.       Они так понимающе не обращались к другу другу по именам, дабы не оставлять о себе даже малейших зацепок и крючков.       — Так ли ты в этом уверен? — улыбчивый вопрос белоснежного так и вынуждал хмуриться сильнее. — Буду рад, если ты обратишь внимание на всё то, что я так старательно, аккуратно и трепетно вкладываю в твои нежные ладони между строк. А сейчас, — привычная улыбка расплылась на губах, — исполни свою роль, лебедь. Он ответил на все твои вопросы: сознался в том, в чём более не признался бы никому. Его судьба всецело в твоих руках, и нет, — он поспешил уточнить, делая пару показательных шагов в сторону, поднимая взгляд, — я не давлю. Это лишь печальный факт, как и то…       Скарамучча тут же навострил всё своё внимание вновь, неосознанно задерживая дыхание.       — …Что этот мальчик уже как несколько месяцев мёртв.

Взгляд тёмно-синих глаз дрогнул, лишаясь всякой грозности; любого намёка на холод.

      — Как, — неверящий голос отца тут же заставил Скарамуччу сжать губы в тонкую линию, — как это… мёртв? Либо ты отвратительный шутник, — мужчина терял самообладание, — либо же поганый лжец с не менее погаными мотивами. Этого быть не может, ты—       Веки Скарамуччи тут же потяжелели; сердце наливалось странного рода… раздражением. Ему не нравился тон, не нравилось обращение, не нравилось абсолютно всё, направленное в сторону его хоть и действительно раздражающего, но всё же уже породнившегося спутника.       — Он давно не дышит, — Кадзуха спокойно уточнил, смягчая голос; чужие эмоции нисколечко не поколебали его, — скажите, господин: как давно он не ел, не пил? Вы заботились о его теле? Может, сидящий в нём демон, заимевший над плотью контроль, отвергал еду, любое подобие заботы? Вы можете не отвечать мне вслух, ответьте себе и только; своему сердцу, — зашагав уже к Скарамучче, он произносил, не оборачиваясь. — Я не намерен давить на раны или играть на вашем горе.       Промолчав и проглотив любого рода комментарии, явные поверхностные сомнения, мужчина зажмурился, сжимая руки в кулаки. Его губы то и дело закусывались и поджимались; зубы сжимались и тёрлись друг о друга. Мёртвая тишина воцарилась в помещении вновь, но бегающие в уже окутанной скорбью голове мысли, казалось, были слышны абсолютно всем.

Скорбь объяла живущего мечтами о спасении отца; Кадзуха и Скарамучча лицезрели его ментальную смерть.

      Как итог: они остались со своими чувствами совершенно одни, так ещё и с проблемой, которая приобрела новый окрас. Превратились чуть ли не в такой же ветхий декор на фоне, как и все эти дурацкие табуретки и тумбочки.       — К чему мне тратить время на изгнание демона из уже и так мёртвого тела? — Скарамучча бросил честно и прямо, переводя взгляд на уже гладящие его своим вниманием алые солнышки; он понимал, что хозяин дома более их совершенно не слушает, — особенно когда он заперт в нём, как в саркофаге. Жалкий и беззащитный. Самый лучший исход для будущих поколений.       — Потому что он заслуживает упокоения, где твоя эмпатия? — Кадзуха приподнял бровь, словно бы демонстрируя, что говорит он о самом что ни на есть очевидном. — Этот малыш заслуживает большего за все свои страдания и лишения.       — Но это необходимая жертва, подумай сам. Одна жизнь в обмен на множество других в будущем. Изгнание вынудит колесо сделать ещё один оборот; абсолютно бессмысленно.       — Какая красивая метафора, — Кадзуха ласково прищурился, одаривая лебедя неозвученной, но видимой похвалой; взгляд гладил на манер нежнейшего пёрышка. — С одной стороны ты прав, холодная и трезвая логика, но что тебе нашёптывает сердце?       «Попросить у тебя совет», — внутренний голос тут же ответил, но его молниеносно отбросили, буквально отпнули.       — Всё, что я так не хочу слушать.       — Я подброшу ещё немного груза на чашу весов. На сторону именно твоего сердца, — подойдя поближе и наклонившись, белоснежный перешёл на самый страшный, самый бесчестный и грозный… шёпот. — Этот демон слаб, действительно жалок. Держится в этом мире из последних сил, и я так невовремя выбил из-под его ног последнюю опору. Один точный толчок, всего несколько складных слов, и ты надолго запрёшь его дома.       Прикрыв глаза, Скарамучча едва слышимо выдохнул, чувствуя, как сотни сладчайший мурашек окутали каждую клеточку тела. Как красиво, как складно он говорил; отвлечься, заткнуть и перебить белоснежного просто не представлялось возможным. Не хотелось.       — Как долго они смогут держать его здесь? Как долго этот домик сможет существовать, как и все эти люди? Будут ли у них ещё дети; будет ли продолжение рода? Уверен ли ты, что этого мальчика не найдут другие? Уверен, — уже лисья улыбка слышалась так близко, чёрт, так неловко близко, — ли, — опаляя холодную кожу ушка тёплым, сводящим с ума и разрывающим нутро дыханием, — ты?

Уже не был. Ни в чём. Совершенно и окончательно.

      — Ты видишь будущее, которого может и не быть, моя rara avis , — Кадзуха шептал, красиво выговаривая каждый слог; вышагивая по сердцу Скарамуччи кошачьей невесомой поступью. Мягкие губы коснулись уже порозовевшей и потеплевшей кожи, оставляя тягучий и томный поцелуй, окрашенный всеми оттенками этой отличительной белоснежной улыбки, — я оставлю тебя наедине со своими мыслями. И лишь заранее скажу, что любое твоё решение будет правильным, Скара. А теперь… подумай для меня, но вместе с тем сохрани присущую себе независимость.       Показательно отстранившись, Кадзуха забрал из рук спутника свечу, сдавливая тут же замельтешивший в страхе фитилёк подушечками пальцев. Огонь погас, как и сама свеча, окончательно утратившая свою форму в аккуратных бледных руках.       Проводив демона взглядом, Скарамучча пребывал в состоянии потерянности, неверия и неловкости. Что он только что сделал? Что между ними только что…       Опустив голову и вжавшись лицом в колени, он тяжело выдохнул, чувствуя, как всё тело трясло; волна чего-то невыразимо сладкого и дурманящего давила на каждую мышцу, вынуждая пальцы ног неловко поджаться. Он чувствовал себя раскалённой деталью, которую просто необходимо бросить в воду. Всегда чувствовал себя таковым рядом с ним, но сейчас… особенно остро, особенно ярко. Грудь распирало от невыраженных чувств, которые вот-вот грозились пробить её насквозь самым сердцем.

Как думать. Как ему, чёрт его подери, думать?

      Нет. Это неправильно. Скарамучча не имел права испытывать любое подобие чувств от него: демона в мужском обличии. Не имел права чувствовать, не имел права думать о нём, как о чём-то большем. Неправильно. Противоестественно. Грешно. Но…       …В глубине самого сердца он чувствовал, и чувствовал до невозможности сильно: пылко, страстно и самозабвенно. До дрожи, до отчаянной зависимости; до отдающего в самые кончики пальцев желания обладать и быть обладаемым. Нечто, что грозило сжечь его дотла.

К-а-д-з-у-х-а.

      Резко подняв голову, Скарамучча встал с места, забивая в гроб своих мыслей и чувств ещё один проржавевший гвоздь. Ненадолго, но он придержит крышку, надламываясь в столь необходимом сейчас «позже».       — Отойдите, — бывший Отец сухо произнёс, обращаюсь к хозяину дома, — желательно куда-нибудь в сторону, чтобы не отвлекать меня от дела. Хватит уже стоять истуканом. И ты, — он обратился к Кадзухе, не оборачиваясь, — принимай мой выбор, на который, я уверен, ты так рассчитывал.       Заинтересованно наклонив голову набок, белоснежный не произнёс и слова, принимаясь излюблено наблюдать. Особый окрас его эмоций так и говорил: он понимал, знал, чем всё закончится в итоге. Заглядывал в недалёкое будущее, следуя своей особой потусторонней проницательности. Мудрости.       Не став предупреждать, Скарамучча громко и показательно зачитал молитву, даже не зная, что Кадзуха, нисколечко не переживая, не спешил прикрывать уши (что мало бы ему помогло), даже двигаться с места. Часть его сути реагировала на определённо обронённые слова и фразы, отражаясь на моментами темнеющей коже, но… не более.

Молитва Скарамуччи не сработала ни на одного демона в этом несчастном грязном подвале.

      — Как я и думал, — Кадзуха прошептал, оставаясь на месте и не спеша вмешиваться. Его слова растворились в воздухе, оставшись непойманными.       Что Скарамучча, что хозяин дома стояли как вкопанные, хмурясь и мрачнея с каждой последующей секундой. По спине, на минуточку, бывшего Отца пробежался холодок. Непонимание, а после и раздражение сорвались в виде:       — И какого чёрта? Почему этот сброд не реагирует, Кадз—       — Шшш, осторожнее со… словами, — Кадзуха тут же перебил его, разбавляя преисполненную негативом атмосферу своим мелодичным и спокойным голосом, — я отвечу на твой вопрос чуть позже. Но я скажу кратко лишь для того, чтобы ты не злился и не изводился заранее: дело не в нём…       Алые глаза несдержанно блеснули от всей потешности ситуации. Иронично, но он находился в компании двух совершенно беззащитных священников, которые даже не догадывались о всей безнадёжности своего положения.

Благо, одного из этих самых священников он с наслаждением поймал в свои чёрные когтистые лапы.

      — …А в вас.       Почувствовав особенно острый укол злости, Скарамучча развернулся, впиваясь в, к удивлению, умиротворённые и плюшевые глаза, лишённые любого намёка на издёвку. Кадзуха знал, ждал именно этого. Иначе просто и быть не могло. Приложив к лицу ладонь, он глубоко вздохнул, хватая свои разбушевавшиеся чувства за самое горло. Так, чтобы хорошенько впиться в них ногтями, сжать, придушить…       Нет, речь не только о чувствах. В голове, заместо них, то и дело всплывала знакомая бледноватая шея. Ещё один тяжёлый вздох, грубая оплеуха с приказом самому себе: «успокойся».       — И как, насладился шоу? — вынудив лишние эмоции улечься, Скарамучча спросил холодно и спокойно, — понравилось наблюдать за двумя никчёмными презабавными людьми?

Его эго тут же зарычало, заметалось, задыхаясь в собственной желчи. У него не вышло, не получилось…

Но…

Среди всех священнослужителей «дома»… Он всегда был лучшим. Отец выделял его; отец изгонял демонов его руками.

Так и почему же… у него ничего не получилось?

      — Ты ошибаешься, — Кадзуха улыбнулся, выбивая своим ласковым и понимающим взглядом. Чёрт-чёрт-чёрт. Ногти Скарамуччи болезненно впились в кожу ладоней, — ни капли даже малейшего удовольствия.       — Ты ответишь на все мои вопросы позже, — бывший Отец бросил, спешно отводя взгляд. — Любопытно, какой именно ты ожидал исход, раз обо так всём прекрасно догадывался? Хах, что ж, — он ухмыльнулся, — тогда попробуй предугадать мой следующий шаг, белоснежный.       Кадзуха приподнял бровь с нескрываемым любопытством, растеряв всю свою невозмутимость. Его взгляд пылал неозвученным интересом.       — Ты сказал мне, что сделаешь для меня всё, что угодно, — Скарамучча продолжал, — не так ли?       — Так ли, — Кадзуха тут же поспешил подтвердить, вновь срываясь на улыбку, — сказал.       — Сделай доброе дело для меня, — Скарамучча остроумно передразнил, используя излюбленную фразу своего болтливого спутника, — убей его. Уверен, у тебя это не вызовет и малейших проблем, — он с вызовом прищурился, смакуя каждый оттенок уже явного замешательства, пробежавшего на извечно спокойном лице.

Он натравливал цербера на маленькую шавку, выстраивая уже своё собственное шоу.

      — Что ты… — хозяин дома поспешил переспросить, наконец превращаюсь в нечто большее, чем просто никчёмного молчаливого наблюдателя.       — Прелестно, — прикрыв глаза, Кадзуха ухмыльнулся, легко приводя свои чувства в порядок, — я действительно не ожидал, — сдвинувшись с места, он неспешно зашагал вперёд. — Знал бы ты, лебедь, — закатав рукава рубашки, демон с легчайшим изяществом выудил из воздуха нечто, издалека похожее на книгу, — какую нечестную в истине ведёшь игру.       Мужчина тут же слышимо выдохнул и нахмурился, тянясь то к крестику на груди, то к тяжёлому лому позади, но его руку грубо перехватил Скарамучча.       Забавно, но Кадзуха и ранее не стремился скрывать свою истинную суть, позволяя уж слишком смелые высказывания, но сейчас… всё свелось к уже очевидной чертовщине. Тёмно-синие глаза следили за каждой переменой в настроении абсолютно бесполезного сейчас балласта в виде горе-хозяина.       — Хм, — белоснежный задумчиво нахмурился, распахивая такую же белую и чистую на вид, как и он сам, книгу, принимаясь неспешно перелистывать страницы, — не настолько старый, но и молодым назвать нельзя…       Интересная обложка, покрытая золотым узором; белоснежные перья, сплетающиеся в странного рода ажур. Кровавые разводы, просачивающиеся между страниц, разбавленные аккуратным каллиграфическим почерком… Скарамучча потерялся, пытаясь рассмотреть, маломальски понять, что за загадочную рукопись Кадзуха достал. К чему вообще?       — Я вносил имена всех, кого встречал ранее, — демон задумчиво продолжал, бегая глазами по стерильно белой бумаге, — но ты…       Взмахнув уже потемневшей рукой, Кадзуха содрал с одержимого глазную повязку, лишённую всяких отметин, которые могли бы сделать её - ткань - для него неприкосновенной.       — Ранее мы не встречались, — улыбка расплылась на губах; белоснежный смотрел на уже объятое ужасом лицо, заглядывая за все мешающие плотские слои. И вместе с тем позволяя ему, такому же демону, хорошенько увидеть себя, — но по твоему взгляду я прекрасно вижу, что ты наслышан обо мне. Так интересно, что именно тебе рассказывали, какие истории и небылицы; кто…       Некогда нежные алые радужки Кадзухи беззвучно лопнули, заливаясь густым и холодным красным. Ядовитым и обгладывающим, растворяя ранее придающие естественную человечность зрачки. Два пугающих кровавых омута утягивали в себя всё внимание беззащитного демона, умудрившего вляпаться в переделку, на которую никогда не рассчитывал.       — Лебедь, будь так добр, — он не поворачивался, не отрывая взгляда от одержимого, — стяни кляп с его губ. Мне нужно задать один-единственный вопрос.       Излюблено нахмурившись, Скарамучча не посмел даже спорить, не дай боже что-либо отвечать, чувствуя, как неприятно воздух сгустился в помещении, разряжаясь и тяжелея.       — Прошу без мольбы и всего прочего, — Кадзуха уже скучающе обратился к собрату, отрывая взгляд и вновь обращаясь к книге, не сомневаясь, что обожаемый им лебедь точно исполнит его скромную просьбу, — твой исход очевиден и я не могу на него повлиять.       Сдёрнув с губ одержимого кляп, Скарамучча, допуская самую настоящую ошибку, роковую оплошность, бросил взгляд на Кадзуху, тут же теряя всякую спесь, холод, злость и… всё, абсолютно всё.       Тут же учуяв его внимание, белоснежный показательно перевёл взгляд, с большим удовольствием выстраивая особый зрительный контакт, моментально теряя к своему сородичу всякий интерес. Сглотнув, бывший Отец задержал дыхание болезненно сдавивших лёгких: он словно бы смотрел на само понимание тревоги, чистейшего исполинского ужаса, заключённого в хрупком человеческом теле, чувствуя, как всё его нутро сжалось в мельчайшую, жалкую и бессильную перед ним точку.       И, в противоречие, ядовито-красные глаза ему улыбнулись, как и ранее напоминающие ровную линию губы, разбавляясь тревожащей милостью, избирательностью. Особым чутким отношением.       — Спасибо, — Кадзуха поблагодарил, по-милому щурясь. Мгновение, и его взгляд вернулся к несчастному демону, что наконец лишился части своих оков. — Изгоняющий ритуал - не наш вариант; умерщвляющий - тем более: у меня нет времени на поиски всех твоих слабостей.       Подойдя поближе, почти вплотную, он тут же спросил, звонко захлопывая книгу:       — Скажи мне, — голос вновь звучал отстранённо, — как тебя зовут?       Крепко сжав губы, одержимый упрямо молчал, даже не догадываясь, каким терпеливым был его собеседник. Минута за минутой, затянувшаяся пытка под взглядом белого ворона, и он поспешил зажмурить глаза. Явное проявление неуважения, но вместе с тем очевидной слабости.       — Мда. Совсем как галка: крикливая и назойливая; агрессивная, но такая мелкая, — Кадзуха произнёс непривычно холодно, но взгляд оставался абсолютно спокойным, — слабая, трусливая. Смерть от уничтожения имени была бы гораздо милостивее, ты и сам прекрасно знаешь. Но я уважаю твой выбор.       Выпустив книгу из ладони одним изящным движением, позволяя ей раствориться в воздухе, белоснежный встряхнул рукой, безразлично прикрывая глаза. Секунда, и его уже чёрная кисть пробила маленькое и хрупкое на вид солнечное сплетение меж цепей, минуя всякий кожный покров бездыханного тела, не раня и не разрушая его. Уцепившись за нечто такое же мерзопакостно тёмное, Кадзуха одним крепким рывком потянул его на себя, не испытывая и толики трудностей; худощавая кисть с не менее костлявыми пальцами противилась его хватке, но в итоге не смогла сопротивляться долго.       — Ты выбираешь свои жалкие и лишённые всякого веса принципы, — вырвав демона из ребёнка, белоснежный поспешил уточнить, одним грубым рывком впечатывая огромных размеров тело в стену сбоку, еле-еле справившуюся со столь сильным ударом. Обхватив горло сородича увеличившейся в размерах когтистой кистью, Кадзуха повернул голову и заглянул в его уродливую оскалившуюся морду, не растеряв отчуждённости, — я понимаю.       Такая же - как и в их общем прошлом - огромная гадость. Метра два, нет, немного больше… как оно могло поместиться внутри маленького ребёнка, как оно вообще…? Скарамучча сбился с дыхания, ловя себя на не менее тревожной мысли: в истинной форме Кадзуха выглядит так же? Нет. Выбитый им из тела демон в церкви был другим: они, как и люди, отличались друг от друга в деталях «внешности». Каким тогда был Кадзуха? Как он выглядел в своей истинной форме? Этот вопрос точно не отпустит его до конца жизни.       Сжав запястье поверженного в шок мужчины крепче, он старался возобновить ровное дыхание, следя за каждым движением своего спутника, как одержимый.       — Порадуй меня напоследок, — уже пугающе холодная ухмылка расплылась на губах Кадзухи, глаза угрожающе запульсировали, словно стук маленьких прогнивших сердец, — побудь услужливым; попресмыкайся передо мной, ведь это часть твоей природы, — когти впились в горло крепче, вот-вот грозясь пробить его насквозь, — прогибаться под тем, кто сильнее, влиятельнее. Так и как же…       Сделав пару шагов назад, он вжал демона в пол, роняя на подобие колен, вынуждая чуть ли не разлечься перед собой в самой жалкой и беззащитной позе. Белоснежный властно улыбнулся, окончательно выбивая из колеи двух смотрящих на него людей всей развернувшейся картиной: хрупкий на вид юноша любовался демоном у носочек своих туфель, что едва смог у них уместиться.

Скарамучча учудил не шоу, а самую настоящую казнь.

      — …Тебя зовут?       — Л, — демон произнёс со слышимой трудностью, вжимаясь головой в грязный пол. Всё его тело тряслось, то и дело намереваясь сжаться; несколько пар рук обнимали себя на манер поверженного жучка, — Л-Лорейс.       — Лорейс, — Кадзуха произнёс, по-лисьи прищуриваясь, одаривая демона взглядом сверху-вниз, — ты славно мне угодил. Благодарю.       Уложив ногу на голову прямо меж смолистых рогов тут же сжавшегося сильнее демона, даже не смеющего сопротивляться, он надавил на принявшуюся похрустывать кожу самым каблуком, лишаясь былого задора и азарта. Блеклое безразличие сменило собой всякие пёстрые краски, и лишь тёмно-алое пламя, окутавшее его ноги и обувь, разбавляло пугающе-мрачный образ, голодно вгрызаясь в чужую тут же вспыхнувшую плоть. Яркий свет залил помещение; грызущий адский жар прошёлся по щекам что Скарамуччи, что хозяина дома: оба боялись даже пошелохнуться.       — Прощай, Лорейс, — вдавливая демона в пол всё сильнее и сильнее, плавно обращая его тело в бледный прах, прожигая собой, он продолжал: — Зацикленная долгие годы тропа всё же обернулась для тебя тупиком. Демоны в сути своей так несчастны и…       Столкнувшись подошвой с полом, он осмотрел результаты своих «трудов», вздыхая уже тоскливо и сочувствующе; пламя мрачнело и неспешно затухало, падая с тёмной глянцевой поверхности обуви:       — …Неисправимы.       Под подошвой осталась лишь пустота, абсолютное ничего, обглоданное его силой; лишь жар и мерзкий сернистый аромат служили маленькими напоминаниями о существовании некогда сильного и мучающего людей столетиями… Лорейса.       — И как же это прискорбно, — последовал вздох; уже обычные пальцы прошлись по растрепавшимся белоснежным локонам.       Покачав головой и пройдясь по всё ещё похрустывающему на полу праху, Кадзуха призвал уже знакомую для Скарамуччи книгу из воздуха вместе с таким же белоснежным пером, пряча всякие эмоции. Собрав тёмно-вязкую жижу с руки, которой он некогда держал своего горе-собрата, и смазав ей кончик пера, белоснежный притянул плавно парящую в воздухе книгу к себе одним движением указательного пальца.       Отпустив перо и вынудив его запарить точно также рядышком, он отряхнул руки, бережно осматривая каждую подушечку, каждый сантиметр кожи. Убедившись в их полнейшей чистоте, демон взял книгу в руки, аккуратно вписывая в неё новое имя.       Закончив свой маленький ритуал, он перевёл взгляд на шокированного Скарамуччу, произнося уже улыбчиво и нежно:       — Как я и сказал, — глаза зарастали уже знакомой алой пеленой; зрачки перетекли в самый центр, словно маленькие небесные тела на закатном небе, — для тебя всё, что угодно. Наше маленькое правило. Аксиома.       Книга захлопнулась так же громко, как и в первый раз, исчезая из виду. А Скарамучча… осматривал всё ещё мельтешащий по полу прах, больше напоминавший колючую пыль.       — Не смей в этом сомневаться, мой маленький чёрный лебедь.

Его шоу подошло к концу.

      Окинув несчастное тело ребёнка уже человечным взглядом, поджимая губы, Кадзуха опечалено продолжил, обращаясь к тому, кому всё-таки смог помочь:       — Пожалуйста, похороните этого мальчика достойно.