Багровый ладан

Первый снег могилу прикрыл,

Мягко ребенка он в ней разбудил.

Холодная зимняя ночь вдруг пришла,

И сердце малютки очнулось от сна. Но только лишь холод к нему прилетел,

Шкатулочку с музыкой он рассмотрел.

Мелодия с ветром по миру плывет,

Малютка-ребенок из гроба поет…

«Всадник, гоп-гоп!», — в небесах раздается.

† Rammstein - Spieluhr

      — К рассвету вы должны уйти, — проводивший их до комнаты хозяин дома сухо бросил, тут же закрывая за собой дверь.       — Хам, — Скарамучча недовольно насупился.       Мрак, от которого он неиронично сбежал в подвал, вновь неприятно давил на веки. Ещё и свечу - единственный свет его грешной жизни - нагло украли.       — Вовсе нет, — Кадзуха поспешил осторожно вклиниться, — не каждый человек готов терпеть дома компанию демона, ммм, если только не брать в расчёт тебя, — услышав показательно усталый вздох, он кратко усмехнулся, продолжая: — Он позволил нам остаться до утра, Скара, и это весьма благосклонно.       — К этому всему можно было ещё добавить кратенькое «спасибо».       — Лебедь, за тебя говорит твоё эго.       Вздохнув не менее показательно вновь, Скарамучча плюхнулся на кровать, принимаясь устало оглаживать веки. Сон всё произошедшее точно отбило; накопившиеся за вечер и ночь вопросы выстроились в нетерпеливый ряд.       — Да-да, — он закатил глаза, начиная по-хорошему бубнить, — давай лучше сразу к делу, я никогда в жизни тебя не переспорю. Заняться мне нечем.       — Пока я не начну отвечать на вопросы и рассказывать - действительно нечем. Хотя, в углу лежат прекрасные детские игрушк—       — Кадзуха.       Алые радужки дрогнули; зрачки неестественно дёрнулись, как и едва заметно почерневшие кончики пальцев. Благо, полуночный мрак спрятал от Скарамуччи все обличённые секреты. Реакцию.       — Прости, так тяжело устоять, — голос Кадзухи звучал до абсурдности плюшево, — когда ты так мило бесишься. Мм, к делу, значит, — проведя рукой по воздуху царапающим движением, демон вынудил ранее лишь частично приоткрытые ставни распахнуться. Свет луны тут же мягко залил помещение. — Как скажешь. Только перед началом я хочу спросить: выстроилось ли в твоей голове хоть маломальское понимание? Что здесь произошло? — на лице мелькнул любопытный прищур. — В чём вы так схожи?       — Обойдёшься, — Скарамучча одарил спутника прохладной ухмылкой, подпирая щёку ладонью. — Ты знал заранее, что я не справлюсь, Зузу, я далеко не дурак. Вперёд, у нас ещё достаточно времени, — он ответно прищурился, — и думать ради тебя сейчас я уж точно не буду, выполняй своё обещание.       Явно удивившись новому насмешливому прозвищу, Кадзуха мягко нахмурился, теряя всякую пылкую уверенность. Краткий вздох, и он уселся рядышком со Скарамуччей, выуживая уже знакомую свечу непонятно откуда.       — Самую важную тему для обсуждения я отодвину в самый конец, если ты позволишь мне сию наглость.       — Ради бога.       — Хах, — белоснежный усмехнулся, принимаясь выпрямлять тут же запротивившуюся его сути поалевшую свечу, — знал бы ты, как особенно иронично это звучит от тебя именно сейчас.       — Узнаю, — Скарамучча ответил не менее кратко, сохраняя некую отчуждённость. Глаза же внимательно следили за чужими изящными руками.       Забавно, но в какие бы игры они не играли, как бы один не хамил другому - между ними всегда сохранялась та отличительная тёплая и полная взаимоуважения связь.       — Видишь ли, — Кадзуха начал свой рассказ, поворачивая голову к уже слушающему его собеседнику, — история этой семьи действительно сложна и многогранна, но… она не имеет никакого отношения к тому, что я так хочу рассказать и приоткрыть.       Скарамучча приподнял одну бровь, задавая немой вопрос: «так и ради чего тогда это всё было?», сохраняя общую сдержанность.       — Мир таит в себе десятки тысяч таких же, — коснувшись фитиля свечи самым ноготком, Кадзуха зажёг её, заливая их лица мягким светом, — грехи и ошибки одного безымянного человека в прошлом привели к закономерной цепной реакции, которую ты и лицезрел. Глупо? Да. Бессмысленно? Особенно. Обиженка, как ты его назвал, — он позволил себе улыбку, — действительно терроризировал этот род столетиями. Тяжело описать то, как это вижу я, но весь дом, углы и доски, даже сердца этих людей были опутаны его демоническим влиянием. Мерзкий зловонный налёт, цепкие руки, проникнувшие в самые узкие щели. Как, — взгляд приобрёл особенно любопытные в эмоциях нотки: белоснежный усмехнулся глазами, — я в тебя.       Скарамучча тут же нахмурился, демонстрируя наигранное отвращение его словам. Демон понимающе хмыкнул и невозмутимо продолжил, учтиво не развивая неловкую тему дальше:       — Уйдя в веру они прекрасно защищались. Искренняя набожность его дедушки сотворила чудо, — окончательно выпрямив свечу, он передал её в родные Отцовские руки: Скарамучча тут же забрал её, — и они смогли на время изгнать его. Только вот вернувшись особенно озлобленным… Лорейс упёрся в стену, барьер, так хорошо тебе знакомый. Ни один демон не способен пробить внутреннюю силу и чистейшую искреннюю веру, даже если она сильнейшим образом искажена, переписана и… нет, — Кадзуха тут же себя прервал, покачав головой, — рано. Сильно рано. Не нагружай свою чудесную сонную голову этим сейчас…       Он ушёл в шёпот на последних своих особенно важных фразах, вынуждая голову Скарамуччи странным образом потяжелеть. Именно на последних словах мысли сбились в сумбурную кучу, предательски ускользая от его внимания.       Белоснежный же вскоре спокойно продолжил, с лаской во взгляде оглаживая на мгновение помутневшие синие радужки:       — И жили они себе спокойно, пока один из птенцов, известный тебе хозяин, не выпорхнул из гнезда. Погрузив ребёнка в веру насильно, как в средство защиты, ни отец, ни дедушка так и не поняли, что принуждением лишь надломали то, что должно было поселиться в сердце естественным образом, — Кадзуха вздохнул. — Ваши истории частично зеркальны, Скарамучча. Именно к этому я и веду.       — То, что мы бывшие священники… не делает нас схожими в чём-либо ещё, — лебедь тут же поспешил возразить, стараясь предугадать дальнейший уклон разговора. Но…       — Так ли ты в этом уверен? — Кадзуха поспешил сбить его уверенность. — Позволь мне немного пошатнуть всё то, что успело выстроиться в твоей голове мне во протест, — встав с кровати, демон накинул на плечи ранее висящий на стуле мертвым грузом пиджак.       Повернувшись к Скарамучче, он улыбчиво продолжил:       — Погрузившись в церковную жизнь не по своей воле, он с самого детства следовал указаниям своего отца; навязанной судьбе, — алые глаза заблестели. — Вся его жизнь сводилась к исполнению долга, защите семьи и рода. Религиозному пути, которому он никогда не хотел следовать, — улыбнувшись, демон отвернулся, плавно зашагав по комнате; помрачневшие синие радужки следили за ним на манер дикого кота, — но всё же последовал. Напоминает путь одного маленького чернопёрого птенчика, хм.       — Ладно, хорошо, мы похожи, — сложив руки на груди, Скарамучча со слышимом усилием признал, не давая белоснежному договорить: он вновь перешёл на язык своих виртуозно подобранных сравнений и прозвищ. — Ответь мне вот на что: как этому демону удалось завладеть телом ребёнка аж самого священника? Уверен, его крестили или, самый край, заставляли носить крестик. Я молчу про любые другие способы защиты.       Прокрутившись на низких каблуках туфель на все сто восемьдесят, Кадзуха одарил его своим нежным вниманием; пиджак изящнейшим образом прокрутился вместе с ним, не спадая с плеч:       — Как наивно, — уголок губ демона тут же потянулся вверх, — ты ведь и сам знаешь ответ, я уверен. Вся твоя церковная жизнь - один большой пример, чуть ли не идеальнейший слепок. Как часто к тебе притаскивали одержимых, среди которых были и твои прихожане? Те, кто не пропустили ни единой воскресной речи, те, кто ставили свечи за что бы то ни было: набожные, но не искренние. Возможно слабые, надломленные. Недостаточно просто верить, Скара. Важно то, что внутри: в душе и сердце, — подойдя поближе, Кадзуха заглянул в тёмно-синие радужки сверху-вниз, уже мрачно щурясь: — именно поэтому твой отец был так беззащитен передо мной. Пуст и глух. И всё же это… несколько тяжёлая тема, и нам ещё рано о ней говорить.       От упоминания отца мысли Скарамуччи тут же погрузились в тишину. Он застыл, совершенно игнорируя то, как уже расплавившийся алый воск закапал на кожу, чуть ли не моментально застывая.       — В любой скол легко забиться, я тебе говорил. Любой оберег можно убедить снять или уничтожить силой. И точно так же легко занять тело, лишённое любого намёка на свет. А в случае этого мальчика… любого намёка на долгое сопротивление, защиту. Он был слаб, — прикрыв глаза, Кадзуха вновь поддался слышимому сочувствию, — безумно слаб. Родился болезным, и совершенно закономерно…       Отстранившись, белоснежный сделал пару шагов назад, вышагивая по скрипучим доскам, словно по поверхности сцены, на коей выступал с речью персонально для него. Дёрнув кистью, он вынудил свечу изогнуться в противоположную от Скарамуччи сторону, заботливо побуждая всякий скопившийся жидкий воск капать прямиком на пол.       — …Что сбежавший из церкви и разочаровавшийся в вере отец не сможет его уберечь. И я допускаю, — белоснежный подпёр подбородок пальцами, — что завидев в малыше ту самую уязвимость, которую долгое время не удавалось выцепить, — прикрыв глаза, Кадзуха задумчиво нахмурился, — он надломал его. Тебе известно, что очень часто демоны завладевают телами наивных детей, приходя к ним в облике существ из сказок и легенд? Слой за слоем, кирпичик за кирпичиком… они разрушают их жизнь, обводя вокруг пальца подобно кукольнику; хитро, по-мрачному красиво, искушающе. Многие контракты заключаются из наивности и невежества, и нет добычи лакомее и доступнее, чем обделённый вниманием ребёнок… точно.       Щёлкнув пальцами, Кадзуха тут же дополнил, словно бы откапывая идеально подходящие сейчас слова:       — Небольшой пример персонально для тебя, мой милый лебедь. Твой рёбенок. Тот самый мальчик, с которым я легко породнился за слишком уж короткий срок, — он улыбнулся, замечая тень осознания на лице Скарамуччи; уже более отвлечённое сорвалось с губ более тихо: — Ах, я совсем забыл передать ему твои слова о наказании и розгах за всякие сомнительные желания…       Понуро промолчав, бывший Отец хмурился и думал, стараясь уложить в свой маленький мысленный чемоданчик то, что белоснежный не переставал ему подкидывать и подкидывать. Крепкость веры, беззащитность его отца, дети…       — Зачем селиться на какой-то богом забытой окраине, — Скарамучча уложил руку на лоб, стараясь сформулировать свои и так разрозненные мысли, — когда в стенах той же церкви они были бы в безопасности? Ему могли помочь другие священники, он мог бы… абсолютно всё выстроить иначе. Кадзуха, — голос потяжелел, — я не понимаю.       — Так легко говорить, не побывав в чужой шкуре. Так легко указывать другим на ошибки, игнорируя скрытые от глаз постороннего наблюдателя факторы. Отец Скарамучча, — голос Кадзухи приобрёл внезапные серьёзные нотки, голова склонилась вбок, — как долго Вы бы смогли продержаться в своей ненавистной роли, не сбежи Вы? Как долго, сколько лет? Это риторические вопросы. Примерьте на себя шкуру отчаянного в прошлом человека, что так вам удивительно в пору…       — Не называй меня так, — голос «Отца Скарамуччи» преисполнился апатией. Фантомные шрамы тут же начали зудить, — никогда. Пожалуйста.

«Я не хочу слышать это гадкое прозвище от тебя, пожалуйста»

      Сбившись, Кадзуха застыл, тут же лишаясь всякой мягкой строгости. Его образ рассказчика моментально разрушился, сменяясь чем-то настоящим и удивительно человечным.       — Прости, — он виновато произнёс.       Приложив пальцы к переносице, белоснежный болезненно нахмурился, принимаясь оглаживать её. Губы поджались, отображая всё его смятение и явное разочарование в себе.       — Я не подумал, мне… на мгновение не хватило эмпатии.       Подняв ладонь вверх, как бы попросив прекратить, Скарамучча тут же задал озвученный ранее вопрос вновь:       — Почему он не попросил помощи у кого-либо из хотя бы своей церкви?        Взгляд Кадзухи болезненно дрогнул: отстранённость и холодность очевидно уязвлённого Скарамуччи пробивала его на чувства. Ту самую эмпатию, коей он ненамеренно пренебрёг. Ладонь дёрнулась вперёд, так и тянясь в сторону поникшего юноши в сентиментальном желании коснуться, погладить, успокоить, но…       — Потому что его вера пошатнулась ещё до ухода из церкви, — не менее апатично прикрыв глаза, Кадзуха ответил, поджимая пальцы. — А Лорейс вселился в мальчика уже на тот момент. Я - живой пример того, что стены церкви не могут укрыть тех, кто изначально уязвим и падок на грех. Уверен, он пытался изгнать демона из сына самостоятельно, следуя «делу» их семьи, но…       — Не смог, — Скарамучча подытожил.       — Не смог. И не стал вмешивать других; не стал рисковать в принципе, — Кадзуха вздохнул, — так как отступников никто не жалует, особенно на высоких ступенях иерархии… Он сбежал вместе с семьёй, надеясь разрешить проблему самостоятельно. Думаю, сразу же, как мальчик проявил первые признаки одержимости.       Сердце Скарамуччи учащённо стучало, отдавая неприятной болью; пальцы покрылись тонким слоем липкого пота. Грудная клетка казалась неповоротливой и каменной, словно бы налившись свинцом. Он понял кое-что.       — Мой отец не участвовал в обрядах экзорцизма напрямую с того самого момента, как объявил меня своим наследником, — мрачная констатация заставила Кадзуху утвердительно кивнуть. Его взгляд, забавно, так и говорил, что всё это он и так прекрасно знал. — Я был его руками столько, сколько себя помню. Он научил меня всему; водил с собой повсюду, натаскивая, словно верного пса. Какая прелесть, — он ухмыльнулся, поднимая взгляд на Кадзуху, — ты вынуждаешь меня задумываться о том, о чём я бы никогда ранее даже не подумал. Хах, — эмоции наконец проявили себя, отдавая в самые кончики пальцев, которые хотелось до боли сжать, — и как же это раздражает. Как же я это ненавижу.

«То, что ты снова заставляешь меня чувствовать»

      Его отец избегал любого прямого участия в изгнании всяких демонов; занимал роль командующего наблюдателя во всяких обрядах. Под предлогом учёбы он сбрасывал в руки Скарамуччи всю самую сложную грязную работу. Жил лишь проповедями и воскресными речами, исповедями и частными консультациями, избегая того, что могло напрямую проявить то… что он давно перестал быть священником в истине. Лишился той самой веры, святости, о концепции которой и шла речь в их насыщенном разрозненном разговоре.       Вся его прошлая жизнь… чёртова шутка; лишь игра. А он так сильно верил, связывая всё своё бытие со службой. Наивный. Действительно безумно наивный.       — Продолжай. Что произошло уже здесь? Я жду, — Скарамучча вновь подмахнул рукой. Он трещал по швам.       — В доме нет почти никакой церковной атрибутики, если ты заметил, — Кадзуха тут же послушно продолжил, пряча всякие эмоции и чувства. — Почти. Когда-то она была здесь, в детской, а сейчас… пылится в подвале, что на сей день превратился в клетку. Раньше мальчика держали именно здесь.

Металлический замок и уже подкосившиеся ставни. Понятно. Его не держали, а запирали.

      — Ситуация окрашивалась всё более мрачными оттенками по нарастающей, — сорвав со свечи Скарамуччи пламя, вынуждая её погаснуть, он приютил его на кончике пальца, заставляя распалиться и разрастись. Подойдя к стене поближе, он осветил испещрённое царапинами настенное покрытие, хмурясь. — Изначально демон не хотел вредить телу ребёнка, надеясь растянуть удовольствие, но… всё, очевидно, пошло не по плану. Что у него, что у хозяина этого дома.       Скарамучча читал об одержимости. Много. И даже со всем багажом знаний ему было тяжело назвать себя мало-мальски разбирающимся в этом вопросе. Благо, перед ним сидела прекраснейшая энциклопедия.       — Разве само нахождение демона внутри не разрушает тело и душу?       — Ммм, — Кадзуха задумчиво протянул, — всё зависит от демона и случая. Не каждый способен испортить собой нечто настолько совершенное и продуманное, как человеческая душа. Не зря же мы так ради неё пресмыкаемся, а вот тело… да, — он обернулся к спутнику, заботливо поддерживая пламя, — ржавеет и изнашивается. Но Лорейс не планировал доводить его до такой степени, пока… между ним и отцом не возникли особенно ожесточённые распри. Только вообрази эту планку безумия, — привычная улыбка не спешила появляться на лице, что пробило Скарамуччу на искреннее беспокойство, — один пытался изгнать, избавиться от демона в сыне, а второй лишь играл, не осознавая до конца, в какую передрягу в итоге попал. Единожды вселившись в тело, иронично, он более не смог его покинуть, попадая на самый настоящий полигон испытаний и экспериментов отчаянного отца. Бывшего, падшего, но всё же опытного священника.       Кадзуха бросил взгляд на противоположную от него стену, без прямых слов указывая на обшарпанные пустоты, кои ранее ютили на себе кресты и иконы.       — Разочаровавшись в вере он не растерял понимания, как обращаться с демонами. На что давить, куда бить, дабы лишить их сил. Существуют вещи, способные ослабить любого, Скара; материи, бьющие по нашей сути безотказно. Даже я, — голос звучал сдержанно и отстранённо, — никогда не смогу коснуться без вреда себе освящённой воды, серебра, отлитого в виде креста на твоей груди. Этой символики.       Не став более указывать на детали окружения, белоснежный уселся на комод, лёгким перекатом руки вынуждая пламя соскользнуть с пальца прямиком в ладонь.       — Игры закончились. Дни Лорейса превратились в цикличный… ад, — он наконец позволил себе циничную полуулыбку, — попасть в руки отчаянного отца - высшей степени глупость. День за днём, месяц за месяцем… история ужесточалась. Уверен, в первое время отцу ребёнка удавалось заботиться о нём; поддерживать тело, поить и даже кормить. Иначе я действительно не знаю, как этот малыш протянул столько месяцев: ни один демон не может заменить собой базовые потребности человека.       Скарамучча внимательно слушал, вникая в каждое отступление, словно любознательный ребёнок.       — Из комнаты, которую Лорейс неистово громил, его перенесли в подвал, как мне показалось, более защищённый и удобный для изоляции. Его движения в первое время не сковывали, что вызывает вопросы, но благодаря этому мы насладились его милейшими каракулями. А потом…       — Потом? — Скарамучча проявлял всю свою нетерпеливость вновь, не позволяя Кадзухе замолкать.       — Потом всё пошло под откос, — белоснежный моментально ответил. — Каждому демону необходимо питаться, чтобы жить. Страдания, боль, скорбь… насилие - часть нашего «я», нуждающаяся в постоянной подпитке.       Подпитке… жить. В голове Скарамуччи закрутились ранее ржавые шестерёнки: это объясняло. Объясняло многое. Хоть Кадзуха и не сказал прямо о себе - он ненамеренно (или намеренно) дал один из самых важных ответов. Его самосуд, убитые ранее люди - один из способов продлить свою жизнь. Посягая на жизнь мерзавцев, он продолжал существовать, как демон.

Удивительно. Почти невозможно… слишком другой.

      — Так и как думаешь, зачем сковывать одержимому всё тело, лишая его возможности даже дёрнуться? Ювелирная работа, — белоснежный вырвал его из размышлений, привлекая своим голосом.       Клюнув, Скарамучча задумался, противореча своей же недавней просьбе: ему захотелось ответить на вопрос. Подумать ради Кадзухи.       — Чтобы он… — он нахмурился, тут же цепляясь за нужную ниточку: бинты. Тело выглядело измождённо; повреждённым, — не навредил ему?       Это даже звучало жутко. Одно представление того, как демон истязал тело ребёнка, скорее всего подходя к каждому действию особенно изобретательно, пробивало на чистейшего вида отвращение и презрение. Не просто так всё не ограничилось лишь на руках, не просто так его заткнули кляпом, не просто так его вбили в стену…

Демоны чертовски омерзительны.

      — Умница, — Кадзуха тут же оживился, расплываясь в хвалящей, особенно очаровательной улыбке. — Подумал ради меня. Я так это ценю, мой маленький смышлёный лебедь, — он перешёл на мягкий шёпот, довольно прикрывая глаза.

Нет, не все.

      Закусив губу, Скарамучча тоже прикрыл глаза, чуть ли не хмурясь. Чувства. Чувства-чувства-чувства. Хотелось сломать что-нибудь; хотелось сжать простынь на кровати до характерного рваного треска.       — Ох, да. Неудивительно, что в кругу всего этого безумия о сохранности тела просто… забыли. Либо же Лорейс выплёвывал или отвергал еду. Неважно. Поверь, Скара, нам никогда не узнать, какие именно ужасы пережили эти люди; даже эти стены. Извечная битва выматывает и приглушает благоразумие, — тихий вздох. — Ну а потом… потом пришли мы. Узнав с моих слов, что ты священник, жена хозяина испытала очевидную надежду. Но муж её эмоциям и чувствам не поддался, сохраняя хладнокровие, хоть и схожесть ваших историей его зацепила. Не спустись ты в подвал, вмешиваясь в их историю насильно - мы бы спокойно отужинали и ушли по утру, — поставив своеобразную точку в своём рассказе, Кадзуха сжал ладонь, гася спящее на ней пламя, а после, щелкнув пальцами, вновь зажёг свечу Скарамуччи, заливая его руки светом уже своего тёмно-багрово пламени. Молчаливое смещение акцента, увод внимания от себя.       — И ты знал это, — прикрыв глаза, бывший Отец спокойно подметил, — знал, что я захочу спуститься. Знал, что я заинтересуюсь их историей, — голос приобрёл более холодные нотки, — знал, что я не справлюсь.       — Знал, — сместив взгляд в сторону, Кадзуха закинул ногу на ногу, спеша объясниться: — но я не просто так сказал тебе, что под досками этого дома скрывается и твой личный нарыв. Дело не в демоне или этом мужчине, Скара, и далеко не их истории. Дело…              Тень Скарамуччи, занявшая собой чуть ли не всю стену комнаты позади, дрогнула, принимаясь деформироваться и изгибаться. Обрастать деталями, оживать. Отделившись от деревянных панелей, словно тонкий кусок чёрного бархата, она медленно заскользила вперёд, стремясь к своему источнику. Уложив руку на плечо даже не испугавшегося Скарамуччи, она хлопнула по нему в унисон со словами своего белоснежного создателя:       — …В тебе.       Не став оглядываться, не став даже двигаться, лебедь чувствовал давление холодной руки на плече, сохраняя полное спокойствие.       — И я жду от тебя конкретный ответ, — подняв руку, Скарамучча отмахнулся от чужого потустороннего прикосновения: тень тут же расслоилась и деформировалась, словно сноп густого дыма. Совершенно беззащитная и лишённая веса и силы под его руками. — Так что давай обойдёмся без игр, о коих ты мне так долго рассказывал. Что же со мной не так, м? Прямо и по делу.       — Отчасти… своим рассказом я уже дал тебе ответ, — растормошённые от действий Скарамуччи тени устремились к белоснежному, прячась у носочков его туфель, — но раз ты так жаждешь прямолинейности, — взгляд алых глаз смущал своей умиротворённой серьёзностью, — твоя вера надломилась, лебедь. Ты испытываешь сомнения, переживаешь внутренний кризис. В тебе более нет той слепой искренности; нет преданности религии, которой ты отдал чуть ли не всю свою прошлую жизнь, — уже ласково улыбнувшись, Кадзуха поспешил дополнить, успокаивая: — и это нормально. Совершенно закономерно. Твой путь сложен и заковырист, но я стараюсь выстроить как можно больше удобных для подъема ступенек, дабы ты нашёл себя в самом конце.

«Твоя вера надломилась»

      Не восприняв последние фразы белоснежного от слова совсем, Скарамучча застыл, чувствуя, как к горлу подступал колющий ком. Слушая рассказ Кадзухи, пытаясь вникнуть и понять хоть что-то… он совершенно не проецировал его слова на себя. Он слушал историю, стараясь разобраться, но… в истине в ней шла речь и о нём. Хах. Ха-ха-ха.

«Ты испытываешь сомнения»

      — Моя роль заключается в том, чтобы помочь тебе. И больше всего на свете я мечтаю открыть твоему сердцу то, что давно утеряно; за долгие века искажений покрылось слоем пыли, — встав, демон зашагал к Скарамучче, всецело понимая и принимая его поникшее состояние. Ладонь мягко и осторожно улеглась на иссиня-чёрную макушку, даря успокоение, трепетное чувство нужности, — то, что я никогда не смогу приютить в своём проклятом и лишённом сердца теле. Нас ждёт много разговоров, лебедь, и я отвечу на каждый твой вопрос, если весь мой опыт и знания… позволят. Впрочем, — загадочная ухмылка проявилась на мгновение, — я не сомневаюсь.       Повержено промолчав, Скарамучча осторожно поддался чужим касаниям, срываясь на тихое мычание, тут же отразившееся на губах демона в виде уже особенно мягкой улыбки. Словно поддавшийся ласке и теплу кот, никогда ранее не сталкивающийся с искренним проявлением нежности и любви; дикий, побитый обстоятельствами, и до боли в сердце ранее одинокий.       — Более ты не один, Скара, — Кадзуха прошептал, запуская пальцы в мягкие волосы, о которых он совсем недавно трепетно заботился, принимаясь перебирать прядку за прядкой, — и я позабочусь о том, чтобы спрятать от мира каждую твою слабость; помогу перебороть каждую и... помогу поверить вновь.       Сердце Скарамуччи заскулило, сжалось и задрожало, разрываясь от десятка эмоций и чувств, коим он не мог дать конкретного названия. Мягкий голос убаюкивал, фантомно приглаживал, даря чувство спокойствия.       — Позволь мне... стать твоими глазами.

═══════ ✟ ═══════

      Ударивший в нос аромат выпечки вынудил Скарамуччу зачарованно повернуться в сторону, на его источник: маленькую и уютную на вид пекарню, в которую ноги так и рвало. Он уже возлюбил этот маленький промежуточный городок всем сердцем: после всех аскез, недосыпа, приключений и выяснений… у них наконец появилась возможность заземлиться. Отдохнуть в цивилизации. Кто бы мог подумать, что он соскучится по людям и всему тому чуду, что они способны сотворить своими руками? Яблоки, груши и мясо на костре - это, конечно, прекрасно, вкусно и полезно, но если сравнивать их с каким-нибудь пирогом только-только из печи… ох, чёрт.       — Кадзу—       Названный тут же приложил к его губам указательный палец, облачённый в белоснежную перчатку. Особый брусничный аромат ударил по несчастному обонянию Скарамуччи, вынуждая его нахмуриться и замолчать.       — Не стоит обращаться ко мне так в людных местах, — Кадзуха произнёс со слышимой улыбкой, отстраняя руку от уже недовольного лица. — Помнится, ты придумал мне очаровательное прозвище. Зузу, если я не ошибаюсь? Буду признателен, если обращаться ко мне на людях ты будешь именно так.       — Зузу?       — Зузу.       И только-только Скарамучча хотел поинтересоваться, не бьёт ли это по его эго, и почему он вообще так бережёт выдуманное дурацкое имя - его внимание привлёк несущийся в их сторону… гонец? Судя по сумке с аккуратно разложенными письмами, судя по одежде… да, ошибки и быть не может. Но почему он направлялся прямиком к ним в какой-то особенной спешке, чуть ли не задыхаясь, словно после длительного бега?       — М? — Кадзуха искренне удивился, замечая гонца самым затылком, даже не оборачиваясь. Повернувшись больше для вида, он мягко нахмурился, зеркаля не менее хмурое лицо своего спутника. — Не думаю, что это к тебе. А если ко мне, то… любопытно.       Моментально подтвердив озвученное предположение, гонец остановился рядом с белоснежным, принимаясь суматошно рыться в сумке под взглядами двух пристально наблюдающих юношей. Паренёк не проронил и слова, словно был напуган до смерти, что не ускользнуло от внимания Скарамуччи.

Но всё же...

Зачем Кадзухе вообще беречь выдуманное имя? Может оно и вовсе не…

      Всучив Кадзухе письмо, гонец спешно поклонился, издавая какое-то нечленораздельное бубнение-мычание, тут же разворачиваясь и убегая, чуть ли не сверкая пятками. Нахмурившись сильнее, белоснежный опустил взгляд, показательно вздыхая.       — Ясно, — он поднял желтоватое письмо повыше специально для Скарамуччи. Красивое, крайне дорогостоящее на вид: бумага, обрамлённая чёрными вороньими перьями; увесистая, такая же чёрная восковая печать красовалась в самом его центре, демонстрируя утончённый герб своего загадочного автора, — мой старый друг поймал меня за крыло, — прикрыв глаза и покачав головой с усмешкой, он не спешил открывать письмо, что нервировало уже Скарамуччу. — Интересно, какими же судьбами его занесло аж сюда. Не верю в такие чудесные совпадения.       — Друг? — бывший Отец неверяще переспросил. — У тебя есть друзья?       Его рука, что забавно, постаралась выхватить письмо из рук Кадзухи, даже не дожидаясь ответа. Схватившись за краешек, он нагло потянул его на себя, вынуждая не спешащего сопротивляться белоснежного задеть одно из декоративных чёрных перьев.       — Ай, — демон тут же болезненно нахмурился, спешно отстраняя руку, словно бы коснулся он не пёрышка, а раскалённой кочерги. Оголённый участок кожи меж рукавом пиджака и перчаткой пугающе потемнел, начиная видимо чернеть и белеть, отображая участившийся пульс. Глаза Скарамуччи удивлённо расширились, и заметив это, Кадзуха тут же ободряюще улыбнулся, вытягивая рукав пиджака подальше, — моя маленькая… слабость. Пожалуйста, аккуратнее, — он любезно отдал лебедю письмо, спеша ответить на ранее заданный колкий вопрос: — Друзья? Да. Были когда-то. Но в большей степени по «рабочим» вопросам.       Кратко хмыкнув, Скарамучча вытянул из письма лист бумаги, мрачнея с каждой прочитанной буковкой ещё только заглавия: о нет.

Их обоих… приглашали на полуночный бал-маскарад?

      Нет. Ну вот что он опять ввязался, боже-господи.