Багровый ладан

Глядя на ещё не погасшие угольки пылающих мостов позади нас,

На отблеск зелени на другой стороне,

Шагаем вперёд, но во сне бредём назад,

Влекомые силой некоего внутреннего течения.

Трава свежее,

И свет был ярче,

И вкус был слаще,

Чудесны ночи,

В кругу близких.

Рассвет пылает,

Поток играет,

Рекой бесконечной,

Всегда и навечно.

Pink Floyd - High Hopes

☾ Их путешествие пересекло черту сотни лун. ☽

      

      — Кадзуха, ты идиот.       В ответ послышалось лишь милое хихиканье, разбавленное хоть капельку логичным: «угу». Чтоб он ещё раз брал Кадзуху на слабо.       Поддерживая горе-спутника за талию и облокотив его на своё плечо, Скарамучча хмурился, но не злился: он и в жизни подумать не мог, что Кадзуху разнесёт с одной чашки медовухи. Нет, ему об этом говорили, безусловно, причём очень давно, но как-то… как-то он не подумал.       Шагая по тёмным улочкам очередного промежуточного городка, он, бывший священник, волочил на себе пьяного высшего демона, который, судя по его же рассказам, глумился над целыми империями. И его вороны…       …Его вороны шагали гуськом, строгой линеечкой позади, шатаясь и запинаясь в лапках. Боже-господи. Как маленькие утята за ним - папой-уткой. Тени от горящих на улице масляных ламп разбредались, прячась по углам, изгибаясь и вяло перетекая на манер шага разморенного демона.       — Всю жизнь тебе это припоминать буду, — Скарамучча мягко проворчал, сдувая с лица завившуюся белую прядку, — а спорить с тобой вот так на желание - никогда.       — Ты так мило ругаешься, — плюшево заулыбавшись, Кадзуха подал голос, стараясь попадать под темп чужих шагов, — я так тебя люблю.       Чуть ли не споткнувшись с тут же раздавшимся со стороны демона «ой», Скарамучча тяжело выдохнул и покачал головой. Идти. Шагать. Тащить.       — Ты такой маленький лебедёнок, — Кадзуха оглупевше продолжал, — моё истинное тело весит больше обычного человеческого, вау, какой сильный малыш…       — Помолчи Бога ради, — почувствовав подступающий не менее глупо румянец, Скарамучча буркнул, хмурясь, — иначе я оставлю тебя в здешней канаве и, — заминка, милое плюшевое «м?» только добило, — забудь. Я не смогу, всё, проехали. Ещё слова есть? Комплименты? Дурацкие сравнения и метафоры?       — Очень много.       — Валяй, — тяжёлый Отцовский вздох.       Обернувшись и проверив, не потерялся ли кто из вороньего строя, Скарамучча вслушивался в каждый смущающий и особенно глупенький комплимент, срываясь на поверженную улыбку. Взгляды изредка проходящих в ночь зевак игнорировались обоими, но какой-то идиот явно не смог промолчать:       — Эй, голубки, эшафот в другой стороне—       Шаг прервался. Мрачная тень залила лицо, так-то, бывшего Отца:       — Ах, нет, вышло недоразумение: мы всего-то направляемся к борделю, где работает твоя достопочтенная матушка, — сорвавшись на ухмылку, Скарамучча бросил в ответ. Заметив реакцию, причём явно агрессивную, он дополнил особенно холодно: — Одно движение, и я сломаю тебе колени.       Вороны остановились, поднимая десятки голов на тут же опешившего мужичка.       — Правда сломает, — Кадзуха улыбчиво подтвердил, — и в чём-то даже будет прав.       Отвернувшись с кратким хмыканьем, заметив тушевание, Скарамучча зашагал прочь, и Кадзуха моментально последовал вороньим хвостиком.

Окружение плавно сменялось, оба какое-то время неловко молчали.

      — Я бы без тени сомнений сходил к тебе на исповедь, — Белоснежный нарушил тишину первым, провожая взглядом городские ворота, — ты каким-то особенным образом располагаешь людей к себе. Харизмой. Подожди. Не только людей уже, получается.       — Кадзуха, солнышко, — Скарамучча сдержанно улыбнулся, — ты так тяжко формулируешь мысли, не могу поверить. Да, люди меня любили, и это несло в себе столько хлопот, ты знаешь.       — Знаю, и я так много на этот счёт грустил.       — Ты… грустил? — бровь потянулась вверх, уже шуршание травы разбавляло их разговор, — когда? В какой период времени вообще?       — Каждый раз, когда приходил к тебе и видел таким поникшим, уставшим, — Кадзуха вздохнул, — не на своей роли. Это разбивало меня в пух и прах.       — А ещё смеешь говорить, — Скарамучча слегка повернул голову, проводя пальцами по чужому плечу оглаживающе, — что у тебя нет сердца.       — Нет, — аккуратно утянув руку спутника, Кадзуха приостановился, заглядывая в его глаза уже серьёзно. По-пьяному серьёзно, — почувствуй сам.       Нежно перехватив его тонкое запястье, Белоснежный притянул руку Скарамуччи к своей груди особенно осторожно, лёгким касанием расстёгивая парочку мешающих пуговиц рубашки. Тяжело вздохнув и резко потянув лебедя на себя, он вбил его руку в свой торс, минуя всякий кожный покров: ни костей, ни вен, ни артерий… ничего не мешало на пути.       Удивлённо застыв, Скарамучча боялся даже выдохнуть, молча наблюдая за тем, как спокойно и вовлечённо демон утягивал его руку вбок: к участку, ютившему в себе привычно стучащее сердце. Знакомое даже самому глупому и не эрудированному человеку.       Ничего. Пусто. Руку окутывало лёгкое тепло и ощутимая тишина: ни вибрации, ни звука, ни чего-то отдалённо напоминающего стук.       — И что? — брови лебедя свелись к переносице, — думаешь, мне есть дело до того, бьётся ли у тебя там какой-то кусок мяса или нет? Кадзуха, ты дурачок.       Вытянув руку и уложив её на спрятанную за тонкой тканью грудь, он с особым спокойствием заглянул в алые солнышки: Кадзуха жаждал быть человеком, но вместе с тем моментами так глупо упускал, что в своей человечности превосходил чуть ли не каждое второе божье создания. Да и не он ли сказал ему когда-то, проводя параллели между людьми и демонами: «к чему эти поверхностные разделения?». Он.       — Ты меня любишь, — палец принялся тыкать в чужую грудь, прямо в район сердца; Скарамучча старался не вестись на мило хмурящееся лицо изо всех сил, сохраняя строгость. Как Отец, отчитывающий сироток, — ты эмпатичный, а этим качеством даже меня, человека, Бог обделил. Я никогда не смогу назвать тебя бессердечным, я никогда не пойду по стопам людей из твоего прошлого, — финальный «тык», — ты, так-то, спас меня. Проявил сочувствие. И спас детей от моего отца, будь он трижды проклят.       — Четырежды, — опустив голову, Кадзуха тихонечко вздохнул. Он выглядел поверженным. В пух и прах.       — Я не слышу согласия.       — Простите, Отец Скарамучча, — позволив утянуть себя вновь, Кадзуха глупо заулыбался, растеряв прежнюю серьёзность, — и прошу, не ломайте мне колени. Гнев - грех: не навредите ближнему своему.       «Отец» лишь закатил глаза, вдыхая и возобновляя шаг. И вот он снова тащил своего горе-спутника… чёрт подери куда. Как карта ляжет. До ближайшей удобной полянки.

Нет, ну подождите.

      Он ведь пошутил. Он не серьёзно.       Оставшись наедине с костром, который ему хоть как-то, но разожгли, Скарамучча молча наблюдал, подпирая щёку рукой. Кадзуха уснул. Уснул на камушке в окружении двадцати восьми воронов, разместившихся кто-где. Да, он в точности посчитал.       Вот один малыш на макушке: улегшийся на ней самым животиком и клювиком, свесив крылья вдоль ушей хозяина. А вот ещё один, забившийся в его бок на манер крупного белоснежного катышка. Один, разлегшийся пузиком кверху: его лапки глупо тянулись к небу… Скарамучча не сдержал мягкой усмешки. Грозные, умные и величественные птицы, в данный момент напоминающие стадо уставших от игр котят. Разлетевшиеся по сторонам пьяные снежинки.       Компанию ему составлял, что забавно, один из самых крупных воронов, усевшийся рядом: тот самый, что встретил его первым при похищении. Кадзуха признался однажды: этот ворон - самый старый из всех; первенец, отражающий в себе его холодную демоническую суть. Самый собранный и молчаливый, мудрый.

Но на вид всё равно заметно разморенный дурачок.

      А его чувства отражались в самом крохотном вороне, Скарамучча понял по рассказу. Том, что мило и плюшево жался к груди Кадзухи: в районе лишённого груди сердца, рвано дёргаясь во сне. Тот самый заботливый малыш, встретивший его в коридоре у Чёрного ворона; он учился различать.

И у каждого было своё имя, но Белоснежный постеснялся их назвать.

      Тихое сопение и урчание вынудило отвлечься от любования звёздами; вороны дёрнулись вместе с хозяином, перекатываясь с бочка на бочок. Мило. Интересно, а почему демон вообще уснул? И было ли это сном в привычном понимании: Скарамучча обязательно спросит.        Когда-то Кадзуха был человеком, неоспоримый факт. Потеряв душу и переродившись, он стал тем, кем является сейчас. Может, именно сейчас в нём играло - просыпалось - то далёкое человеческое «я»? Может… в каждом демоне человеческого было больше, чем он всегда думал? И проявлялось оно вот в таких гипертрофированных слабостях? Кадзуха что, пьяницей при жизни был? Забавно, если так.       Скарамучче нужно написать свою книгу, не иначе: о нюансах и тонкостях общения с высшим демоном. Его поведенческих тонкостях и повадках.

Личную, безусловно. Такая прелесть не должна им забыться.

И пункт номер один… не позволяйте своему крылатому демону выпивать. Даже на спор, как бы сильно ни хотели утереть ему нос. Верность не позволит ему ослушаться.

═══════ ✟ ═══════

☾ В топку времени кануло больше пятисот совместно встреченных лун. ☽

      — Скарамучча, не романтизируй. Демоны в истинном облике уродливы.       Кадзуха хмурился. Сильно хмурился, стараясь унять накатившие переживания. Deus, он правда так волновался, зная, что точно не сможет отказать, надави его лебедь хоть капельку.       — Я в том числе, — он дополнил, возвращаясь к резьбе.       — Люди без кожи тоже, и что с того, — Скарамучча не выпускал чашку с горьким чаем из рук, не прогибаясь.       — Я не прошу тебя показываться передо мной без неё, как вообще можно сравнивать? Ты человек, у тебя нет второй стороны, — покачав головой, демон вздохнул, признаваясь уже дрогнувшим от волнения голосом: — Я не хочу тебя оттолкнуть, напугать или ещё чего хуже. Я боюсь, что после… ты никогда не посмотришь на меня так, как раньше. Так же трепетно и любяще, как смотришь сейчас.       — Зузу, — отложив чашку и расслабленно усмехнувшись, Скарамучча встал с насиженного места, — за всё время наших странствий я видел разные части тебя. Истинные. Что твои руки, что глаза, что рога.       — Не всё и сразу.       Вздохнув и словив желание схватить Кадзуху за щёки, сдавить их покрепче, аккуратно впиться ногтями - Скарамучча покачал головой. Как ему вытравить все эти мысли? Он понимал, но мириться совершенно не хотел.       — Я могу собрать твой демонический портрет по частям, если сильно того захочу, — уложив руки на мягкие щёки, он наклонился, сдерживая желание вжаться в чужой лоб; рука нагло перекрыла процесс ранее увлечённой резьбы, — и, знаешь, мне как-то не страшно. Я знаю, что этот человекоподобный образ - твой, но меня влечёт и ко второй его стороне. Ничто не может перечеркнуть того, — смущённая хмурость, — каким красивым я тебя вижу, понятно? В любом виде. И не смей спорить: во всякой, даже самой крепкой и идеальной позиции, ты будешь не прав.       — Забавно то, как сильно я боюсь тебе поверить, — Кадзуха наконец сорвался на улыбку: краткую, тонкую, но отличительно тёплую, — находя тысячу и одну причину сказать желанное «нет». Словно согласись я - тысячу раз пожалею. Ты заменил мне сердце, Скара, — ладони улеглись поверх цепко держащих его щёки рук; фигурка упала на землю, — не иначе. Раньше многие вещи казались понятней и проще…       Отведя взгляд и слегка дёрнув головой вбок, демон поверженно прикрыл глаза: это должно было случиться. Скарамучча, будучи собственником, желающим объять всё, точно бы не оставил эту его часть без внимания.       — Несколько шагов назад, лебедь, — Кадзуха попросил, ласково отстраняя от себя чужие уже расслабившиеся ладони, — и пару секунд тишины.       Распавшись на раскаркавшихся суматошно воронов, он отлетел подальше, собираясь из птиц в одно целое вновь, стоило найти участок побольше. Вывел абстрактную дистанцию. Сложив руки за спиной и прикрыв глаза, он произнёс, увидев, как Скарамучча исполнил его скромную просьбу:       — Благодарю, meus amor.       Сорвавшись на поклон, он опустил голову, стараясь держать эмоции - всякое ноющее чувство - в узде.       Лишь молча поклонившись в ответ, стараясь выразить поддержку в своём моментами особенно забавном стиле, Скарамучча наблюдал и терпеливо ждал. Он знал, чего ожидать от его образа; он знал, что демоны хтоничны в своём строении, но… он не сомневался, что найдёт в Кадзухе что-то невероятно красивое именно для себя.

Без идеализации. Он давно принял его именно таким, какой он есть. Идеализировать демона священник просто не способен.

      — Надеюсь, любопытство не погубит всё то нежное, что ютит в себе твоё сердце…       Мгновение, и тело Кадзухи дёрнулось, видимо искажаясь в пространстве; темнея. Воздух вокруг его хрупких очертаний дрожал, обретая оттенок. Прозрачное и незримое обрастало мраком, плотью, наслаиваясь на каждый сантиметр ранее аристократично бледной кожи. Его истинное тело разрасталось, поглощая старое, и это… не вызвало ничего, кроме тёплого интереса.       — В своей истории я описывал себя абстрактно, — голос Кадзухи слышался отовсюду, но вместе с тем ниоткуда. По ощущениям он говорил всем телом; каждой клеточкой, — но всё равно старался передать отличительные черты, дабы дать тебе понимание.

Да… Черты. Его черты.

      Высокий, с красивыми и длинными белоснежными волосами; той самой алой прядью, тянущейся к самой земле. Его облик был лишён человечности, привычных черт, нормативности, но… хранил в себе именно его красивые отличительные фрагменты; очертания тонким угольком. Взгляни на него впервые таким после знакомства с его человеческой оболочкой - узнаешь и точно не ошибёшься.       — Кошмар, Кадзуха, я падаю в обморок, — усмехнувшись и сделав шаг вперёд, он внимательно рассматривал чужой образ. — Шутка.       Чёрная кожа, глубокие в сути своей ярко-красные глаза, рассыпанные по плечам и спине; даже затылке, как он успел догадаться. Значит, Скарамучче не показалось: Кадзуха и правда видел спиной. Забавно. Анатомия была близка к человеческой, но имела… более грубые очертания: размашистые, вытянутые. Но даже в ней… виделся он.       

Эта дурацкая талия оставалась при нём.

      Когти? Он их видел. Пугающие своей мрачной формой кисти - тоже. Рожки? Трогал и даже гладил: прелестные до закусывания губ. Волосы? Потрясающие, он рассмотрел их часть однажды, ловя себя на мысли, как сильно хотел бы заплести их в пышную косу. Глаза? То, что он видел каждый божий день, просто в более мягком формате.       Единственное, что его удивило - правдивое отсутствие губ, любого подобия носа и всего, что могло бы улавливать и воспринимать мир вокруг так, как он привык. Глаза были для него всем? Это же высшей степени поразительно.       Глаза, частично ослепшие. Он заметил эту горькую разницу: часть из них покрылась толстой бледной пеленой. Не думать, не думать, не думать… они сотню раз говорили об этом. Он больше сотни раз извинялся.

Ох, так…

      Для того, кто убил сорок девять демонов; для просто адской твари… Кадзуха выглядел милейшим образом пацифично. Обманчиво безвредно.       — Я знал, что отреагирую именно так, — кратенькая усмешка; Скарамучча поднял голову вверх, заглядывая демону прямо в глаза, — но ты красивый, Кадзуха. Даже в своём истинном облике. Любые гады, которых я успел увидеть после твоих фокусов и выбиваний из тела… были другими. Даже в этом ты для меня отличился. Шах и мат, моё сердце всё ещё полно любви и…       Громкий «шурх». Дрогнув, демон исчез с его глаз, рассыпаясь на теневые хлопья. Хлопки вороньими крыльями позади заставили обернуться и увидеть, как мило, как чувственно и показательно уже перевоплотившийся Кадзуха спрятался в свои ладони, не произнося и слова.

Демон дуальности. Мрачный и холодный Белый ворон и… Кадзуха. Зузу.

Так легко убиваемый прямолинейностью.

      — …Ещё большего обожания.

═══════ ✟ ═══════

☾ Ещё пара сотен лун в небытие. ☽

      Жизнь этого демона точно свернула куда-то не туда. Представьте ситуацию: долгое время вы жили себе не тужили, завтракая принесёнными людом в жертву девственницами; наслаждение и стабильность. Всё прекрасно.       А потом ты оказываешься призванным в каком-то дряхлом сарайчике, где встречают тебя… ну не очень радушно. Не так, как ты привык. В максимально тесном кругу, где даже пошевелиться сложно.       — Вы кто? — без «здравствуйте» призванный спросил, — ай, здесь пахнет поганым вороньём, — он недовольно поморщился.       — Пахнет, — улыбка слышалась в мелодичном голосе. — Ох, несколько… опрометчиво вписывать детали своего призыва в фольклор местных жителей, — тихий цокот низких каблуков заставил взгляд сместиться, дабы наткнуться на источник звука, но он споткнулся о хмурого красивого юношу, пилящего его вниманием особенно тяжело, — всякие «кто-то» со временем бы точно пришли разрушить твою праздную кровожадную жизнь, собрат.       Войдя в чужое поле зрения, Белый ворон опустил голову в беззвучном приветствии, здороваясь даже без мало-мальской взаимности. Скарамучча же, следуя роли молчаливого наблюдателя, тихо слушал.       — И как тебя сюда занесло, — призванный принялся шагать вдоль окаймления своего круга призыва, не имея возможности за него выйти, — разве ты не с какой-то там человечинкой охаживаешься, Белый?       — Человечинка прямо перед тобой, рогатый ты хряк, — Скарамучча подал голос, не спеша покидать осёдланный ящик. В их дуэте он явно был… менее сговорчивым и более категоричным, — Зузу, я не согласен с твоим решением.       — М? — ранее «рабочий» и холодный настрой Кадзухи лопнул, как шарик под остриём иголочки. Потеплев, он перевёл к партнёру взгляд, — ты про изгнание, а не убийство?       — Эй, вы—       Дёрнув рукой, Кадзуха с уже самым безразличным лицом на свете вынудил чужие губы сжаться и чуть ли не всосаться в рот.       — Ты будешь говорить тогда, когда я тебе разрешу, — уже краткий вздох, алые глаза отвелись в сторону, — надеюсь, мы друг друга поняли.       — Да, именно про него, — лебедь кивнул, возвращаясь к вопросу, — ты вообще его знаешь? Вы же даже не друзья. Или твоя эмпатия распространяется и на таких свиноподобных увальней? Он подмял под себя целую деревню, так-то.       — Я учитываю каждый факт, лебедь, мне лишь интересно, что такого он может сказать в своё оправдание, — сорвавшись на мрачную улыбку, он, тем не менее, расслабленно стянул перчатку с кисти, — может, за его плечами такая же жалкая и глупая история, как у меня. Намёки на внутреннее раскаяние? Мы не можем знать наверняка, пока не спросим.       — Очень вряд ли.       Пройдя уже относительно долгий путь вместе, познав нужды друг друга, Скарамучча помогал Белоснежному с продлением жизни, участвуя в каждой его маленькой игре; неких судебных делах. Кадзуха бессмертен, он прекрасно помнил, но отказ от «еды»… вынуждал демона терять своё «я»; влиял на осознанность и всякий самоконтроль. Вынуждал дичать.       — Раскаяние? — свистяще выдохнув, стоило губам разомкнуться, демон спросил искренне неверяще, — за что? Ты шутишь?       Улыбнувшись с особым азартом, Кадзуха подошёл к собрату впритык, касаясь его круга призыва самыми носочками туфель. Заглянув в тёмно-зелёные глаза, он молчал, лишь излюбленно наблюдая. Давая высказаться без лишних подстрекательств.

Кровавые радужки пульсировали, стучали, но вместе с тем выражали отличительное терпение.

      — Раскаяние за что, Ворон? Ты будешь говорить мне о раскаянии? Люди не стоят и капли ни моих, ни твоих переживаний, — демон принялся тараторить, сбиваясь от пугающе вкрадчивого красного взгляда: словно незримое холодное лезвие вжималось в его горло, — они сами… несли мне родных на убой. Выращивали детей ради этого, так и…       Спрыгнув с ящика, Скарамучча зашагал к ним, мрачнея во взгляде: казалось бы, куда ещё тяжелее. Услышав откровение о детях, он сразу же вспомнил о своих: ещё неделю назад они общались через Кадзуху. Ещё неделю назад он слышал их счастливые воодушевлённые голоса, ещё недавно они обсуждали глупые мелочи и планы на будущее; так недавно.       — Достаточно? — бывший Отец бросил взгляд на своего демона, кратко щурясь.       — Достаточно. Твою молитву я не выдержу, Скара, затыкай мне уши, не затыкай, — Кадзуха вздохнул, делая лёгкий шаг назад, — так что давай… обойдёмся классическим методом.

Правда не выдержит. Скарамучча… сильно вырос и окреп за этот долгий год. И в вере, и в себе.

      — Скажи мне…       Вернув взгляд к демону, Кадзуха склонил голову вбок, вытягивая из воздуха отличительную и уникальную белую книгу; Скарамучча лишь кратко усмехнулся. Ранее нежный темп разбавился междустрочной тяжестью и властностью:       — …Как тебя зовут?

═══════ ✟ ═══════

      ☾ Сотня, вторая, ещё одна и другая… ☽

      Характер приобретал более глубокие и осознанные черты. Теперь Скарамучча понимал: странствия меняли; компания Кадзухи в них, как любящего и верного спутника - открывала новые краски.       Не так давно ему исполнилось двадцать пять. И ему… впервые захотелось отпраздновать: увековечить момент в памяти, сделать его особенным. Заставить застыть.       Ощущение переваливающихся через плечи годов скребло изнутри, но он старался не думать. Столько, сколько мог. Прятал голову в песок, стараясь жить настоящим.       Кадзуха… не старел. И для них это было обоюдным проклятием. Хотя, если говорить честно: Скарамучча хотел, чтобы он жил вечно. Чудесный, красивый, такой особенный. Лучик его жизни, который…

Возможно, в будущем найдёт кого-то ещё. Невозможно коротать вечность в одиночестве.

      — Нет, Скарамучча, — Кадзуха отрезал с явной горечью, качая головой, — этого не произойдёт. Никогда. Не только лебеди… однолюбы.       Шорох колышущихся под касаниями ветра трав будто бы горевал вместе с ним. Пушистые соцветия одуванчиков разлетались, неспешно паря мимо них.       — Я не намерен избегать этой темы, — «смертности», ветер так и шептал; губы демона болезненно поджались, — говори со мной открыто, я прошу.       — Как ты намереваешься жить дальше, — приподнявшись с налёженного места, Скарамучча спросил спокойно и искренне, сдерживая желание пригладить чужие распущенные прядки. Ему… тоже было больно, — будучи однолюбом? Это ведь хуже смерти, не так ли. Я даже не могу представить себя на твоём месте… со всем своим эгоизмом.       — Я намереваюсь, — тяжёлый вздох, — нести память о тебе вечно. Стать книгой, в которой запечатлена вся жизнь, ты, как самое любимое, самое красивое и самое чудесное, что я когда-либо встречал. Я намереваюсь…       Встав с травы и с особой нуждой поймавшись в фантомные руки хмурых тёмно-синих глаз, он продолжил, подгибая ногу в колене:       — …Стать маленькой шкатулкой со всей памятью. И даже если весь мир забудет тебя - я мягко напомню, как много он потерял. Белый ворон ныне не существует без чёрного лебедя. Прошу, запомни, — ладонь улеглась на нежную щёку, — уложи в своё сердце: я никогда не найду тебе замену. И никогда не посмею восполнить боль чем-либо, кем-либо другим…       Влага подступила к векам. Ни слова, ни единого слова. Лишь крутящее сердца боль и горечь; чувство особенной тяжести. Безысходности.       — …И это то, чего я хочу, — большой палец оглаживал кожу, даря необходимую ласку, поддержку, — без чувства долга или какой-то обязанности. Это то, что я испытываю. Всегда буду.       Нежно улыбнувшись, стоило несдержанным капелькам слёз упасть на ладони, Кадзуха притянул Скарамуччу к себе за щеки, мягко вжимаясь лбом в лоб. Влага отпечатывалась на его тонкой рубашке, покрываясь солёными пятнами.       — Шшш, — он прошептал словно бы убаюкивающе, в глубине себя… разделяя всякое горестное и болезненное чувство, — тише-тише. Настоящее чудесно, малыш, и именно в нём… мы живём сейчас.

☾ …Сотня, вторая, ещё одна и другая. ☽

      Черты Скарамуччи плавно менялись, стоило годам утекать в пустоту: острые, строгие, красивые… глубокие. Его характер сглаживался, но вместе с тем оставался таким же острым и ядовитым, балансируя. Он мудрел, обрастая новыми знаниями; открывал для себя новое: то, о чём раньше даже и мечтать не мог.

И Кадзуха… ему не могло просто померещиться:

Менялся вместе с ним.

      Его черты, какие-то ранее юношеские детали внешности сменялись такой же особенной глубиной. Но взгляд… взгляд оставался неизменным.       Они ни разу не говорили об этом, но Скарамучча пришёл к выводу: Кадзуха взрослел, старел вместе с ним, сопровождая каждый его шаг даже в этом. Это было до трепета в груди красиво, но…

…До скулежа следом больно.

Оба знали: демон не может стареть в классическом понимании.

      Мысли о былых деньках то и дело посещали его. В голове прокручивалась их самая первая встреча, самый первый разговор. В мыслях Скарамучча разбирал их первые ссоры, срываясь на одинокие улыбки: вспоминал этап недопониманий, притирки, все те любовные намёки, что Кадзуха ему оставлял…

…Жаждя пережить всё ещё раз. Закольцевать свой путь.

      И именно сейчас, стоя лицом к широчайшей долине, он подбирал слова, вдыхая отрезвляющий и прохладный горный воздух.       — Кадзуха, — с губ сорвалось, руки сложились за спиной, — я могу попросить тебя исполнить одно моё желание?       — Уверен, ты знаешь ответ.       Исполнит. Не сможет иначе. Как и сам Скарамучча: для Белоснежного он бы всегда… сделал всё. Пал ниц, к самым его ногам, не находя в себе сил, желания подняться.       Приоткрыв глаза, лебедь залюбовался: широкая река, водопады, живописный лес, раскинувшийся до горизонта и… Кадзуха.       Любовь всей его жизни, усевшаяся на самом горном краю. Красивый до невозможности, чудесный, такой нежный: прядки танцевали на ветру, как и его лёгкая одежда; сам он отдавался моменту, держа веки расслабленно прикрытыми.

Скарамучча хотел остановить время.

Вычеркнуть все законы мироздания, сломать всякое понимание времени, как материи.

Скарамучча… не хотел умирать.

      Им необходимо поговорить об этом. Тяжело выдохнув, Скарамучча сделал шаг вперёд, хватаясь за всякий оттенок решимости внутри:       — Я не хочу стареть, — голос держался твёрдо и уверенно, — и больше всего в жизни я не хочу, чтобы ты видел меня жалким и дряхлым. Видел, как я гасну, — он был спокоен, честен, но за слоями кожи рассыпался на части, — теряя себя. Я не хочу, чтобы ты похоронил меня стариком, я не хочу…       Кадзуха болезненно нахмурился, не оборачиваясь. Его губы задрожали, сдавливаясь в тонкую бледную линию. Алый влажный развод мелькнул на веке, но в глазах Скарамуччи… он сохранял образ мечтающего наблюдателя; оставался олицетворением спокойствия.       — …Чтобы последним, что ты увидишь, оставишь в своей памяти, о-ох, — Скарамучча сорвался, впиваясь пальцами в ткань брюк, он был зол, — было лицо этого уже мёртвого старика. Тень меня.

Зол на весь этот мир. На то, что он не мог просто… остаться в нём. Не мог любить, не мог быть рядом.

      — Я понимаю, — Кадзуха произнёс, кратко кивая.

Что он бросит Кадзуху только из-за того, что заключён в мёртвой загнивающей плоти.

      — О каком желании ты просишь? — холодный ветер обдул их спины, — что я… могу сделать для тебя, meus amor?       Нужно сказать, нужно попросить, нужно собраться. Это желание было для него всем. Одна мысль о том, как Кадзуха сопровождает его последние старческие дни; одна мысль о том, что его здоровье рано или поздно не позволит им путешествовать, одна мысль о том, какой обузой он в итоге станет…       — Забери мою душу к тридцати, — Скарамучча произнёс, тяжело выдыхая, стоило Кадзухе резко обернуться. Алые солнышки дрогнули, расширились в неверии. Немая боль, отчаяние, особенно… яркая горечь отпечаталась на его лице, хах, он уже так хорошо понимал его и чувствовал. — Не контракт, лишь маленькая личная просьба..       Накрыв начавшие алеть веки ладонью, Кадзуха отвернулся, не в силах промолвить и слова.       — …К демону, которого я так сильно люблю.

Скарамучча… не хотел умирать, но не мог иначе.

      Его путь конечен, а век… не бесконечен. Нужно выбрать правильное время, чтобы уйти. Так, чтобы им обоим было легче.

☾ Сотни, две, три, и ещё несколько лун позади… ☽

      Человеческая душа - то, что не способно укрыться от его глаз. Её сияние притягательно; её тепло чувствуется промозглыми чёрными ладонями даже издалека. И у каждого человека она, как ни странно, живёт в своём уникальном местечке, маленьком изолированном «домике».       У детишек Скарамуччи, его маленьких воробьёв, души бились в руках и ножках; у кого-то - сияла во лбу или щёчках. У приёмного отца Скарамуччи - в глазах, в том, что он, Кадзуха, праведно разрубил.       А у самого Скарамуччи… душа сияла в сердце.       Нежно-голубая, светлая, яркая не до резьбы глаз, а естественно мягко. Особенно цепляющая в своей уникальности: прячась в груди, у самого сердца, она выражала огромную тягу любить; отдавать и заботиться. Ни одна маска, ни одна даже самая толстая корка льда не могла этого спрятать.       И вот сейчас… Кадзуха смотрел на неё.       Прижал к ней руку, трепетно оглаживая. Никаких перчаток, никаких лишних слоёв: лишь любящий осторожный контакт. Касания, адресованные самому ценному и оберегаемому, тому…

Что он должен забрать.

      Стараясь не выражать слабости, предстать тёплым островком комфорта и уверенности в последний раз, Кадзуха запустил пальцы в пушистые иссиня-чёрные прядки, давясь от тут же последующего мягкого выдоха.

Живой, чувственный, реагирующий; даже дыхание виделось ценным.

      Никаких лишних эмоций. Ни боли, ни злости на мир, ни колющего суть острыми лезвиями отчаяния; всё выбивалось на второстепенный план. Это не нужно сейчас. Это лишь испортит их последнее хрупкое мгновение вместе; придаст ему тёмных ненужных мазков, о которых он будет жалеть вечность.       Выстилая дорожку в загробный мир, как любящий и верный партнёр, он обязан подарить чувство безопасности. Вложить в сердце как можно тепла, поднести руку и стать последний опорой. Навечно застывшим мгновением.       — Я сделаю всё, чтобы твоя душа нашла убежище в Раю, — приподняв лежащего у него на коленях Скарамуччу за талию, он заключил его в объятия, шепча в самую шею, — найду ангела, который согласится помочь и плевать, что они также бессердечны и несговорчивы. Я найду того, что поможет, я…       — Нет, Кадзу, — кратко улыбнувшись, лебедь приподнял руку вверх, приглаживая прядки белоснежной чёлки, — я не хочу туда. Моё место здесь, — указательный палец мягко стукнул по чужому лбу, вынуждая демона повержено опустить голову, — вместе с тобой. Мне не нужно ничего более. Просто оставь меня рядом, в своих ладонях; как маленький успешный контракт, подошедший к концу…       Прикрыв глаза, чуть ли не зажмурившись, Белый ворон молчал, стараясь подавить давящую его изнутри горечь. Он никогда не чувствовал такой боли, он никогда…       — …Ты подарил мне счастье и смысл, свободу, как и обещал. И я так эгоистично хочу остаться с тобой, — подушечки пальцев Скарамуччи оглаживали уже влажные веки, — в том единственном виде, в котором способен. К чему мне забвение, Рай, Кадзуха, если в нём… нет тебя?       — Ты… не упокоишься, — демон льнул к родным касаниям, отпуская всякий самоконтроль. Более не находя на него сил. Алые слёзы потекли по щекам, падая на чужие костяшки, — никогда. Душа не может застрять между, без тела, без заземления, Скара, это невозможно.       — Тогда, — стерев влагу с плюшевых щёк, самый красивый оттенок красного на свете, лебедь прошептал: — стань для меня возможным домом.       Отведя голову вбок и спрятав глаза за чёлкой, демон снова молчал. Он готовился к этому моменту годами, учился принятию, жил каждым моментом, но…

Ничего из этого не имело смысла.

      — Я люблю тебя, Кадзуха, — суть демона болезненно сжалась от одного произношения имени в прощание, — и я благодарю мироздание, Бога за то, что он свёл меня с тобой. Моё красивое, удивительное, уникальное, не такое как все…       Тело дрогнуло, губы поджались. Дыхание выбило: под кожей разросся самый настоящий вакуум, грозящийся сдавить его демоническое тело своей пустотой. Ладонь улеглась на любимую грудь; почерневшие пальцы вжались в медленно отстукивающее свою последнюю песню сердце.       — …Белоснежное чудо. Белоснежный. Meus Sol.       Названный не мог выдавить из себя и слова, хотя так сильно старался. Буквы ускользали, давясь о подступившую к горлу и векам скорбь; ну какой же он… в конечном итоге слабый и жалкий.       Знающий, готовящийся к тому, что будет оглушительно больно. Принимающий смертность, как естественный закон, но…

…В итоге упавший и разбившийся. Переломавший оба когда-то окрепших крыла.

      Прижавшись губами к самым на свете любимым, ещё тёплым, тут же дрогнувшим в нежном поцелуе губам, Кадзуха вслушивался в каждый выдох, стараясь унять внутреннюю дрожь. Окутав кисть тёмно-алым пламенем, что не было способно обжечь, он погрузился в родную грудь, к самому сердцу, отпечатывая в памяти каждый его финальный стук.       — Я люблю тебя, meus Luna, — он прошептал прямо в губы, трепетно обхватывая хрупкую и тут же задрожавшую нежно-голубую сущность, душу, — больше, чем истинное солнце любит истинную луну. Так, как никого и никогда на свете, так…       Слёзы окропили чужие щёки на манер горького дождя. Дыхание Скарамуччи слабело, но губы… улыбались; пальцы льнули из последних, уже выскальзывающих из тела сил. Самозабвенно любящие, обнимающие и гладящие его ещё день назад; дарящие тепло и ласку.

До скорбного дня рождения.

      — ...Как только способен бессердечный демон.       Сорвав с любимых губ последний вдох, оставив на них финальный горестный отпечаток, Белый ворон вытянул из уже лишённого жизни тела хрупкий нежно-голубой огонёк. Крохотный, такой слабый и беззащитный…       Рвано выдохнув, Кадзуха бросил взгляд на уже лишённое всяких оттенков родное лицо: расслабленное, застывшее в одной блеклой эмоции… спокойное. Невероятно красивое, потустороннее в каждой идеальной черте: самое ценное и удивительное творение Бога.

Никогда не улыбнётся. Никогда не прошепчет его имя с теплом и любовью, никогда…

      Слёзы закапали на ткань им же подаренного когда-то давно чёрного пиджака; тихие всхлипы, несущие в себе скрежет трескающейся по частям сути, залили одинокую полянку, заросшую полюбившимся Скарамуччей котовником. Боль, нежелание жить дальше, отрицание и непринятие; Белый ворон плакал, прижимая к груди уже лёгкое, как пушинка, тело, окончательно лишённое его.

…Никогда не скажет это красивое: «я люблю тебя».

      Резко вырвавшись из демонических рук, нежно-голубой огонёк вбился в его дрожащую грудь, освещая раннее беспросветную пустоту. Остановившись в районе рёбер, он застыл, разливаясь щекочущим всю его суть теплом. Как красиво, какая метафора, но как невыносимо больно…

Душа Скарамуччи стала ему новым и единственным сердцем.

А он, как тот и мечтал… стал для него новым маленьким домом.

      На его груди, истинном теле, прямо как талисман в кармашке, покоилась аккуратная веточка тёмно-фиолетовой сирени. Как его белое воронье перо когда-то… уже Скарамучча - его душа - сопровождал его одинокий путь.

═══════ ✟ ═══════

      В церкви царил настоящий хаос. Перебирая всё, что только можно, священнослужители и монашки носились с ладаном и свечами в руках, вовлечённо готовясь к церемонии. Главная дверь хлопала и скрипела от постоянных перебежек туда-сюда; новый Отец церкви следил за происходящим, раздавая указания.       — Он ни с кем не разговаривает, — один из уже значительно повзрослевших сирот прошептал сестре на ухо, окидывая одинокого стоящего в стороне беловолосого юношу, — поздоровался и всё. Я… предлагал ему чай с яблоками, но он ни в какую не соглашается.       — А ты не пробовал оставить его в покое, болван? Ты же понимаешь, — девушка хмурилась, поправляя начавший расплетаться платочек, — что для него это самая тяжёлая утрата? Мне казалось, папа вбил тебе мало-мальское воспитание в детстве.       Все сироты, выросшие под опекой Скарамуччи, прекрасно знали Кадзуху. Не по имени, безусловно, а как его верного и дорогого спутника: это обозначил сам Отец. Белоснежный мостик между ними. Приходя к ним во снах ещё с самого детства, он поддерживал их, рассказывая истории и передавая слова Скарамуччи; навещал их вместе с ним уже повзрослевшими в тайне от других работников церкви.

Стал для них… вторым заботливым отцом.

      — Молчать тоже неправильно, — надув губы, парень не согласился, — а вдруг он подумает, что нам всё равно? Думай и ты, болванка.       Когда беловолосый юноша явился на порог церкви с телом Скарамуччи на руках - так-то, пропавшего без вести Отца - выражая его последнее желание предаться упокоению именно в родной земле, где вырос - ему никто не поверил.       Его узнали. Он был последним странноватым «человеком», с которыми Скарамучча общался перед пропажей. А тут, спустя столько лет, именно он приносит его тело в церковь, прося об упокоении.       Затесался конфликт, но гость с лёгкостью опроверг все обвинения, всучив в руки самой старшей монашки предсмертную записку с расписанной доходчиво последней волей. Почерк Скарамуччи невозможно подделать, как и сложную уникальную подпись, принадлежащую лишь ему и его отцу.

Так все и подумали.

      Повзрослевшие дети, что мило, вступились за «седого дядю» - своего отца - споря со всеми, кто обвинял его в похищении и убийстве второго. Но решающую роль, закономерно, на фоне старших сыграть не смогли. Но мягкая улыбка, доставшаяся им вместе с низким благодарным поклоном после снятых обвинений, стоила всяких стараний.       В записке Скарамучча выразил просьбу провести церемонию вне стен церкви. Так, чтобы самый важный и ценный участник мог на ней присутствовать. В пышно цветущем дворике, где они встречали свои первые вечера. Где…

Кадзуха впервые назвал ему своё имя.

      Приготовления тянулись до самого вечера: церемония требовала участия самых высокопоставленных членов их хоть и скромного, но всё же церковного общества.       Весточка о похоронах Отца Скарамуччи донеслась и до поселения, где чуть ли не каждый его знал и помнил. До уже не таких молоденьких девиц, что мечтали выскочить за него замуж; до старух и стариков, доживших до этого дня: запомнивших его, как верного своему делу человека. До матерей и отцов, ремесленников и даже бродяг. До всех, кому он помог, до всех, кто приходил к нему на каждую воскресную речь.       В назначенный час во дворе стояли десятки скорбных лиц. Казалось бы, десять лет позади, но о нём помнили. Скарамучча смог отпечататься в человеческих сердцах с присущей себе лёгкостью.       — Начинается, — дернув сестру за рукавчик платья, парень слишком уж громко прошептал, нервничая. Его взгляд метнулся к сдвинувшемуся с места Кадзуме.       Белые волосы, спрятанные в пучок, были чуть ли ни единственным светлым атрибутом в его образе: чёрный цвет поглотил его; смольный костюм сменил привычный белый, тот, в коем он частенько их навещал. Лишь пушистая веточка тёмно-фиолетовой сирени, выглядывающая из кармана пиджака, разбавляла траурный образ.       Заняв место в толпе, Кадзума прикрыл глаза, погружаясь в зачитываемую новым Отцом погребальную речь, скрестив руки за спиной. Не говорил, не выражал чувств, лишь молчал.       Вынеся укрытое разнообразнейшими цветами тело - сохранившее каждый оттенок особенной и потусторонней красоты - толпа погрузилась в особенно тяжёлую тишину. Сложив руки на груди, до неправильности молодой на вид парень укладывался в дорогой фамильный гроб особенно трепетно.       Умиротворённо прикрытые глаза, мягкие в выразительности губы так и говорили: он ушёл без тягот. Так, как всегда мечтал. Ни боли, ни скорби, ни тяжести: замёрзшее изящество.       — Прибегаю к тебе аз, сирый, стеня и плача, и молюся Тебе: услыши моление мое и…       Сердце каждого сироты сжало в тиски: видеть едва ли не родного отца мёртвым, застывшего навечно чуть ли не таким же, каким ты его и запомнил в детстве - боль; острая и в момент невыносимая.       Впившись в рукав рубахи брата, сестрёнка плакала, растирая влажные глаза подрагивающим кулаком. Глаза вот-вот намеревающегося разрыдаться следом юноши метались от сестре к брату, что видимо скорбели, рыдали и плакали, пока… он не споткнулся взглядом о своего второго отца.       Молчаливый, ранее сдержанный, он кому-то хмуро отвечал. Приподнявшись на носочках в немом любопытстве, сиротка чуть не утянул хнычущую сестру за собой. Никого нет. Пусто. Никто на него не реагировал, никто не отвечал, так и с кем же он…       Алые глаза, уловив на себе внимание, мягко метнулись к нему. Губы Кадзумы прошептали беззвучное: «ответ придёт совсем скоро, маленький чижик», являясь шёпотом у самых ушных раковин.       Улыбнувшись, проявив эмоции впервые за все эти сумасшедшие дни, демон отвёл взгляд в сторону, оставляя сиротку с мыслями наедине:

Ответ?..

═══════ ✟ ═══════

      — Чёрный тебе совершенно не к лицу, Кадзуха, — фантомные руки сложились на груди; он плавно окидывал каждого присутствующего взглядом. — Какая тухлая меланхолия, сил моих нет. Ну к чему весь этот траур? Я не переносил почти каждого присутствующего здесь.       — И тем не менее я не мог прийти на твои похороны в неподобающем виде, — Белоснежный тихо прошептал, приоткрывая один глаз, — эти люди и так… приняли меня с враждебной тяжестью, Скарамучча. А, ох, а касательно остального... ты легко западаешь людям в сердца, как я и сказал тебе однажды.       Вздохнув, названный покачал головой, наблюдая за тянущейся скорбной процессией. Всё это казалось комичным и глупым, учитывая то, что он существовал, был тут, но стоило заметить, как сильно заливались слезами его малыши, с губ сорвалось недовольное:       — Ну и кто тут такой умный, — он хмурился, плавно перетекая из одной точки в другую, — что разрешил детям присутствовать на похоронах?       — Могу назвать поимённо, если это что-то тебе даст. Уверен, вряд ли, — провожая взглядом проносившееся мимо глаз тело возлюбленного, он тяжело вздохнул, шепча: — Невыносимо.       Душа Скарамуччи была вместе с ним. Имела идентичный образ, силуэт, каждую отличительную и уникальную деталь внешности: была им в истине. То, что он видел каждым подрагивающим глазом прямо сейчас - лишь тело. Плотская клетка, лишившаяся поющего птенца внутри.       — Не хмурься так, — лишённые веса пальцы коснулись щёк, не даря и единого чувства, — глупая просьба, я понимаю, но…       — Мимолётная слабость, мой лебедь, — Кадзуха прикрыл глаза, вздыхая и хмурясь, — прошло всего сорок дней, а я уже так скучаю по касаниям.       Запустив фантомную ладонь меж чужих чёрных перчаток, лебедь молчал, прекрасно понимая: он тоже скучал.       Первые недели душа Скарамуччи безмолвно дремала внутри, бьясь в его груди на манер крохотного лазурного сердечка. Ни единого слова, ни фантомного присутствия: лишь нескончаемые слёзы и рыдания, которые Кадзуха не мог остановить; боль и горечь утраты не выплакивались, как бы сильно он ни срывался.       Волосы теряли чистый белый окрас, сменяясь грязно-серым, а ярко-красный в глазах затухал, заливаясь бледным оттенком, подобием красного. Не выходя за стены временного жилья, он пачкал обувь в размашистых багровых лужах, отпечатавших в себе все его чувства, и Скарамучча… видел это каждый божий день с момента кончины, стараясь достучаться, дотронуться, просто заявить о себе.       Отреагировать на каждый отчаянный выдох, плач, тихое шептание его имени. Накрыть ладонью руку, касающейся его души в отчаянном порыве.       Лишившись тела, лебедь не мог говорить привычным образом: ни языка, ни губ, ни связок, ни лёгких. Он учился говорить сутью, беря пример с гаснущего белокурого солнышка. У Кадзухи не было губ, но он… имел своё звучание, так и чем же Скарамучча хуже?       На второй день третьей недели Кадзуха услышал своё имя. Тихое, произнесённое сбивчиво, но уловимо. Так, как мог сказать лишь единственный человек на всём белом свете. Ниточки контакта, связи, любви вновь тянулись друг другу.       Более Скарамучча не имел тела. Но его душа сохранила каждую деталь человеческого образа, сопровождая Кадзуху незримым другим духом. Демон не мог его коснуться, но мог… видеть и слышать. Чувствовать рядом.

Это выбило его на слёзы счастья.

      — Дети так сильно плачут, — прошептав и повернув к бесплотному образу Скарамуччи голову, он горько добавил: — все. Придётся отлавливать каждого, дабы сгладить ситуацию хоть капельку: не стоило так тянуть, Скара, нам стоило сказать сразу.       — Сказать что? — Скарамучча материализовался рядом с чужим недвижимым плечом; визуально Кадзуха был в высшей степени спокоен. — Что я умер, но одновременно с тем нет? О боже, ну зачем они поют…       Кратко усмехнувшись, а после нахмурившись всей абсурдности, Кадзуха покачал головой, отвечая:       — Да, даже этого уже будет достаточно, — уловив на себе любопытный детский взгляд, демон переплёл их руки, ничего не ощущая; обхватывая воздух, — не разбивай хрупкие детские сердца. Нести тяжёлое бремя, боль от осколков, им всю оставшуюся жизнь. А в наших силах… это изменить.       Повернув голову с сторону любопытного маленького чижика, демон знал, что ответить на его остроумный интерес.

═══════ ✟ ═══════

      Мой пра-прадедушка, сирота, выросший под крылом строгой и ныне несуществующей церкви, однажды поведал мне краткую историю любви через свои дневники. Тронувшую до глубины души и существующую, как он уверенно утверждал, ведь оба её участника… были ему сродни родительских фигур.       Она рушила его представление о вере, рушила в голове всякие предубеждения и я… хочу рассказать её тебе.       В этом мире, странствуя от страны к стране, трактира к корчме, существует вечно кочующий демон, когда-то вестник смерти всех тех, кого никто не хотел судить. Белый, как снег, и яркий, как солнце.       Длинные волосы тянутся по земле с каждым его тяжёлым шагом, а сам он почти никогда не говорит, лишь наблюдает за следующей пугающей тенью вороньей оравой.       Одинокий, как может показаться на первый человеческий невооружённый взгляд. Отчуждённый, но…       В его сажевой демонической груди бьётся маленькое сердце, горящее ярче всякой полуночной звезды. Душа любящего человека, слившаяся с ним воедино: нашедшая в нём свой единственный дом.       Веточка сирени, бывший в прошлом священник, самозабвенно полюбивший старого демона, что не смог не ответить взаимностью. Их связь выходила за рамки понимания, и каждый их шаг, каждый выдох и вдох был одним целым.       Путешествуя, кочуя и забредая в самые загадочные уголки мироздания… демон искал знания. Охотился за самыми редкими материями и материалами, следуя своей загадочной цели.       Вслушиваясь в родной голос, посвящая ему стихи, демон создавал драгоценной душе тело, собирая его по частям: от пальчика к пальчику; от родинки к родинке и одинокой на плече веснушке. Так, как не смог бы никто другой: так, как не смогла бы сама душа, прожившая в плоти добрую половину своей оборванной раньше смертной жизни.       В своей точности, знаниях, никто не смог бы воссоздать любимое тело так, как его знал он и только, восхищаясь любым - даже самым неловким - изъяном. Взяв на себя роль скульптора, созидателя, демон блуждал по земле долгие годы, собирая крошку за крошкой, медленно шагая к своей цели.       Грезя создать оболочку, коснуться, вновь почувствовать родное тепло; подарить дыхание и пульс.       Проводя месяца в своём изолированным доме, в котором наконец смог осесть, демон кропотливо работал над каждой косточкой, вспоминая всякую уникальную неровность; мышцами, венами и сухожилиями. Стремясь к большему, надеясь рано или поздно воссоздать и особенно нежную плоть, маленькое любящее сердечко, способное вместить в себя хрупкую человеческую душу.       Обыграть каждый чувствительный участок своей единственной Музы, каждую отличительную особенность… под её внимательным бестелесным взглядом.       Меняя города, людей вокруг; решая конфликты и распри, он пообещал всему миру однажды…

Показать красоту, которую он так трепетно носит в груди; дать миру вспомнить.

      — Скарамучча, — нежный голос ласково прошептал; отпечаток ощутимого касания вынудил тёмно-синие глаза распахнуться, — с пробуждением.       Мягкий аромат выпечки и особенный уют их дома, который ранее было невозможно прочувствовать. Дыхание, стук, осязание, обоняние…       — Наконец я, — тёплые руки утянули к себе, вынуждая кажущееся собственным сердце забиться чаще, — могу обнять тебя, — шёпот ласкал мочку таких же, как и в старом теле, чувствительных ушек, — мой маленький чёрный лебедь. Мне понадобилось всего…       Скарамучча слабо выдохнул, привыкая к телу спустя бесконечность вне всякого физического; слова не складывались в буквы, но он… дышал. Дышал, вызывая особенно трепетную улыбку у любимого демона, не замечая, как и уголки его губ… потянулись вверх.       Тепло от камина. Лёгкий сквозняк, тихое пение птиц… Скарамучча чувствовал.       Мгновение, и мягкие губы накрыли его, утягивая в первый спустя столько долгих лет чувственный поцелуй вместе с тихим и любящим:       — …Несколько сотен лет.