Багровый ладан

Утренняя звезда, освети мой лик, Брось тёплый луч на мое уродство,

Скажи мне, что я не одна.

И звезда хочет осветить мою любимую,

Согреть мою дрожащую грудь,

Там, где бьётся жизнь,

И я сердцем всё-таки увижу:

Как она удивительно красива.

Rammstein - Morgenstern

      — Сегодня будет ливень, — Кадзуха констатировал, усаживаясь рядышком с мочащим в речушке ноги Скарамуччей.       — И что мне делать с этим знанием? — лебедь приподнял бровь; по коже бегали мурашки, вода была приятно бодрящей. — Пару дней назад ты говорил, что до цивилизации нам ползти ещё добрую неделю.       — Да, абсолютно верно, — уложив свою перчатку на бедро спутника, Кадзуха запустил руку в воду, с интересом её щупая, — а сегодня ещё и под дождём.       Усмехнувшись и театрально вздохнув, Скарамучча окатил руку спутника водой посильнее, подмахивая ногой.       Вчерашний рассказ Кадзухи всё ещё мусолился в голове, превращая его моментами в рассеянного дурачка. Весь пройденный им путь хотелось разобрать по частям, а всякий всплывающий внезапно вопрос, даже если дурацкий - озвучить.       — Скольких демонов ты съел? — он не стал себе сопротивляться. — Я так до конца и не понял.       Они были похожи: в этом своём переосмыслении и разочаровании. Начальный путь Кадзухи тяжело не назвать «классическим» для демона, но то, что в итоге своём он смог вырваться из цикла насилия - вызывало искреннее уважение. Его природа требовала страданий, его природа требовала боли, но даже в начале своего пути… он не жил одержимым желанием отыгрываться на людях. Он обгладывал собратьев.

Скарамучча давил в горле очередной колкий, но вместе с тем очарованный смешок.

      — А, ох, — Кадзуха мило сбился, — ты можешь заглянуть в мою книгу при желании. Каждое поглощённое мной имя написано кровью, — он принялся мысленно считать, мягко хмурясь, — но… всего около сорока девяти. Прискорбно, но Лорейс юбилейным не стал: я не хотел тебя пугать. Поедание одного демона другим - крайне мрачное зрелище.       — Хах, — Скарамучча прикрыл глаза, — Кадзуха, а ведь на моём счету больше сотни.       Он был собой доволен. Его эго хлопало в ладошки. Да, изгнание и полноценное поедание, точнее убийство - разные вещи, но грех ведь не поехидничать.       — Безусловно, мой маленький лебедь, — Кадзуха тоже не сдержал… особенно лисьей улыбки, подхватывая игривый настрой, — моя демоническая сущность перед тобой на коленях. Всегда.       Интересно, какого такого демона «старика» этот миловидный демон скушал в прошлом? И сколько таких старых демонов было в принципе?       — Ответный вопрос, — Белоснежный повернул к нему голову, отстраняясь от воды, — а смог ли и ты… отпустить своё прошлое?       Лебедь позволил себе уточняющий прищур. И ему ответили более вкрадчивым прищуром в ответ; на губах демона расплылась тонкая улыбка:       — Отец Скарамучча.       Ах, он понял. Ранее обжигающее острой ненавистью прозвище из губ Кадзухи сгладилось и словно бы распушилось на манер крохотной мышки. Интересно. Казалось, недавно он злился и был готов задушить за любое его упоминание, но сейчас, с ним…       — Нет, — Скарамучча ответил спустя недолгие размышления, — с твоих губ этот титул ныне звучит не так раздражающе.       — Мой тембр и подход не изменились, — улыбка перетекла от губ в нежно-алые радужки, — ни на капельку с нашего первого обмена приветствиями. Тем не менее, мило, совсем недавно ты злился на всякое напоминание о твоём прошлом. Благодарю, Скара: ты дал мне краткий, междустрочный, но всё же ответ. В своём колючем стиле.       Не осознавая до конца, воспринимая каждую эмоцию моментами чёрство, Скарамучча и правда не понимал: он наконец отпускал всё, что было позади.       Встав и закатав рукава рубашки обратно, на ещё влажную кожу, Кадзуха протянул спутнику руку, срываясь на лёгкий поклон.       — Нужно найти вещи потеплее, прежде чем тучи окончательно заслонят небосвод, — не сдержавшись и поцеловав протянувшуюся к его кисти руку, он произнёс в самую кожу, щекоча её упавшими прядками, — я не могу позволить своему человеку вымокнуть. Каждый возможный чих уже заставляет распереживаться. Боже, а если кашель или ещё что хуже…       — Кадзуха, я не сахарный—       Мягко нахмурившись, Белоснежный притянул спутника к себе, предусмотрительно подставляя носочек обуви вперёд. Не успев среагировать, Скарамучча наступил прямо на него заместо липучей к мокрым ногам грязи.       — А если ещё и температура, — демон тяжело вздохнул, переплетая их пальцы вместе, — жар, извини.

Скарамучча понятия не имел, что такое… температура. Уточнение помогло.

      — Нет, Скара, ты всё же сахарный, — Кадзуха подытожил, движением пальцев свободной руки притягивая обувь спутника поближе: ко второй ступне, не уткнувшейся в его туфли, — и я переживаю. Почти все твои вещи, по крайней мере те, что я видел - тонкие и лёгкие. Сегодня точно не по погоде.       — У меня всё ещё есть твой… нет, мой, — Скарамучча вспоминал сложное слово, давя смущение в самом горле, свободной ногой, безуспешно, пытаясь нырнуть в обувь, — пиджак. Он тёплый.       — Но короткий. Этого недостаточно. Dominus, я превращаюсь в заботливую матушку всем демонам на потеху, — Кадзуха мягко хмурился, бескомпромиссно укладывая руку на талию Скарамуччи. Одно изящное движение, и он уткнул обе ноги лебедя в свою обувь, вжимая в себя, — я с радостью помогу. Благо, у нас ещё предостаточно времени.       Близко. Очень близко. Лебедь смущённо хмурился, сдерживая дурацкое желание укусить демона за щёку за такое до смерти неловкое проявление внимания и заботы. Непривычно.

Прилив любви захлестнул сердце.

      Поверженно поджав губы и прикрыв глаза, Скарамучча уткнулся в грудь уже мило смутившегося Кадзухи, впиваясь пальцами в его красивейший и любимый сердцем пиджак; желание тяжело выдохнуть защемило в груди. В тонкий аромат брусники хотелось вгрызться; в волосы - трепетно впиться.       — Ох, — демон выдохнул за них обоих, боясь даже шелохнуться.       Ранее отчуждённый, тихий и закрытый наглухо от мира священник превращался в верного пса, стоило одному-единственному созданию появиться в его жизни.       Приоткрывшийся Кадзуха казался особенно хрупким. Поддавшийся откровениям Кадзуха был особенно тёплым. Способный любить, чувствовать, ошибаться и делать выводы. Человечный в том самом смысле, который боялся признать: раскрывший в себе всё то, что даже многие люди не способны почувствовать. Иной. Теперь он окончательно понимал.       — Я не хочу тебя отпускать, — Скарамучча прошептал, — пускай дождь подождёт.       Потеря способна уничтожить: и неважно, демон ты или человек. Главное - умение любить. А Кадзуха умел. Так, как никто другой в его жизни. И Скарамучча не мог допустить повтора всей испытанной им боли; его хотелось отгородить, защитить.

И это было всецело взаимно.

      Удивительный. Учтивый и заботливый в мелочах. Понимающий. Любящий и слышащий. И сколько ради этого ему пришлось пройти: Кадзуха выковал своё сердце из осколков сам.       — Как жаль, что я действительно не могу, — уже аккуратно обняв спутника в ответ, демон прошептал, — попросить его подождать.       Скарамучча нахмурился сильнее, мысленно ворча на дурацкое небо. Благо… времени ещё так много: у них есть завтра, послезавтра и даже после-послезавтра.       — Побреду весь оставшийся путь в мешке от овощей, — лебедь мягко проворчал.       — Я уверен, мы найдём вариант получше.

═══════ ✟ ═══════

      Это был самый худший в жизни вариант, ну что за абсурд. Злополучный мешок от овощей точно был бы лучше.       Его личная чёрная ряса - когда-то сшитая на заказ - прямо сейчас отбивала капли только-только начавшегося дождя, а белый пиджак, заботливо накинутый на плечи, отгонял кусачий ветер. Как там говорил Кадзуха? Deus.       И что это за чертовщина у него на палке, похожая на гриб? Обозванная корявым в звучании «зонтиком»; в компании Белоснежного до нелепости легко почувствовать себя умственно отсталым идиотом. Ну спасибо ей и ему: от набирающего силу дождя спасало прекрасно.

      

Прекрасно. Капли агрессивно забарабанили по траве и листве.

      

Этот день точно не может стать хуже.

      Разорвав контакт с одним из улетевших далеко вперёд воронов, красные глаза Кадзухи вновь сфокусировались, заливаясь нежной пеленой.       — Кажется, я нашёл место для небольшого привала, — демон подал голос, учтиво ведя Скарамуччу под локоть, держа в руках зонт. Дождевые капли неспешно стекали с перчаток, — но… хах. Лебедь, уверяю, я ничего подобного и близко не планировал.       — А? — он подал голос, борясь с раздражением к погоде: они впервые попали под такой сильный дождь. — В каком смысле?       — Увидишь, — сдержанно улыбнувшись, Кадзуха ускорил шаг, с лёгкостью утягивая спутника на себя. Крестик на его груди забился вперёд-назад, идеально дополняя… когда-то привычный церковный образ. Абсурд.       Не став даже спорить, Скарамучча волочился за демоном вялым хвостиком, толком и не смотря вперёд. Но стоило совсем рядом показаться одинокому зданию…

Он понял: день ещё как может стать хуже.

      Судя по покосившемуся, чуть ли не перевернутому кресту, и характерному скромному - в сравнении с домом - обшарпанному куполу, Скарамучча ещё раз понял: они наткнулись на церквушку. Одинокую. В поле.       — Кому-то придётся ночевать на улице, — на его губах расплылась ухмылка, — обещаю поглядывать на тебя из окошка.       — Заботливо, Скара, но она давно разграблена и заброшена, — Кадзуха усмехнулся, укладывая руку на покосившуюся дверь, — твоя кожа пахнет ладаном сильнее и глубже, чем каждое брёвнышко этой постройки.       Толкнув дверцу, он наступил на порог, с любопытством опуская взгляд и продолжая:       — В некоторых религиях храмы и церкви возводили в строго отобранных местах: священных, чаще всего, — без тени трудности зайдя внутрь, он с улыбкой прищурился, вытягивая руку вперёд и приглашая Скарамуччу пройти, — и одно моё присутствие здесь точно бы разбило парочку набожных сердец… несколько десятилетий назад.       — Я не очень понимаю, зачем строиться настолько далеко, — выдохнув, Скарамучча принялся стряхивать капли с когда-то дорогой сердцу рясы, шмыгая носом. — Глупость какая-то.       — Из желания сбежать от мирской суеты в молитвы и службу, — щёлкнув пальцами, Кадзуха вынудил загореться одну из когда-то частично истлевших и отсыревших лучин, — причин великое множество. И не все ты, как и я, сможешь понять.       — Не устану поражаться тем, как много демон знает о вере, — скинув пиджак Кадзухи с плеч и перекинув его через руку, Скарамучча прошёл внутрь поглубже, высматривая участок, где с крыши бы точно не капало. — Твоё милое увлечение очень противоречиво, я говорил?       — Уже сказал, — алые солнышки высматривали место для розжига огня, — приятно. Такое же милое, как и твоё увлечение демонами: как много книг о нас ты прочёл?       Усевшись на скрипучую ступеньку, ведущую к безликому алтарю, Скарамучча играюче задумался.       — Книг шесть. Мог бы - прочёл бы гораздо больше. Жизнь в глуши имеет свои недостатки, Зузу, — усмешка. — Хорошие книги ценнее пуда соли, но я пользовался всем, до чего дотягивались руки.       Заметив, что руки Скарамуччи подрагивали от холода, Кадзуха бросил все свои дела на время, продолжая внимательно слушать.       — Немного глупо, но я перечитал всё, что только можно, надеясь найти хоть кроху информации о таком демоне, как ты, — подняв голову к подошедшему поближе спутнику, он приподнял бровь в немом вопросе.       — Если бы в этом мире ещё тогда существовала хоть одна книга, уместившая в себе воспоминания обо мне, кроме моей же, — на оголённой ладони зажёгся аккуратный и скромный тёмно-алый огонёк, — я бы выжег всякую страницу о себе.       Присев, он притянул ладонь Скарамуччи к себе, укладывая в неё тихое, едва содрогающееся пламя, что волшебным образом не обжигало. Огонёк любяще прильнул к рукам, окутывая кожу мягким и приятным теплом. Ох. Демон контрастов. С самого начала.       — Тень, — лебедь вспомнил упомянутое Чёрным вороном прозвище. Дурацкая ревность зазудела внутри снова. Любое упоминание так называемого Нокса во время рассказа пробивало его на сильнейшее раздражение; и вот оно выплёскивалось, — нет, фу, забудь. Белоснежный. Так, как я тебя назвал.       Не сдержав краткой улыбки, Кадзуха отстранился, возвращаясь к возне с костром. Его любовь могла согреть руки Скарамуччи, пока он занят; его человек не замёрзнет.       — Так, как ты меня назвал, — он мягко повторил, — и я обещаю беречь это прозвище как зеницу ока.       Скарамучча почувствовал удовлетворение, отразившиеся на тут же потянувшихся вверх уголках губ.       Несколько молниеносно пролетевших минут, и небольшой костёр залил ранее тёмное помещение желтоватым светом. Скарамучча только-только обратил внимание: разбитые окна? Стекло? Для миниатюрной церквушки - дорого-богато. Даже удивительно, что его не вынесли отсюда полностью.       Усевшись рядом, Кадзуха окинул спутника взглядом, вслушиваясь в каждый вдох. Поймав ещё один милейший «шмыг», он с очарованной улыбкой прошептал:       — Иди ко мне.       Если бы Скарамучча был котом - его ушки бы точно дёрнулись вверх. Застыв с самым каменным лицом на свете, он глупо пялился, прилипая к ступеньке намертво. Прямолинейность. Кадзуха… был прямолинейным.

Ну как он мог не пойти?

      Опустив голову и поверженно вздохнув, бывший Отец подхватил крестик указательным пальцем, одним ловким движением стягивая его с себя. Оставив его на ступени ниже, он неловко пододвинулся, упираясь в чужое бедро своим.       Почувствовав тепло чужого тела, бедра, почувствовав тонкие нотки брусники и, неудивительно, полевых трав - Скарамучча сладчайшим образом поплавился. Он кот. Точно кот. Опустив голову на плечо Кадзухи, он хрипло выдохнул, носом утыкаясь в ворот тонкой хлопковой рубашки.

Он… давно об этом мечтал. Оба мечтали.

      Прикрыв глаза и позволив влажным прядкам спутаться, Скарамучча погрузился в приятный сердцу момент. Тихий стук дождя о крышу, потрескивание поленьев и крохотное пламя в ладонях… спокойствие. Чувство правильности.       Приятная тяжесть надавила на голову: Кадзуха вжался в него в ответ, принимаясь щекотать своими длинными прядками. Не менее тёплые руки осторожно приобняли его, пряча в своём своеобразном маленьком «домике»; щёки лебедя приятно румянились.       Так и выглядел его покой. Ни служба, ни верность Богу и кому-либо ещё. Так выглядела жизнь, свобода, о которой он мечтал. Свобода любить и быть любимым; свобода в каждом вдохе и выдохе, всяком шаге.       — Спасибо.       Не спеша отрываться от иссиня-чёрной лохматой макушки, Кадзуха издал краткое «м?». Его пальцы аккуратно приглаживали спину через уже едва влажную ткань.       — За то, что ты есть, — вжавшись носом в ворот рубашки покрепче, Скарамучча прошептал, — что просто появился. Родился. Что ты существуешь. Sol.       — Скара, — мягко нахмурившись от смущения, Кадзуха оставил на макушки до боли в сердце нежный поцелуй, — ох, малыш, я так благодарен в ответ. Спасибо, что твоё сердце стучит, — рука сместилась; чёрные ногти вжались в грудь, — что ты дышишь, говоришь, улыбаешься… существуешь.       Невозможно. Скарамучча легонько стукнулся лбом о укрытое тонкой тканью плечо. Невозможно, просто невыносимо; его сердце хныкало. Любит… очень сильно любит.       — Моя нежная Luna.       Поражение; терпение лопнуло. Не выдержав, Luna впилась в чужие брюки, срываясь на тихое и неловкое «ммм». Ласковый смешок демона пригладил покрасневшие ушки, то и дело затаптывая его в метафоричную землю.

Любит. Любит до невозможности.

═══════ ✟ ═══════

      Ближе к позднему вечеру ряса Скарамуччи, наконец, окончательно высохла. Позволив себе пройтись, он рассматривал когда-то явно пестрящее разнообразием убранство церкви. Наверняка утерянная история этого места, несмотря на всё, пыталась выстроиться в голове.       — Кадзуха, у тебя ведь прекрасный, почти собачий нюх, не так ли? — пальцы оглаживали покосившееся подобие кафедры. — У тебя есть хоть малейшее понимание того, что здесь произошло?       — А у вас, тем не менее, огромнейший опыт в службе и богослужении, — отвлёкшись от чтения, нежно-алые солнышки играюче сощурились, — Отец Скарамучча. Ваш нажитый опыт обходит вас стороной?       — Да к чёрту мой опыт, — названный хмурился, спотыкаясь о такую официальность, — зачем он, когда у меня есть ты? — ухмылка мелькнула на губах. — Верный и услужливый демон. Посаженный на мою цепь Белый ворон.

Захотел официальности? Получай.

      — Опыт - самое ценное, что только может быть, — не отреагировав, демон расслабленно перелистнул страницу, — не отказывайтесь от него так просто. Умение думать самостоятельно, анализировать и наблюдать - нуждающиеся в оттачивании навыки. Не стоит укладывать их на плечи жалкого слуги.       Застыв, Скарамучча промолчал несколько добрых секунд, начиная метафорично пушиться.       — Кадзуха, ты мой раб в какой-то степени. Ответь на вопрос.       Улыбнувшись с явным умилением, демон произнёс чётко, но вместе с тем особенно тягуче; глаза не отрывались от книги:       — Нет.       Скарамучча сделал первый тяжёлый шаг к нему. Прекрасно, он поймал себя на самой идиотской, самой неловкой и смущающей мысли: ему не нравилось это непослушание. Видит Бог: это задевало его эго.       — Что значит «нет», — ещё один тяжёлый шаг, — все эти месяца ты так мило меня слушался, а сейчас ты…       — Говорю «нет», — ещё одна улыбка, взгляд не отрывался от книги, но Скарамучча знал: каждый спрятанный глаз смотрел на него, — такая мелочь, пустяк, а вы так остро реагируете. Может, стоило попросить о помощи более… правильно? Вежливость - друг, как и чувство такта.       Глаз Скарамуччи невидимо дёрнулся. Подойдя к демону вплотную, он пилил его не менее тяжёлым взглядом сверху-вниз. Не сдержавшись, он приподнял ногу вверх и с ударом упёр её на ступеньку: совсем рядом с чужим бедром.       — Правильно? — он переспросил с сухой усмешкой. Боги, как легко и просто его вывели на эмоции. Его пальцы, не сдержавшись, обхватили плюшевый подбородок. — Моя колкость внезапно стала неугодной?       Ответная, мягкая, сдержанная, но всё же ухмылка расплылась на губах уже Кадзухи. Книга звонко захлопнулась.       — Вкусно, благодарю, — он с лёгкостью приподнял подбородок вверх несмотря на крепкую хватку, заглядывая в синие радужки, — твои неподдельные эмоции слаще мёда. Я отвечу на каждый твой вопрос, настойчивый лебедь, мне просто захотелось поиграться.       Рука демона без тени неловкости улеглась на пышное бедро столь нагло нарушевшей его личное пространство ноги; перчатки прятали в себе слегка удлинившиеся чёрные ноготки.       — Запах слабый, но за него говорят стены, — алые солнышки пылали азартом и нарастающей увлечённостью, стоило Скарамучче слышимо выдохнуть, — в них застыл хор и сотни мужских голосов. Когда-то здесь был отчуждённый монастырь.       Вынудив рясу красиво объять ранее спрятанное за ней бедро и натянув смольную ткань по его форме, Белоснежный любовался, продолжая с нестираемой улыбкой. Вторая рука подпёрла щёку:       — Ничего страшного здесь не произошло, — поймав ещё один сладкий выдох, демон с наслаждением прикрыл глаза, поглощая каждый звук с особым упоением, — ни запаха крови, ни въевшихся в старую мебель криков. Люди просто ушли. Как и… ты.       Не став пресекать нарастающие в наглости прикосновения, Скарамучча старался удержать свой холодный и несгибаемый настрой. Руки скрестились на груди, он кивнул, выражая краткое одобрение послушанию.       — Так что это самая обычная, разграбленная такими же как мы прохожими церковь, — пальцы проходились по ткани на манер когтистой лисьей лапы, то и дело ненароком задевающей глубже: чувствительную и отдающую лёгким жаром внутреннюю часть бёдер, — ничего интересного.

Ммм… приятно.

      Его впервые касались вот так. Любой, кто попытался бы раньше - точно бы лишился руки. Сладко. Приятная тяжесть оседала внизу живота, застилая мысли прохладной туманной дымкой. Ниточка, затянувшаяся в тугой крепкий бантик, вынуждала так жалко глупеть.       Но Скарамучча прекрасно держал лицо; лишь лёгкий румянец говорил чуточку больше. В этом крылся опыт, в этом крылось умение держать каждую, даже самую сложную эмоцию в руках. Сопротивляться он не мог лишь мыслям:       У Кадзухи красивые пальцы. Красивые руки. Даже когти. Он чувствовал их приятное и голодное давление через плотную ткань белоснежных перчаток. Сладко. Красивые губы; красивый, особенно глубокий в оттенках не отрывающийся от него взгляд. Костюм, перчатки, едва проглядываемые ключицы и плечи—       — Интересно лишь то, как любопытно участился твой пульс, — нежно-алый сменялся особенно выраженным в яркости красным, — ммм, и как дрожат твои ноги. Как показательно, как мило, и как грешно…       Уголки губ демона потянулись вверх, как и ранее щадящие в касаниях пальцы:       — Отец Скарамучча.       Ладонь улеглась на выпирающую тазовую кость совсем рядом. Одно лёгкое движение вбок, и он точно коснётся местечка, что лучше всего демонстрировало милейшую степень уже полнейшей надломленности.       — Пару раз ты ненароком намекал мне, что близость с мужчиной для тебя неприемлема, — голова склонилась вбок: на него смотрели с таким упивающимся озорством. Белый ворон, высший демон - сейчас на Скарамуччу смотрел именно он, — я всегда находил это очаровательным, считывая каждый стук твоего покорного мне сердца. И я могу оказать тебе услугу, — глаза блеснули, пальцы зашагали выше и выше, очерчивая спрятанную за тканью кожу твёрдыми ноготками.       Боже, спасибо этим перчаткам, лебедю оглупевше подумалось: без них его ряса давно бы распалась на лоскуты.       Уложив ладонь на низ живота, тягуче его огладив, демон резко отстранился, срываясь на тихий смешок. Мгновение, и он исчез из поля зрения, вынуждая рясу опасть и дёрнуться под прохладными порывами ветерка. Удары крыльев о воздух послышались позади, вынуждая резко обернуться в рассеянных поисках.

Ох.

      — И немного тебе подыграть, — мелодичный, нежный женский голос окончательно выбил всякую ранее холодную собранность.

Какого…

      Красивая, вобравшая в себя все характерные черты внешности девушка смотрела на него, не сдерживая любопытнейшей в игривых окрасах улыбки. Белые кремовые волосы, собранные в такой же пушистый хвост, алая прядка, припавшая к хрупким плечам; такие же мягкие и нежные на вид губы. Костюм, поддавшись лишь малым изменениям, идеально сел по уже женской фигуре, подчёркивая пышную и объёмную груд—             — Кадзуха, какого чёрта, — холод моментально вернулся.       — Будучи рабом и верным слугой, — демон подошёл поближе, шагая вокруг Скарамуччи по абстрактному кругу, вынуждая взгляд тёмно-синих глаз заскользить следом, — я могу реализовать каждое твоё желание в рамках возможного. Так и чего же, мой маленький лебедь, — остановившись у ушка, самым боком, демон сладко прошептал уже своим родным голосом: — жаждет твоё милое крохотное сердечко?       Не этого. Не девушки. Когда-то он считал себя правильным, когда-то Скарамучча допускал мысли о семье, но в сути своей, отбрасывая мишуру навязанного, он желал иного. Он хотел Кадзуху именно таким, какой он есть. Он жаждал именно его до дрожи в пальцах. Парнем. В самом запрещённом и неправильном виде, но кто способен - или даже посмеет - ему запретить или сказать это грозное и строгое «нет»?       Женский облик Кадзухи был самым красивым, что он видел в своей жизни, и спору нет. Каждая форма, точёный изгиб и деталь вызывала эстетический восторг. Ради такого, нет сомнений, многие мужчины полегли бы на убой, но…

Не привлекало. Не то. Скарамучче нужно не это.

      — Оно жаждет именно тебя. Без всей этой претенциозности.       — Ммм? — улыбка чувствовалась самой кожей, демон терпеливо выжидал конкретики.       — Парнем, Кадзуха. Меня… не привлекают женщины, — тяжёлый выдох, — как бы красив в таком амплуа ты ни был.       — Хороший мальчик, — с удовлетворением прикусив чувствительную мочку ушка, Кадзуха прошептал любимым сердцу тембром.       Мгновение, тихий глуховатый треск, и демон с лёгкостью перевоплотился обратно. Уложив руку на щёку тут же начавшего таять Скарамуччи, он хваляще улыбнулся, невесомо оглаживая нежную кожу.       — Сколько любви в твоих глазах, — не отпуская, Кадзуха сделал шаг вперёд, с увлечением поддерживая установившийся зрительный контакт, — немого обожания, что ты так боишься мне выразить. Завораживающе.              Поджав губы и осознав, как сильно сердце ускорилось в стуке, Скарамучча сделал ответный неуверенный шаг назад. Кадзуха видел его насквозь, Кадзуха говорил его чувствами, Кадзуха знал и видел, как сильно любим.

Как… давно? Понял ли он его чувства раньше, чем он сам?

      — Даже со всеми своими глазами, — делая назад шаг за шагом, словно в том их бальном танце, Скарамучча выпрямлял тембр, как мог, — ты никогда не рассмотришь всю.

Её - любви - слишком много. Она пряталась и забивалась в углы и сколы. Туда, куда только могла добраться.

      — Я и не хочу, — сорвавшись на нежную усмешку, Кадзуха демонстративно прикрыл глаза, останавливая свой шаг, — каждый вложенный тобой в мои руки осколок любви - повод почувствовать себя счастливым. Мой смысл.       Остановившись в неком чувстве такта, Скарамучча прикрыл глаза в ответ, сдерживая желание запустить руку в волосы. Ещё один выдох и тихое:       — Ты невозможный.       — И тем не менее, — резко приоткрыв глаза, Кадзуха сделал резкий шаг вперёд, вынуждая Скарамуччу не менее резко отреагировать, — кажется, именно это и привлекло тебя во мне, не так ли?

Резкая потеря равновесия, чувство утерянного контроля над ситуацией.

      Он запнулся. Под ноги попалась ступенька, к которой его так нагло всё это время вели. Плюхнувшись на копчик, что заботливо утонул в тенях, дабы не было больно, лебедь опёрся на локти, вот-вот грозясь разворчаться, но…       Один вид присевшего на одно колено Кадзухи вынудил его замолчать. Так близко. Рядом. Прямиком у его ног. Скарамучча чувствовал себя пиково уязвимым: Белоснежный выглядел милейшим образом невинно, по-хорошему отстранённо. Но именно он загнал его сюда, именно он сбил его с ног, а значит…

…Этому верить нельзя.

      — Прости мне моё недолгое отсутствие прямолинейности, Скара, исправляюсь, — демон вернул ладонь на ранее пригретое им же местечко - бедро - продолжая: — Я, как и ты, долгое время грезил о большем, даже нет смысла углубляться. И один вид того, как легко ты потерял всякий контроль над ситуацией, — ногти впились в кожу, вырывая из груди лебедя сладкое «м», — один вид того, как жалко ты хочешь; беззвучно молишь меня о большем… сводит с ума и накреняет всякое, даже натренированное за сотни лет терпение.       Пальцы играюче заскользили вверх, прямо к характерной твёрдости, останавливаясь. Уже вся ладонь жадно накрыла ноющее местечко, пробивая Скарамуччу на самый первый стон.        — Ммм, — Кадзуха протянул с тяжёлым придыханием, вкушая каждый оттенок с особым удовольствием; кисть принялась сладко гладить, — для закрытого, холодного, крайне нелюдимого Отца… ты стонешь необычайно сладко.       Влага тёрлась о ткань с каждым жадным касанием, Скарамучча прекрасно чувствовал. Впитывалась и пачкала пропитанную ладаном рясу, принимая каждую капельку его неловкого желания. Он самым жалким образом тёк, ломаясь и рассыпаясь по частям.       Для демона Кадзуха был ну слишком уж прекрасно осведомлён, как обращаться с его телом: он чувствовал себя под прицелом каждой отбрасываемой тени, каждого его наблюдательного глаза, всего, что только было вокруг.       — Ммм, — глаза Скарамуччи сладостно прикрылись, стоило демону уложить на мокрую головку холодную подушечку уже слегка влажной перчатки; огладить, невесомо надавить, вынудить потечь ещё больше.       Его дразнящую руку хотелось перехватить, волосы - схватить и сжать покрепче; подмахнуть бёдрами, заставить его перейти к большему.       И только-только лебедь намеревался поддаться касаниям, подмахнуть бёдрами, Кадзуха резко остановился, с пошлой тяжестью вдавливая их в ступень обеими ладонями.       — Терпение, — он произнёс с присущей нежностью, дуально строго щурясь. Пальцы заскользили вниз, к коленям и ниже, запускаясь под подол рясы. Заметив в чужих глазах холодное, но всё же послушание, он тягуче прошептал, смягчаясь: — умница.       Скарамучча понятия не имел, что творится в этой белокурой вороньей макушке: это выбивало, это лишало любого ориентира и контроля.       Мешающая ткань смещалась с пути; белые перчатки оставляли после себя лишь оголённую кожу, задирая подол всё выше и выше. Стянув одну перчатку, Белоснежный принялся безболезненно царапать молочную кожу, любуясь появляющимися белёсыми разводами: маленькая прелюдия, игра перед полноценной трапезой.       — Моя услужливость и верность безгранична, Отец, — ноготок поддел ткань, прячущую самую главную вкусность, уязвимое местечко, которым хотелось обладать, — и даже став для тебя сто первой целью в списке для изгнания…       Сдвинув лишнее, Кадзуха перешёл на шёпот, любуясь потёкшей по всей длине капелькой предэякулята. Мокрый, голодный, жалкий.       — …Я бы без тени сомнений, — поцелуй отпечатался совсем рядышком; дыхание опалило чувствительную кожу, как и мягкие пушистые прядки, — сделал бы то же самое, позволь ты мне хоть капельку больше, — губы улыбались; не сдержавшись, он слизал влагу с порозевшей кожи внутренних бёдер, блаженно прикрывая веки, — как верный пёс. Называя тебя жалким… я понимаю, как жалок и одержим сам: Белый ворон на твоей цепи.

То же… самое?

      Не дав вразумительно ответить, даже немного подумать, хватая каждый уголочек разума Скарамуччи в свои когтистые тиски, Кадзуха наклонился, слизывая с головки каждую выступившую капельку: срывая каждое проявление голода, любви, жажды и жалкой потребности.       Довольная улыбка расплылась на губах, стоило Скарамучче впиться в его волосы; сбивчиво выдохнуть и протяжно промычать. Пальцы дрожали, зарываясь в прядки; волна облегчения и удовольствия от возобновившейся стимуляции накрыла с головой. Хорошо. Приятно. Боже-господи.       Хриплый стон поглотился стенами, стоило Кадзухе опуститься и склониться ещё больше: заглотив головку, он без тени трудностей кушал сантиметр за сантиметром, не нуждаясь в дыхании. Голова Скарамуччи запрокинулась от глупого и накатывающего эйфоричного удовольствия, губа закусилась:       Высший демон перед ним на коленях. Белый ворон. Кадзуха. Брал его в рот так верно и жалко, с головой отдаваясь процессу.       Медленно, глубоко, особенно упоённо: вылизывал до мурашек и поджимщихся пальцев ног; до самого упора, скользя вверх-вниз в присущем себе лёгком темпе. Собранный в каждой эмоции, умиротворённый, но вместе с тем по-хорошему отстранённый. Подол его белоснежного костюма красиво осел на пол, подобно сложенным птичьим крыльям.       Намереваясь перехватить бразды контроля, перевернуть ситуацию и установить самый приятный для себя темп, Скарамучча потянул за уже сжатые прядки вверх, но…

Его руку грубо перехватили.

      Вырвавшись из дощетчатого пола, длинная теневая рука перехватила его запястье, окольцовывая его на манер крепких кандалов.       — Нет, Скарамучча, — прервавшись и облизнувшись, смакуя отличительный вкус, глаза демона залились ярко-красным, отображая особую степень увлечения, голода, — сейчас ты в моих руках. Даже у самого верного пса, — тень растворилась, отпуская руку, и Кадзуха тут же перехватил её своей, запуская уже острые когти меж дрожащих пальцев, — есть характер. А ты? Ты приручил демона, а демоны…       Приподнявшись, он перешёл на шёпот, обхватывая член Скарамуччи покрепче, контролирующе притупляя всякую чувствительность.       — …Тщеславны, высокомерны, эгоцентричны и горды, — улыбка щекотала слух, каждый слог, каждая произнесённая медово буковка пробивала на новую жалкую капельку, — это живёт в каждом из нас, как бы далеко мы ни пытались сбежать. Суть. Отсутствие сердца. И раз ты начал, как послушный мальчик, — влажные от смазки пальцы прошлись по шее, дрожащему кадыку, — не расправляй крылья без моего разрешения. Побудь им до самого конца.

Они ещё поговорят об этом. Не единожды. Эго Скарамуччи было не менее - если не более - хрупким. Чудесно поговорят.

      — Любопытное у тебя… понятие верности и услужливости, Зузу, — Скарамучча постарался усмехнуться, но у него совершенно не получилось. Приятное тепло и влага тут же выбили из колеи, вынуждая поверженно выстонать; невыносимо: так легко снова до упора: — Чёрт, Кадзуха, ну какой же ты, ммм—       Его ели, как самую желанную вкусность; с каким-то особым голодом, что невозможно измерить. Ни один человек в мире, он был уверен, не сможет повторить того, что с ним делал Кадзуха. Ощущение того, как вкусно, как приятно его член бился о стеночку чужого горла - пик похотливого наслаждения, и все, что ему оставалось делать: принимать и течь от удовольствия, продолжая кормить и кормить, пока он не насытится.       Его имели самым необычным, самым выбивающим образом: он отчасти использовал Кадзуху в своё неподдельное удовольствие, а Кадзуха использовал его, контролируя каждый их обоюдный шаг. У Скарамуччи не было власти над собой. Не было власти над ним, не было…       — Ммм, — он еле подавил желание поддать бёдрами в чужие влажные губы, в самое горло; хотелось глубже, хотелось больше, хотелось…

Кадзуха не даст ему кончить. Он был уверен. Остро уверен.

      Каждый новый удар о стеночку пробивал на дрожь и уже вырывающийся скулёж; это невозможно. Разум превращался в однородную кашу; глупость и слабость выходили на передний план, затмевая всякую осознанность. Кадзуха ломал его. В самом прекрасном смысле.       — К-Кадзуха, — имя срывалось с губ в полустоне; пальцы крепко впились в ступень. Прикрыв глаза он не видел, как чутко и пошло демон реагировал на выстанывание своего истинного имени, срываясь на ответную дрожь; тени вокруг вздрагивали и скручивались подобно возбуждению в самом низу живота. Оба плавились и распадались в унисон.

Ещё чуть-чуть, вот так, ещё немного, и…

      Прервавшись с пошлым причмокиванием, Кадзуха тяжело выдохнул, очарованно склоняя голову вбок:

Засранец.

      — Красиво, — нежная алая пелена развеялась, сменяясь ярко-красным - истинным цветом его демонических глаз, — Скарамучча, ты так легко рассыпался…       Привстав и сев на ступеньку рядом, он с присущим себе изяществом вытянул ладонь вбок, жестом предлагая спутнику встать. Улыбнувшись прелестному послушанию - Кадзуха выбил всякую спесь до - он подпёр щёку оголённой кистью, укладывая локоть на удлиннившуюся услужливо тень.       — И так прекрасно слушаешься, — обхватив влажный от слюны и смазки член, он похлопал пальцами по щекам, срываясь на усмешку, — кто бы мог подумать. Благочестивый в прошлом Отец такой отчаянный и нуждающийся, послушный, — нога закинулась на ногу, — в руках демона, нет, адской твари, как ты любил и любишь выражаться.       — П-помолчи, — Скарамучча хмурился, чувствуя нужду поддать бёдрами в ответ, что совершенно не стал сдерживать. Толкнувшись в облачённую перчаткой руку, он довольно выдохнул, впиваясь в запястье покрепче, самыми ногтями, — ты не менее ж-жалкий, — он довольно прохрипел, стоило Кадзухе учтиво сжать ладонь покрепче, — я бы с большим, ммм… удовольствием поделился бы с Чёрным вороном тем, как прекрасно ты выглядишь передо мной на коленях. Во всех подробностях.       Смазка растёрлась по плотной белой ткани перчатки, выводя каждое ощущение, негу, на максимум. Пошло толкаясь, жалко используя чужую ладонь, Скарамучча таял, даже не догадываясь, как мило и слабо выглядел со стороны.       На манер голодного мартовского кота, сходящего с ума от нужды.       — Даже так? Вряд ли вы когда-либо встретитесь вновь, жаль, — Кадзуха констатировал, любуясь. Взгляд скользил по каждому влажному разводу предэякулята, вкус которого он всё ещё прекрасно чувствовал на губах, — но мне так льстит твоя очаровательная ревность. И абсолютно верно, я не менее жалкий, — усмешка, — в чём уже не единожды признавался сам, маленький разнеженный лебедь. А знаешь, что особенно любопытно, мило и показательно помимо твоего недавнего признания в тяге к мужчинам, м?       Не найдя в себе сил ответить, Скарамучча лишь слушал, старался вникнуть, метафорично падая на самые колени. Боже, в своём падении он наверняка их разбил.       С воздушной изящностью встав, но не убрав рук, Белоснежный уткнулся губами в порозовевшее чувствительное ушко, шепча особенно вкрадчиво, так, чтобы вырвать ещё один жалкий выдох прямиком из груди:       — Ты с лёгкостью занял принимающую роль, Скарамучча, — пальцы оголённой руки невесомо коснулись груди, царапая аккуратными ноготками, — оголяясь передо мной душой и сердцем без всяких предрассудков, — подушечки указательного и среднего прошлись по выпирающим через ткань твёрдым соскам, — как мне тебя не хвалить? Как не выразить одобрение, умница.       Подняв руку вверх и притянув Скарамуччу за шею к себе, демон утянул его в глубокий и особенно голодный поцелуй, издавая низкий полустон. Смерть душевного покоя. Каждое касание губами сплетало их конфликтующие друг с другом сути на манер крепчайшей верёвки, вынуждая упиваться и падать ниц.       Чёрт… вкусно. Невыразимо вкусно. Остаток его же смазки чувствовался на губах, как и их особая мягкость, и этот аромат жжёной брусники… пошлая дымка застилала извечно собранный и ледяной в оттенках взгляд. Кадзуха. Кадзуха. Густая капелька предэякулята капнула на пол, что моментально донеслось до чужого острого слуха.       Ненадолго прервавшись и слизав с уголка губ вот-вот грозящую стать дорожкой слюну, Кадзуха окинул свою перчатку взглядом, с умилением усмехаясь. Пальцы обхватили мокрый член покрепче, сжаливаясь:       — Течный малыш, — он снова убивающе шептал, надавливая на головку большим пальцем, выбивая тихий хрипловатый скулёж, — поработай бёдрами для меня, — язычок прошёлся по мочке вместе с особенно пошлым и несдержанным: — подобно маленькой нуждающейся шлюшке.       Сместив руку на талию и надавив на неё, вынуждая вжаться в себя, Кадзуха слегка поддал бёдрами вперёд, заставляя Скарамуччу толкнуться в свою же руку. Параллельно давая почувствовать, насколько твёрд и голоден был и он сам.       — И я обещаю сжалиться, — ухмылка слышалась до дрожи отчётливо, — и дать тебе единожды кончить.

      Шлю—?

      Мысли погрузились в моментальную тишину, стоило демону утянуть его в новый страстный поцелуй, поглотить с неисчерпаемым голодом. Когтистая рука улеглась на шею, контролирующе её сжимая, а бёдра принялись поддавать вперёд, иметь без проникновения, вынуждая толкаться в свою руку без возможности сопротивления.

Ощущать то, что так оглупевше хотелось почувствовать внутри до самого упора.

      Стоны полились из груди, слизываясь с губ чужим особенно голодным язычком; бёдра дрожали, но поддавались вперёд, лишаясь всякого самоконтроля; смазка капала на доски, образуя пошлую лужицу, а его шею крепко держали, не позволяя и дёрнуться в сторону, боже, боже-господи—       Зажмурившись и сбившись с поцелуя, не замечая тут же расплывшейся улыбки, Скарамучча кончил с особо мелодичным стоном, что уже разбирали на оттенки и вкус. Держащая ранее шею рука опустилась, подхватывая и создавая необходимую поддержку. Опору.       Отстранившись от порозовевших влажных губ с последним кратким поцелуем, Кадзуха приподнял руку вверх, с удовлетворением рассматривая собственную работу: глаза заблестели, выражая особую степень увлечённости. Разведя пальцы в сторону, он скользил от ниточки к ниточке, любуюсь. Не сдержавшись и слизав с перчаток каждую капельку, весь беспорядок, демон прикрыл глаза с видимой тяжестью.       — Мы ещё не закончили.

═══════ ✟ ═══════

      Оставшиеся в раме осколки стекла служили ему отражением… окончательного падения.

Церковный образ трещал по швам; осквернялся и выбивался изнутри.

      Частично прикрыв глаза, стоило оголённым ладоням надавить на его бёдра и насадить до упора, Скарамучча блаженно выстонал, откидывая голову назад, на чужое плечо. Хорошо, невозможно приятно, сладко.       — Ммм, Кадзуха…       Когда-то враг его веры и убеждений насаживал его на свой член, вынуждая послушно скользить вверх-вниз; принимать каждый сантиметр с какой-то особой шлюшьей благодарностью. Отдаваться каждой клеточкой трясущегося тела и сути.       — Как туго, лебедь, — демон сладко шептал, впиваясь когтями в нежную кожу бёдер, — ты так жалко и голодно меня сжимаешь, ммм, — не менее блаженный тяжёлый выдох, — так приятно чувствовать другого парня внутри? Как отчаянно.       Собственная смазка пачкала подрагивающий живот под тканью рясы, стекая вниз, стоило Кадзухе поддать бёдрами вверх с пошлым и особенно мокрым шлепком.       Приподняв залитый тягучим удовольствием взгляд, бывший Отец смотрел на собственное жалкое отражение: такое же разбитое, как и эти оконные обломки.       Разморенный, тяжело дышащий, принимающий. Раздвинувший ноги на чужих белоснежных коленях; откинувшийся спиной на ткань такого же костюма. Брюки упирались в его оголённые бёдра, демонстрируя разницу их ролей даже в такой неважной мелочи.       Намеренно не снятая до конца ряса прятала от его глаз самое пошлое: процесс. Вид того, как демон с особым удовольствием, медленным смакованием, имел его тугую дырочку. Кадзуха, Скарамучча был уверен, всё видел прекрасно как-то по-своему: особо тёмный в голодных окрасах взгляд, скользящий вверх-вниз, говорил за него.       — И какого это, — демонические глаза блестели; пальцы улеглись на подбородок Скарамуччи, вынуждая держать голову ровно: оба любовались отражением, — принимать внутрь демона в мужском обличии? Отбрасывать всякие правила и доминирующую роль по тем же половым признакам, — краткая улыбка, — и прогибаться и ломаться под другим? Отдаваться, давать себя использовать. Стонать и подмахивать бёдрами другому парню в удовольствие… как до очарования жалко.       Теневая рука забралась под ткань влажной рясы, укладываясь на низ живота. Плотно. Глаза лебедя заслезились от переполняющий его во всех смыслах чувств: хорошо.       — А если держать в голове то, что передо мной, — не отходя от заданного темпа, Белоснежный медленно, неспешно насаживал Скарамуччу на себя с тихим хлюпаньем, придерживаясь своей сладкой пытки, — сам Отец Скарамучча, ненавидящий всяких демонов… вкусно. Я ценю твою услужливую верность, Luna.       — Да, — сглотнув, лебедь произнёс через силу, умирая от того, как сладко член Кадзухи растягивал его изнутри, — да, я хочу под тобой сломаться. Единственный, кого я вообще хочу, и единственный, с кем я хочу… м-ммм—       — Шшш, — пальчики демона нежно побили по подбородку, — тише, малыш, не стоит так отвлекаться и пытаться ответить мне сейчас. Лучше…       Он впервые ускорился, издавая довольный низкий стон; пальцы впились в бёдра крепче, контролирующе, обрывая любую возможность на побег, самостоятельность, свободу. Влажные шлепки и хлюпанье залили помещение церкви вкупе с уже доведёнными до ручки стонами Скарамуччи.       — …Наслаждайся всем тем, что я могу, наконец, выразить, — голос демона мягко похрипывал, — оголяясь перед тобой чуточку больше.       Следуя словам, тени разбрелись по сторонам; вороны уселись рядом с окнами, выглядя… особенно разморенно, но наблюдающе. Молчаливо. Голодно.       Мгновение, и на макушке демона материализовались красивейшие белоснежные рога: аккуратные, закруглённые, с красивым изгибом на самых кончиках. Почти как нимб - Скарамучче оглупевше подумалось.       Отбрасывая человеческие черты, его глаза загорелись красным, лишаясь всякого притворства. Глубокие, потусторонние, держащие на коротком метафоричном поводке. Красиво…

Скарамучча мечтал увидеть больше.

      Даже такое частичное «оголение» воспринималось с трепетом и щемящим чувством в груди. Боже, какие же… у Кадзухи милые рожки.       — Красиво, — впившись в один рог пальцами, лебедь прошептал, улавливая промедление в темпе. Он… выбил Кадзуху из колеи одним касанием? — Кадзуха, ты невозможно красивый, и я так мечтаю…       Демон тяжело выдохнул, поджимая губы, без промедлений ловясь в ловушку из любви и нежности.       — Увидеть каждую частичку тебя, — не сдержавшись, лебедь провёл пальцами по гладкому рогу, умирая от тут же раздавшегося тихонечко стона. Усмешка вырвалась из груди вместе с дразнящим и повторяющим: — хороший мальчик.       Мягко нахмурившись, Кадзуха сдержанно прищурился, срываясь на тяжёлых вздох. Секунда, и руку Скарамуччи сдавило тенями, но не убрало с начавшего теплеть рога. От смущения что ли? Осознав, что рука не может даже дёрнуться, Скарамучча нахмурился в ответ, но…       Возобновившийся особенно быстро и грубо темп не позволил ему и пискнуть, лишь сладко выстонать. Толчки вынуждали тени дрожать, слегка расслабляя руку лебедя: и уже сам Кадзуха мило хмурился, срываясь на особенно тяжёлое дыхание, тая прямо на глазах.       Несколько грубых толчков, пара особо плотных касаний, и он, поджав губы, кончил внутрь, молчá так до умиления показательно. Жалко.

Скарамучча сделал вывод, восстанавливая дыхание: у Кадзухи… очень чувствительные рожки.

1:1

И… 2:1

      Слёзы текли по щекам: дыхание выбивалось, но он принимал каждый голодный толчок, по-кошачьи выгибаясь в спине. Как хороший мальчик, старающийся удержаться на ногах, он брал каждый сантиметр плавно и жалко, послушно, чувствуя бьющуюся о его бёдра ткань влажноватых от смазки брюк. Он правда... ощущал себя маленьким и беззащитным в лапах демона сейчас: используемым, поедаемым, но вместе с тем таким нужным. Самым любимым.       Физически Кадзуха не оголялся так же; не раздевался больше, подчёркивая отличительную пошлую разницу их ролей; междустрочную власть. Имел его, бывшего священника, как последнюю шлюшку, не снимая костюма.       Удары бёдер о бёдра доносились до разморенного слуха, выводя все чувства и ощущения в абсолют. Сглотнув от особенно глубокого и грубого толчка, ударившего прямо туда, куда нужно, Скарамучча поджал фантомные кошачьи ушки, на секунду забывая, как дышать. Он чувствовал себя таким по-сладкому полным. До упора, до метафоричных краёв, чёрт, это так—

Хорошо.

      Впившись пальцами в убитую временем кафедру, Скарамучча хныкал, кончая прямо на пол от до невозможности выбивающего и точного темпа. Баланс между нежностью и сбалансированной грубостью, которую Белоснежный идеально чувствовал, не давал и шанса. Он чувствовал себя разбитым; колени дрожали, под ним царил смущающий беспорядок, но…

Он жаждал ещё. Всё человеческое в нём приглушилось, сменяясь нуждой забрать у демона всё, что он только мог дать.

      Их связь казалась убийственной: масло и огонь, настоящий хаос из чувств, не способный угаснуть. Связь человека и демона запретна, и лебедь чувствовал это каждой фиброй души, понимал, почему, но… их связь была иной. Правильной для него самого. Для них. Остальное не имело значения.       Ублажая себя наедине, он бы точно не выдержал больше одной кульминации, но здесь и сейчас… он вгрызался в спутника с какой-то невероятной жадностью. Чувствовал зависимость. Необходимость ощутить ещё. Больше.

Запретно.

      — М, Скара, как быстро, — мягкая усмешка послышалась позади. Оставив нежный поцелуй на спине, изобразив верный поклон, он учтиво вышел, оставляя после себя неприятную пустоту, — и чего пожелает твоё маленькое сердечко вновь? Я прекрасно слышу и вижу твой голод.       С уважением дожидаясь ответа, демон склонил голову вбок, щурясь до смерти души и сердца вкрадчиво, глубоко: имея самыми глазами, каким-то образом соблюдая рамки, сохраняя учтивость и чувство меры.

Думал о своём человеке.

      — Ещё, — Скарамучча прошептал, — пожалуйста, ещё.       Прикрыв глаза, Кадзуха покачал головой, срываясь на послушный принимающий выдох. Уже пальцы заполнили Скарамуччу вновь, вынуждая его разморенно закусить ладонь; нет, не это… ему нужно не это.       — Потерпи, — Кадзуха властно прошептал, склоняясь над тут же выгнувшимся в спине лебедем, входя двумя пальцами до самой последней фаланги. Тихое хлюпанье пробило его на очередную улыбку, — мне любопытно проверить степень.       Перейдя на медленный темп, имея, входя и выходя до упора, демон таял от особой узости: того, как жадно стеночки обхватывали его пальцы, несмотря на всё, что произошло ранее. Ещё один тяжёлый вдох: его самоконтроль трещал по швам.       — Степень того, — вжавшись губами в пропитанную ладаном ткань рясы, он шептал; пальцы на его руках потемнели, реагируя, — как сильно ты глупеешь подо мной.       Вынув пальцы, запачкав их собой, он поднёс их к тяжело дышащим губам, добавляя с лукавой полуулыбкой:       — И теряешь голову. Как глубоко ты мной приручен.       Не в силах сдержаться, Скарамучча прильнул к чужим влажным пальцам, без тени сомнений слизывая с них каждую капельку, всё, что Кадзуха только захотел ему дать. Прирученный, мило хмурящийся, верный и такой…       — Хороший мальчик, — с обожанием прошептав, Белоснежный вжался мокрым членом в ложбинку ягодиц, принимаясь пошло потираться, задевая голодную дырочку, пачкая её собой. Ах, он был не менее жаждущим и голодным, — ш-ш-ш, я с большой радостью дам тебе то, чего ты так сильно хочешь.

Связь с человеком - Скарамуччей - в высшей степени уничтожала и его.

      Войдя до упора вновь с влажным шлепком, Кадзуха с наслаждением прикрыл глаза, выжигая в памяти новый оттенок чужих медовых стонов. Обхватив тонкую шею влажными пальцами, он без промедления перешёл на грубый и выбивающий темп: не слишком быстро, но и не медленно; так, как нравилось им обоим, он успел понять. Так, чтобы закрутить нутро Скарамуччи в тонкую паутинку; так, чтобы объять его полностью. Так, чтобы заставить его плакать в самом прекрасном смысле.

Так, чтобы… сделать его окончательно своим. Покуда это взаимно.

═══════ ✟ ═══════

      Впившись пальцами в чашку с чаем, Скарамучча чувствовал, как все мышцы тела ломило и крутило. Благо, он мог сидеть, а это уже комплимент Кадзухе, как любовнику.       После… всего его заботливо переодели, завернули в пиджак и ласково зацеловали. Боги, ну как же дуально. Невозможный.       Даже чистоту навёл, приводя хоть и заброшенное, но всё же давшее им временный кров местечко. Мило.       — Слушай, а в мою часть контракта не входит, не знаю, — он глотнул заваренный ему не менее заботливый чай, увлажняя горло, — возможность выпрашивать у тебя всякие глупости? Например, чтобы ноги, и бёдра особенно, так не болели.       — С этим поможет массаж, — Кадзуха отвлёкся от чтения, отвечая, — после ужина я пройдусь по всем ноющим местам, — выглянув из-за книги, он окинул Скарамуччу взглядом, дополняя: — плечи тоже ноют, да?       Видит его насквозь. Тихий вздох вырвался с губ вкупе с глупой улыбкой.       — Ноют, да, — лебедь согласился, — но я ведь не за массаж тебе душу отдал, может, есть вариант попроще?       — Ох, Скарамучча, — Кадзуха заулыбался, возвращаясь к чтению, — я не брал твою душу.       Скарамучча тут же завис, застывая с приподнятой чашкой в руках. В смысле? В смысле не брал?       — Наш «контракт» выстроен на безвозмездной основе, — улыбка не стиралась с губ, — единственное, что держит меня на короткой цепи - твоя власть над моим именем. Я доверил его тебе. А ты свободен, лебедь…

Сердце Скарамуччи ёкнуло.

      — …Как того и желал. Как пожелал у меня.

Кадзуха…

      Ладонь накрыла лицо: чувство любви - и ощущение, что он полнейший идиот - накрыли с головой, вынуждая спрятаться. Невозможный.

Невозможный-невозможный-невозможный.