Маг и я

76

      В первый раз Надя обратилась в больницу в шестнадцать лет. И сразу на аборт. Молодо-зелено. Нежный возраст.       Тогда она верила в горячие проникновенные речи «да, любимая, да», «нет, любимая, нет» — и этому проходимцу ничего не стоило обвести ее вокруг пальца.       У него были белые зубы, выглаженная рубашка и пара забавных шуток — для деревенской девочки этого оказалось достаточно.       Он обещал увезти ее далеко-далеко, надолго-надолго, конечно, в город, конечно, в собственную квартиру! А сам слинял на утреннем автобусе, который отходил от остановки с первыми петухами. Как выяснилось, слинял в общагу — к тараканам и голодной студенческой братии.       Дура, что с нее взять?!       Второй обещал жениться и мурыжил два года. Он подарил ей сковородку аж с антипригарным покрытием всему женскому блоку на зависть и покупал обеды в «Столовая №1», где продавали круглые творожные сырки, на которых цветной глазурью повар рисовал рисунок. Он ей брал два: с солнышком и цветочком.       Все приговаривал:       — Жри-жри. Вас же там не кормят совсем?.. — Как собаке.       Как оказалось, кольцо давно ездило по его пальцу, оно даже не оставило следа. Жалко было его жену и маленького сына. Они отбили охоту скандалить.       Третий должен был стать последним. На третий раз точно должно получиться! Бог любит троицу — все дела.       Надя выбирала третьего с той же тщательностью, с которой чистила ногти.       Сначала Фельдман казался неплохим вариантом. Руководитель номера! А раз руководитель, значит, рублей двести точно получал!.. К тому же девки напели: при своем угле. О чем тут думать?! Да, дерганый, крикливый, смотрит на всех, будто ему под носом насрали — жилплощадь перевесит все недостатки!       Но Фельдман оказался непроходимым тупицей — как только дожил до своего возраста?! Он не оценил ее точеную фигуру, когда она скинула перед ним футболку — нахал! — лишь равнодушно скользнул глазами! Мимо подколов, за которые мужики цепляются, как рыбы на крючки, успешно фланировал. Как нагулявший жир карп, был равнодушен к ее наживке.       Инка действовала напористее: разоблачила мужика во всех смыслах. Солдат-то павший!       Жалко конечно. Мужик красивый, про таких с придыханием говорят: «Ах, поро-о-о-ода!». Что ж. И в породе случаются браки.       Надя переключилась на менее породистого ассистента. Этот был смешной и мелкий, словно последыш в помете. Чутка пришибленный, будто его гнобили в детстве, но все равно не растерявший доброты и мальчишеской легкости. Эдакий рыжий сеттер, которого можно чесать за ушами и трепать по холке.       И на те! Тоже брак.       Когда Саша исповедовался, поскуливая на крылечке трейлера, он смотрел на нее так, будто ждал: она сейчас наберет ведро воды и утопит его — и он со смирением это примет. Даже бултыхаться не будет.       Но Надя читала «Белый Бим Черное ухо». Если уж Иван Иваныч полюбил Бима с неудавшимся окрасом, то и на Сашу найдется свой Иван Иваныч. Кроме окраса, Бим был ничем не хуже других собак!..       Так Надя думала. В конце концов, и собаки нюхают друг у друга под хвостом!.. Но им всегда можно натянуть поводок и надеть намордник.       Некоторые кобели не умеют покрывать суку. Тогда заводчик сам их направляет и спаривает. Со временем они учатся, и помощь им больше не требуется.       Что ей стоит обучить Сашу?..       Не бывает необучаемых!..       Так ведь?..       Конечно, был еще вариант. Послать бракованного ко псам, пусть себе мыкается по подворотням и сношается с себе подобными. Да только концовку «Белого Бима…» Надя тоже хорошо запомнила. Бросит она этого бедолагу — что его ждет? Вдруг на него тоже найдется своя недотраханная стерва, которая сдуру сдаст его «собаколовам»? Отловят, сунут в промерзший воронок — и поминай, как звали. Нет, Саше нельзя в питомник. Его там зашпыняют, покусают, заразят. Жалко…       А еще жалко, что Саша оказался редкостной пустолайкой. Облаял ни за что человека, а теперь ходи, извиняйся за него. Ну, не всем же быть дрессировщицами уровня Маргариты Андреевны!..       Надя перепрыгнула через ступеньку. Пыжиковая шапка крутилась у нее на пальце вместо обруча. И почему мужики их носят? Они даже ушей не закрывают!..       Выпорхнула из подъезда:       — Павел Францевич!       Сидит на скамейке, сопли жует. Яйчишки морозит.       Все эти изверги на одно лицо: тиран-деспот, коварен, капризен, злопамятен. И хлюпают носом одинаково.       — Павел Францевич, вы шапку забыли.       — А?       — Уши уже отморозили, — Надя шлепнула шапку ему на голову, прихлопнула, чтобы съехала с макушки вниз.       Павел Францевич посмотрел исподлобья, как ледяной водой окатил.       — Что, послали упрашивать, чтоб вернулся?! — И руки на груди скрестил. — Не трать время! Не вернусь.       Какие мы гордые. Картина маслом: «Назло маме уши отморожу».       — Ошибочка. Я к вам сугубо в порядке личной инициативы.       — Вот как? — скривил рот Павел Францевич. — Блестяще!       Он помотал головой, видимо, выискивая служебную «Волгу» — для Нади эта пожарного цвета колымага уже стала опознавательным знаком: «О, Папье катит».       — Ашот куда-то запропастился… — пробубнил он под нос. — А, точно, я же сам его до четырех отпустил…       Отогнул рукав куртки, глянул на часы. Беззвучно матюкнулся.       — Чего выстроилась? Ждешь указаний? Ступай к мужу, к ней — поможешь чем. Счастливо оставаться!       И, запахнувшись в отточенный каракулем воротник, направился было прочь. Знал бы он, что от Нади никто так просто не уходит!       — Стой, раз-два! — Надя не постеснялась дернуть его за рукав импортной куртки. — Ну, куда вы собрались?       — Отцепись! — Павел Францевич предпринял вялую попытку стряхнуть ее. Не получилось. — Тебе что за дело?       — Да никакого, — призналась Надя. — Я не о том. Вы серьезно до остановки в мокрых носках попретесь? Воспаление легких, слыхали? Болела, не советую.       — Я русским языком сказал, не вер…       — А вас никто и не просит, я сама принесла. — И Надя извлекла из кармана дубленки носочную пару. — Это Сашины. У вас какой размер?       — Сорок четв… Да ты с ума сошла! Чтоб на улице?!       — Да кому вы тут нужны? Наденьте, сказала!!!       Поломался-поломался — для проформы, воровато огляделся — не смотрит ли кто, и скинул зимние туфли. Сашины носки со скрипом, но налезли. Напялив туфли назад, покосился на нее с чуть меньшей прохладцей. Даже дежурное «спасибо» буркнул.       — За ворованные носки и вашу же шапку? Пожалуйста! — улыбнулась Надя. И, едва Павел Францевич снова намылился свалить, окликнула, — Слышьте, может, покурим? За компашку.       — Я не курю! — И весь из себя такой, будто Ленинскую получил. — И не пью.       — И по юбкам не бегаете, слышали. Разводятся же из-за характеров, чё. Идеал-мужчина.       Какое лицо состроил — прямо в рамку и на стену! Попался. Молча уйти — не уйдет, это значит признать свое поражение. И в лицо послать свою спасительницу — некомильфо!       О, мужская гордость, смилуйся! Сколько мужиков ты погубила! Хотя нет, продолжай!       Надя наслаждалась сиюминутной властью. Взрослый мужик стоял перед ней, как вкопанный, пока она ковыряла накрашенным ноготочком девственную обертку турецких Marlboro. Ей даже расхотелось курить — свой кайф она уже получила.       — Давай сюда! — И руку к пачке потянул, будто в ломке после недельной завязки.       — Давно бы так, — Надя затянулась сигареткой и протянула своему визави. Нечего другие переводить. Этому много не понадобится.       К Ванге не ходи — зашелся лихорадочным кашлем.       — Для первохода неплохо. — Надя похлопала бедолагу по спине и забрала сигарету — от греха подальше.       — Ненавижу… — у Павла Францевича было прорезался голос, но, оказывается, кашель вышел еще не весь.       — Полегче!       — Ненавижу… фокусы ваши ненавижу! — переведя дух, выпалил он. — Был у меня в одной школе тип, доставал эти самые сигареты черт знает откуда. Ну, душа компании, понятно, от девчонок отбоя не было. Думаю, чем я хуже? Что тут уметь-то? Я тогда стеклотару центнерами сдавал, деньги на велик копил. Так взял все и книгу купил! Стянул у отчима папиросы, раскрыл книжку — ну, думаю, дело за малым. Щас! Уже в пальцах костяшки ломит, а фокус не прет. Что ни возьму эти чертовы папиросы, так те на пол валятся, гнутся, ломаются. Дня три на эту ерунду убил, пока она вон, — Павел Францевич кивнул в сторону дома Маргариты Андреевны. — меня с пачкой не застукала. Фокусничал — разве кто поверит? За уши тогда оттаскала так, что всю охоту к фокусам начисто отбило.       О, вот и душещипательные истории подъехали. До чего предсказуемые существа эти мужики! Точно Ева от Адама произошла, а не наоборот?       — Ой, подумаешь! Сюда смотрите. — Надя вытащила из пачки сигаретку и попыталась пальмировать ее своей мелкой ладошкой. Сигарета неуклюже крутанулась между полусогнутыми указательным и средним, качнулась и благополучно выскользнула. Еле поймала. — Видите, я тоже от природы пахорукая. Я же не только в цирке кривляюсь. Два года как с Сашей халтурки берем. Саша — он какие только фортели руками не выкидывает, а я — так, подай-принеси.       — Тогда хрен вы там забыли, шли бы работать нормальный жанр! — Ну, спасибо за откровенность, хоть понятно, какого Сашин папье мнения о его ремесле. А то все сидят, улыбаются. «Тихие воспитанные твари», как Раневская говорила.       — Вы меня слушали? — А сама думала: «Что за сказочный упрямец!» — Поймите уже, Саше важны эти фокусы. А еще ему важен Фельдман. Он ему как… как…       — Как отец, да? — лихо загулял желваками Павел Францевич. На вид — грозовая туча, а посмотришь в глаза — того гляди брызнут. И не дождем. Так, Надька, хорош! Ослабь хватку, пока мужик совсем не поплыл.       — Пойдемте, я вас хоть до остановки провожу.       — Спасибо, вспомнить дорогу я еще в состоянии.       — Вы только что сидели без шапки и в мокрых носках. Я успокоюсь, только усадив вас в транспорт! — И они поплелись в сторону Сущевского вала. — Я знаю, как это паршиво, когда твой труд не ценят. — Надя украдкой взяла его под руку — чтобы поддержать, а не то, что мужичье наверняка подумает. Павел Францевич вроде вида не подавал. Ну и ладно, плевать, пусть думает, что она боится навернутся на мартовской наледи. Тем более, что столичные дворники ударились в рационализаторство, раскидывая песок строго по песчинке на метр, отчего обезлюдевшие тротуары блистали начищенным катком: — Вы хлопотали, подковерные битвы там свои вели, народ организовывали, все уже срежиссировали — и все, чтобы Саша сидел на вшивом ковре-самолете со своим стариком Хоттабычем. Кому такое понравится?       — Слушай, давай хоть ты не будешь мне зубы заговаривать, ладно? — И так на коршуна похож, а еще брови нахмурил. — Этого добра мне и на работе хватает.       — Дались мне ваши зубы, — Надя, не боявшаяся теперь прогуляться в травмпункт, вконец осмелела и, склонив голову, стала беззастенчиво разглядывать Павла Францевича. — Хотя зубы у вас — обзавидуешься, сразу видно, что не курите. Еще улыбались бы почаще.       Надо ли говорить, что от сказанного Павел Францевич зарделся пуще красной девицы? Улыбка не без боя пробила себе путь наружу. Все, теперь, раз соленых осадков больше не ожидается, можно переходить к делу.       — Я-то вижу, что вы хотите Саше добра. Беда в том, что это добро у каждого преломляется по всякому, как… как в призме, понимаете?       Судя по округлившимся глазам Павла Францевича, слово «призма» из уст пустоголовой танцовщицы определенно произвело на него впечатление. О да. Она такая: знает пару умных слов и умеет подстраиваться под ситуацию. А еще она отлично понимала слово "нет", в отличие от большинства живущих. Саша высказал "нет" весьма категорично, когда она предложила оторвать от себя Фэлла, как надоевший струп. Неженка не готов. Закровит его рана, под ней еще не сложился рубец. Истечет.       — Говорю вам: отступитесь. Попытаетесь разбить этот дуэт — потеряете Сашу навсегда.       — Предлагаешь мне умыть руки? Молча смотреть, как мой сын, мое наследие отирается с каким-то спившимся иллюзионистом?! Ладно, кто не пьет. Он шизанутый, Фэлл ваш, это ты знаешь? Ходил в бухгалтерию, проверил, с чем он на больничном штаны просиживал!       — Знаю, — не моргнув глазом, сказала Надя. — Знаю, он — алкоголик, шизик, импотент, по достоверным слухам! да и вообще волюнтарист проклятый. Но, когда он трезвый, Фэлл — фанатик. Он в лепешку расшибется, но выдаст шоу всесоюзного… да что там, мирового уровня. Если ему, конечно, подсобить по финансовой части…       Тут она взяла оторопевшего Павла Францевича за грубую мужицкую руку.       — Я не призываю вас «умывать руки». Как там говорят? «Не можешь победить — возглавь»? Вот. Возглавьте их с Сашей аттракцион. Пусть себе творят, что им только в голову втемяшится, хоть ковер-самолет, хоть летучий корабль, хоть избушку на курьих ножках. Главное, что они будут у вас под боком. Хотите, приставьте к ним своих людей — режиссера там, ассистентов, заклинателей змей — аттракцион большой, ставок всем хватит. Если будут вашими ушами — мне плевать. Главное, выбейте из Главка финансирование — хотя бы чтоб закрыться по костюмам и запчастям к аппаратам. И Саша будет ваш. Потому что если Фэллу будет хорошо, то и Саше будет хорошо. Сделаете, как сказала я, и Саша трижды подумает, ссориться ли ему с благодетелем его обожаемого маэстро.       Павел Францевич замедлил шаг. По глубокомысленному вздоху Надя поняла, что тот напряженно обдумывал услышанное. Она уже было решила, что ее испытанное женское обаяние дало сбой, но Павел Францевич сжал ее руку в рукопожатии.       — Хорошо, я подумаю, — сказал он голосом человека, который на самом деле уже все подумал, принял решение и только для приличия тянет с оглаской.       — Павел Францевич! — одернула Надя. — Ваша остановка! Мы чуть не прошли мимо!       — А? — во второй раз очнулся Павел Францевич, — Точно!       Они остановились аккурат напротив кинотеатра «Таджикистан». На стоящем рядом стенде поверх афиши отечественного криминального фильма «Беспредел» чьими-то инициативными ручонками была налеплена самодельная, криво нарисованная афишка. Она зазывала узреть в видеосалоне «за углом» зарубежное кинополотно «Греческая смоковница». И деревце коряво нарисовано — так, для отвода глаз. Пара ржущих баранов, почитав мелкий шрифт, уже поплелись за угол. Надя отвернулась. Наелась досыта этих «смоковниц».       — Н-да, дожили, в кино сходить не на что, — хмыкнул Павел Францевич, хотя в голосе читалось «не с кем». — Но, слушай, для девки мыслишь незаурядно.       — То есть для мужика я мыслю заурядно? Комплименты — не ваш конек.       — До тебя никто не жаловался.       Надя кивнула на подъезжающий автобус:       — Ну, я домой почесала…       — Ты… — сказал Павел Францевич, поставив ногу на подножку. — Нужно что — звони.       — Да сами звякайте, — Надя шутливо изобразила трубку, растопырив пальцы и приложив их к уху. — Вам же нужно объявить о своем решении.       Автобус, прокряхтев, заскрежетал дверцей. Павел Францевич урвал себе местечко у окошка. И, неожиданно для Нади, помахал ей на прощанье.

77

      — …может, проволочный каркас? Ячейкой в двадцать миллиметров. Взять осевку — самый раз, выдержит.       — Какая нахрен осевка?! — Гирша взял и исчеркал робкий Сашин эскиз. — Ковер натурально должен смотреться. Так, что повесил на перекладину, и висел, как настоящий. Иначе эффект пропадет.       — Бред какой-то получается. — Саша со вздохом отправил очередной смятый эскиз в урну. — По-вашему, ковер должен быть гибким, чтоб смотреться натурально, так? И жестким, чтобы в подвешенном состоянии не провисать под моим весом. Вы вообще уверены, что это реализуемо?       — Что ты на меня-то вылупился? — Чего Гирша не терпел, так вот эти устремленные на него вопрошающие глаза «а что делать?». Начинало трясти, как припадочного, и горе тому, кто раззявит свою варежку в этот момент! Потом, конечно, были и стыд, и извинения — но побороть недуг он так и не смог. — Реализуемо… Режиссерской комиссии эти вопросы оставь! Сам не захотел ящики — вот, хлебай! Реализуемо… Ясное дело, такое ни в одной книжке не найдешь. Только методом проб и ошибок. А ошибаться ты будешь много! Знаешь, сколько я так просидел в гараже? Сколько убил материала и времени?! Легкой прогулки не будет! Не нравится — иди халтурь с ящиками.       Саша украдкой бросил взгляд на висящие на стене часы. Почти десять. Наверняка подумал: «Как же ты достал меня за день, старый чурбан!» Ничего, через час погонят из гостиницы.       — Маэстро, при всем… вам не кажется, что вы маленько несправедливы? Три инженера не сообразили, а от меня ждете результат — вынь да положь!       — Да, жду! Думаешь, мы тут посовещаемся — и хватит? Ты… ты должен жить этим номером, спать с ним…       Главное, Саша все по делу сказал. Трое инженеров с немалым стажем ушло в отказ. Пресловутые сверхтонкие тросы, как у Копперфильда, рельсы и самоходная каретка на радиоуправлении, лебедки вертикального и горизонтального перемещения — все это было пусть и архи-дорого, но решаемо. Но что толку в дорогущей электронике и сверхтонких тросах, если нет прочной и устойчивой основы, к которой эти тросы цеплять? Вот, опять! Опять отчаяние заглатывало хлюпающей трясиной. И, видимо, это заметил не он один.       — Маэстро, вы чего? — Саша, только что облаянный им Саша, придвинул стул поближе. Смотрит еще так невыносимо любяще, аж провалиться под землю хочется. Что дальше выкинет? Вот, с неспешностью сапера пробует дотронуться до пульсирующего виска — рванет или нет? Бдыщ!!! Обоих обожгло мощнейшим разрядом статического электричества.       — Ай! — Саша затряс рукой. — Вы действительно маг! Без рук — а бьете.       — Бьет — значит любит.       Ляпнул, что к месту пришлось, не подумав. А Саша и рад: расплылся в озорной улыбке. Все, теперь не отвяжется — только держись. Саша обвил рукой за талию — Гирша держался. Прильнул щекой к плечу — Гирша держался. Зарылся в волосы носом, вздернутым, как от щелчка — Гирша держался. Но когда от теплого дыхания на шее по телу поползли мурашки…       Что ж такое?!       Почему он заводится от невинных касаний, как озабоченный подросток?! В его возрасте это уже какая-то патология!       — Вспомнил! — встрепенулся Гирша. — Таблетки! Надо принять, пока опять не забыл! — И устремился к спасительной тумбочке.       — Вообще-то амитриптиллин пьют после еды. — В голосе Саши звучал укор. А взгляд!       Гирша откусил кусман от валявшейся в тумбочке зачерствевшей горбушки и запил боржоми.       — Теперь довольны, доктор? — не замечать уничтожающий взгляд Саши было еще той задачей. А что прикажете делать? Минуту назад устраивать Саше разнос и тут же трепетать осиновым листом, чуть тот в шею подует — как это будет выглядеть? Растеряет последние крупицы авторитета. Нет, эти жалкие крупицы ему еще дороги. За эти крупицы он наполнил стакан боржоми и залпом выпил вместе с таблеткой.       — А неплохой препарат, — соврал он, оглядывая почти пустую упаковку. Психиатр обещал, что на амитриптиллине Гирша станет спокойнее, набрехал, гад. Хотя, наверное, для эффекта таблетки стоило пить регулярно, а не когда петух в задницу клюнет?.. — Хоть снова иди в психушку за рецептом.       Саша громко хлопнул по столу.       — Точно! Психушка!       — Что, упечь меня хочешь? Я даже ничего не разнес!       — Да я не об этом, — отмахнулся Саша. — Помните, с чем вы туда загремели?..       — С муками?       — С веревкой! Веревкой факира.       — Ну и что с того? — Но, чуть погодя, Гирша просиял.       Саша кивнул:       — Теперь поняли? Сделать несколько таких веревок, вшить их в ковер, ну, скажем, так, — Саша на ходу делал на листочке набросок расположения веревок, — Четыре по контуру и две по диагонали, крест-накрест…       Гирша отставил таблетки и наклонился над столом, почти соприкасаясь с Сашей лбами.       — Ребра жесткости!       — Точно.       Сашино озарение было настолько гениальным, что Гирша даже невольно завидовал. Как он сам не додумался до такого?! Правда, у него найдется ложка дегтя — а то возомнит о себе черт знает что.       — Милый мой! — усмехнулся он. — Это все, конечно, потрясающе, но как ты незаметно затянешь шесть узлов на виду у публики? А?       — Как? Как… — Саша запустил пальцы в свою рыжую гриву, видимо, пытаясь вытрясти из нее свежие мысли. — Придумал! Когда я в армии служил, меня сослуживец от нечего делать учил моментально шнурки на берцах завязывать. Неоценимый навык при побудке. Короче, можно на веревках сделать расслабленный ткацкий узел. Вот такой, если память не изменяет. — Саша распустил шнурки на своих ботинках и стал завязывать на диковинный лад. — Так, почти готово. Осталось только потянуть — раз! И все.       Шнурки затянулись крепким узлом.       — Кажется, я уловил, — Гирша отобрал Сашин карандаш и сам стал терзать многострадальный листочек. — Сделать такие заготовки заранее, а концы веревок спрятать по углам ковра — их кистями можно замаскировать.       — Правильно! — закивал Саша. — Я даже знаю, как это можно обыграть! Лебедки чуть приподнимут ковер, мол, он улетает, и я в попытке остановить ухвачу его за кисти.       — Ну ты даешь! — Руки сами собой потянулись вперед, обхватили Сашу за затылок. Вряд ли поцелуй в знак поощрения уронит авторитет?.. Черт, да если и уронит, уже неважно. Сейчас Гирша не хотел думать ни о коврах, ни об узлах, когда у самого все стянуло узлом где-то внутри, в районе солнечного сплетения.       На всякий Гордиев узел найдется свой Александр.