Маг и я

80

      «Угрожал биологическим оружием: все об угоне ТУ-134».       «Совмин принял решение о прекращении подачи в Литву нефти, газа и угля».       «Моссовет обсуждает возможность введения нормированного распределения товаров первой необходимости».       Гирша отложил в сторону безрадостную газету и устроился в кресле поудобнее. Как-никак дается представление. На арену выходят коверные. Известные все лица. Режиссер цирка — Леонид Леонидович — пойдет за рыжего. Жестикулирует, стоит только рот раскрыть. Гримасы, возгласы, бесконечные ужимки — точно рыжий. Ну а Павел Францевич — несомненно, белый клоун. Высокий, в строгом костюме, и вышагивает по манежу так, будто боится вляпаться в весеннюю хлябь и испачкать дорогие туфли. На экспрессивные пассажи «рыжего» отвечает короткими репликами, поминутно озирая зал, будто придирчивый покупатель на базаре.       Сейчас «рыжий» по традиции пойдет в зал за «добровольцем». Что делает клоун с подсадкой? Как правило, какую-нибудь пакость: месит тесто в шляпе несчастного, сажает на лошадь задом наперед, укладывает на голову гуся, как Стручковский. И ты, артист, терпи придурь этого «клоуна».       Так уж сложилось, что Гирше не везло с режиссерами. Или режиссерам с ним? Любую критику своих иллюзионов Гирша воспринимал в штыки. Кому понравится такая «подсадка»? «Подсадки», к слову, набралось полтораста артистов. Еще года четыре назад на Вернадке начала складываться постоянная труппа. Следуя примеру театра, цирк набирал личный состав, а не только выставлял себя временной гастрольной площадкой.       Осесть. И не где-нибудь, а в столице! Любой цирковой спит и видит, как обустроенный им угол обрастает личными вещами: уже не зазорно купить дурацкую хрустальную вазочку для цветов, на пол положить пушистый симпатичный коврик, а не мириться с дырявым, прожжённым другими артистами половиком.       Не срываться с места, не бежать на поезд, не гадать: а куда же разнарядка занесет в следующий раз?..       Москва. Надо же.       За такое, как говорится, «и споем, и спляшем». Вот и выбирает режиссер себе «добровольцев» для очередной «клоунады». Только вот смеяться Гирше не хотелось. Пока что выцепили Сашу и Ивана Саввича и поставили обоих в центр манежа.       Иван Саввич блуждал глазами по зрительному залу, но его взгляд ни на ком не задерживался. Зато купол — темная высь с потухшими созвездиями софитов — так и манил к себе. Все чаще Иван Саввич вскидывал голову, качался с пяток на носки и вздыхал. В воздухе, летая стрижом и выделывая пируэты, он, может, и был идеальным полетчиком. Но, спустившись на землю, стриж растерял всякое изящество. Он не умел взлетать с земли.       Не вовлеченные артисты развалились в креслах и позевывали, прикрывая рты кто ладонью, кто газетой. Потенциальную труппу собрали «для знакомства» в такую рань — и ради чего?! Чтобы сценарий обсуждали власть имущие?! Познакомиться можно было и после полудня!       Гирша пробежался глазами по коллективу: почти никого из них он не встречал раньше. По левую руку сидел смурной мужик с запущенной щетиной и застывшим в глазах вопросом: «что я здесь забыл»? По правую — молодая краля, вчерашняя выпускница, если вовсе не пригретая четверокурсница. Ее щеки еще хранили трогательную детскую округлость, а нос уже держала не по возрасту высоко. Запах ее духов — не «Красная Москва», не «Ландыш серебристый» и даже не «Белая сирень» — щекотал ноздри даже через три сиденья. Идеально подведенные в такую рань глаза, бриллиантовая капелька, переливающаяся на груди, размалеванные ногти — видно, чья-то любовница из Главка, которую протежируют. Впрочем, почему чья-то? Раз с утра не поленилась навести марафет, значит, покровитель ошивается где-то рядом.       Рядом ниже — женщины другого сорта. Трудового. Такие к восьми завивать локоны не станут, глаза не накрасят. Сделают «гульку», лицо сполоснут — и спасибо.       Но как там поживает клоунада?       Саша теребил рукав собственной водолазки — «о чем волнуешься»? Словно почувствовав взгляд благодарного зрителя, он вышел из оцепенения и отыскал Гиршу в толпе. Губы дрогнули в подобие улыбки. Так-то лучше. Истерзанный рукав водолазки получил передышку.       Гирша постучал по наручным часам: «Долго еще?»       Саша закатил глаза: «Нашел кого спросить». Затем нахмурился. Мимолетным движением ладони «резанул» себе по шее: «Сиди и радуйся, что не слушаешь это».       На самом деле послушать Гирша был не прочь. Пусть и пришлось бы потерпеть бюрократическую клоунаду. Но к режиссерскому «телу» допустили только Геков. Странно, конечно. Весь спектакль планировался с иллюзионным уклоном. По их с Сашей задумке простенькие фокусы переплетались с каждым номером программы, вместе создавая единую нить повествования. Тем сильнее Гиршу мучил вопрос: какого черта он, демиург всего происходящего, забыл на галерке позади других артистов?       Может, старший Гек на правах вожака так осаживает?.. За ним не заржавеет. Гирша его даже в чем-то понимал: отец упустил единственную кровиночку, и та упорхнула из полета в иллюзию. Надо ж хоть где-то отыграться? Пускай отыгрывается, пребывая в сладком неведении. Это он еще всей правды не знает…       Гирша достал из кармана пиджака шары Баодинга. Начал с разминки кистей, крепко обхватив шары пальцами. Ничего. Он не будет убиваться из-за того, что не стоит рядом с Геками. Ему и сидится неплохо.       Когда Павел Францевич жестом все-таки призвал его спуститься, Гирша уже полностью размял пальцы.       Саша снова теребил рукав. Побледнел весь, осунулся.       — Так, роли распределили в следующем порядке, — затарабанил режиссер. — Александр Павлович — Алладин, Иван Саввич будет джинном, Надежда — царевна, Гиршу Натановича — в султаны. Остальные: запомните эти лица — вам с ними всю программу батрачить. Всем все ясно?       Гирша чуть шары Баодинга не выронил. Это как понимать?! По составленной заявке джинн творил львиную долю трюков, включая сложные манипуляции. Отдать такую роль дилетанту?! Это слишком даже для клоунов!       — Нет. Вы объясните! — пожалуй, громче нужного возмутился он.       — Что вам не ясно? — Павел Францевич сделал шаг навстречу, будто принимая вызов на словесную дуэль.       Н-да, заминочка вышла: Гирша был несколько выше Ивана Саввича с Сашей, сверху вниз смотреть на себя не даст.       — Разве у джинна и Алладина не главные роли?       — Главные, — согласился режиссер.       — Раз спектакль с иллюзионным уклоном, не логичнее ли отдать главную роль иллюзионисту?       — А Саша кто? — резонно уточнил Павел Францевич.       Гирша прикусил язык. Прочистил горло:       — Хорошо. Я имел в виду иллюзионистов. При всем уважении, Иван Саввич из другого жанра и в моем искусстве не смыслит.       — Одного иллюзиониста на ведущей роли вполне достаточно, — увещевал режиссер. — А вы будете руководить финальной иллюзией. Чем плохо?       — Всем. — Гирша сложил руки на груди. — Это моя роль. Мы писали ее под меня! Чтобы я, заслуженный артист, и…       — Маэстро, — перебил Саша, упрятав глаза за всклокоченной челкой. — Джинна нагрузят акробатикой, жонглированием, эквилибром. За коверных ишачить будет. Алладин и джинн — их замена с репризами на каждый номер. Оно вам надо?       — Но мы хотели!..       — Или думаете, я один иллюзию не вывезу?! — припечатал Саша.       — Дело не в этом!       — Если вас не устраивает такая скромная роль для вашего Гения, мы можем подыскать вам замену, — с фальшивой любезностью протянул Павел Францевич. — А для вас обмозгуем полноценный номер — только в другой программе. В лучшем виде сделаем.       И смотрит немигающим взглядом. Хорошенькую пантониму разыграли! Его, Гиршу, задвинули на задворки, а всю славу Гекам?! Ну конечно. Вместо Кио — Гек. Тоже три буквы. Волшебная палочка-выручалочка, которая залатает дыру в обедневшем репертуаре Главка. И плевать, что палочка кропотливо создавалась другим и совсем не для них. Присвоят — и дело с концом!       Неужели Гек думает, что даже потенциальный комфорт осесть в столице не перевесит уязвленного самолюбия?..       «Не перевесил бы» — вдруг понял Гирша. Никакой комфорт для циркового не стоит славы этого проклятого круга. Ступишь в него однажды — и назад дороги нет.       Аплодисменты, восхищение и любовь зрителя дороже всякой хрустальной вазочки на столе и чистого коврика. Они дороже нормальной семьи, спокойной работы, уютной квартиры — той самой стабильности, к которой стремится здоровый обыватель.       А уж если получил «заслуженного» и дорвался до главных ролей — тяжело усмирить разыгравшиеся аппетиты. Каждая следующая роль должна быть больше, значимее, сложнее. Цирковая жизнь — это бесконечный вызов. Так как можно дать себе послабление?       Послабление. Уступка. За ними прячется одно — старость. А манеж не терпит стариков: их немощи, слабости и уродливого сморщенного тела.       Или выкладывайся на полную, или уходи — третьего не дано.       А когда Артист полюбил что-то так же, как манеж?.. Все. Артиста больше нет. Так. Исполнитель средней руки. Такие, конечно, тоже нужны, надо же кем-то бреши в конвейере затыкать. Таких на самом деле большинство. Но…       Гирша опустил взгляд на манеж. Прозябать на маленькой скромной роли, зато в одном городе с Сашей. Получить ту самую стабильность. Как скоро с таким раскладом Саша потеряет к нему интерес?.. Когда первый трепет развеется, и он разглядит углубляющиеся с каждым годом морщины? Или еще раньше, когда поймет, что маэстро уже не маэстро, а тот самый исполнитель? Середнячок, который прогнулся и согласился на послабление?..       «А я разве уже не?..»       Саша перестал теребить рукав. Теперь при всех расчесывал руку. И никто этого не замечал. Самое важное никогда не замечают.       Когда-то Гирша сказал: «не бойся, я останусь с тобой». И сказал это не манежу, а худенькой сломанной девочке. Манеж отомстил: перекрыл ему воздух. Не вынес предательства. Гирша задыхался, просил прощения. Манеж со временем простил. Как старая жена, снова впустил, обогрел, подарил новый жанр…       Но стоила ли та девочка того?..       Многие годы Гирша жил с мыслью: не стоила. Он — совестливый, воспитанный дурак, сделавший неправильный выбор. Какая к черту девочка, когда у него было молодое рельефное тело, васильковые глаза и желание покорить мир?! Сейчас осознал: спасибо маме, что воспитала совестливого дурака. Тогда он был умнее, чем все годы после.       — Мг-м, нет, спасибо. Раз мой Гений оценили на Султана — буду Султаном, — медленно сказал Гирша. — Прошу прощения. Режиссеру виднее, как распределить роли.       Павел Францевич разочарованно цокнул языком.       — Спасибо, что облегчили мне работу! — в ироничном тоне отозвался режиссер. — Мне всего-то осталось поставить вам парад пролог, продумать трюки-связки, раскидать вас по авизо, чтобы потом ежедневно любоваться вами ближайший год-полтора.       — Десять месяцев, от силы год! — отчеканил Павел Францевич.       — Слышали? — режиссер обратился ко всем собравшимся, — За десять месяцев одного человека делают, а нам целый спектакль! А что мы все такие уставшие? Зеваем, потягиваемся? А ну-ка, спускайтесь все сюда! Стерлиговы, это и вас касается! Вот. А теперь как в песне: «Вдох глубокий, ноги шире, не спешите, три-четыре!» Активней, активней, товарищи!       Захлопали сидушки кресел. Теперь в подсадках ходил весь коллектив! Манеж превратился в гимнастический класс. Гирша захрустел поясницей синхронно со всеми. Ай-да рыжий, ай-да массовик-затейник! Делая наклоны, Гирша переглянулся со своими недавними соседями по ряду: молодой кралей и смурным мужиком. В глазах всех читалось ясное понимание: «легкой прогулкой» этот репетиционный период точно не будет.

81

      После часов сидения на пятой точке, стучания по клавишам и телефонного перезвона Наде опротивело исключительно все. Полудохлая зажигалка, вечная толчея на тротуарах, звериный изводящий голод, нисколько не утоляющий его горклый кофе, еще эта дорога на перекладных до Марьиной рощи…       И все же выходя вечером из дубовых дверей Главка, Надя не шла напрямик к метро, а делала небольшой крюк. Вот и сейчас она свернула на Кузнецкий мост. В груди — неприятное щемящее чувство. А вдруг ее больше нет? Надя дала себе мысленную пощечину. Не помогло.       Фу-у-ух! Слава богу! Вот она, висит ненаглядная, так и лоснится в свете сотен лампочек, обрамляющих витрину Общесоюзного дома моделей. Вожделенная иссиня-черная норковая шубка. Надю отделяли от нее лишь стекло витрины и пять тысяч «деревянных». Увы, со средней простойной зарплатой и окладом секретарши — до этой шубки ей как до Луны. Эх, сюда б Монстеру с его умением доставать шмотки сквозь стекло. Намолотил же в Турции зеленых…       И зачем она себя обманывает? Что Монстера, что Саша теперь, считай, бесполезны. Между зарабатыванием и работой выбрали второе. Им-то хорошо, фанатикам, их хоть на хлебе и воде держи, будут пахать, как угорелые. А что делать ей, приземленной дуре в свалявшемся полупальто и стоптанных полусапожках? Все у тебя, Надюх, «полу». И муженек тоже того, полу… Дала себе вторую мысленную пощечину. Ну все, поглядели, и хватит. Сейчас только отойдет на два шажка назад, чтоб отражение ее тоскливой физиономии пришлось аккурат поверх шубки — представит на миг недостижимое — и почешет серой мышью в свою серую жизнь.       — Что, интересует? — от раздавшегося позади голоса Пресс-папье Надя чуть из своих полусапожек не выпрыгнула. — Хороший вкус.       — Вам показалось, — Надя отвернулась от слепящей витрины, мысленно ругнув себя за мимолетный испуг. — Вас мама не учила, что втихаря подкрадываться к женщинам неприлично?       — Мама учила только за сивучами убирать. И вообще! Кто бы тут говорил о манерах! Кто просил тебя сбрасывать звонки от Насти?!       — Настенька пусть вам на домашний трезвонит. — фыркнула Надя. — А на работе надо работать. Лапин уже жалуется, что у вас все время занято! Лучше скажите, что вы тут забыли?       — Порой отовариваюсь тут. Как раз хотел купить перчатки.       Надя присвистнула. Она не рисковала даже соваться в этот магазин: нечего дышать воздухом роскоши. Вдруг и на него есть ценник.       Тут живот предательски громко подал голос.       — Что, снова не обедала? — нахмурился Пресс-папье.       — С вами успеешь!       — Ладно будет. Сам весь день кусочничаю. А знаешь что? Не пойти ли нам в одно место…       — Нет, — отрезала Надя, толком не ощущая невесомого кошелька в кармане.       — Я угощаю.       — С этого и следовало начинать.       Правильно говорят: перед походом в ресторан надо хорошенько так пожрать. С голодухи Надя металась взад-вперед по меню. Как хорек в курятнике — хочется сожрать все. Еще этот — весь в белом — над душой стоит. Надюха, не позорься…       — Мне… мне цыпленка табака, пожалуйста, и…       — Если вы еще не определились с заказом, сударыня, могу вам предложить вермут в качестве аперитива и сырную корзину?       И официант, моложавый кудрявенький армянин, наклонился так низко, что Надя чуть не отшатнулась вместе со стулом.       — Несите, — выпалила она, лишь бы тот поскорее ретировался. Конечно, приятно, когда официант не хочет первым делом освободить от тебя столик, но к такому нужно… привыкнуть. И, похоже, Пресс-папье заметил ее смущение.       — Видно, нечасто тебя Саша по ресторанам водит, — улыбнулся поганец.       — По таким — точно! — ответила Надя, изучая цены в меню. В разделе «вторые блюда» ниже десяточки ничто не стоило в принципе. Саша бы удавился. Ну, пусть не давится, она не будет брать еду «с собой». — Как все прошло?       — Ты про собрание? Ничего не пропустила. Леонид Леонидович — золотой мужик. Я тебя с ним познакомлю. Впрочем, он же на свадьбе был, наверняка встречались. От него программы — высший класс. Не беспокойся. Я попросил, чтобы твои репетиции в авизо стояли вечером.       — Спасибо.       Поблизости снова образовался услужливый кудряш:       — Сударыня, уже определились с заказом?       — Давай я облегчу тебе задачу, — прервал Надины мучения Пресс-папье. — Девушке — карп, запеченный в сметане. Я буду ростбиф. Средняя прожарка. А на десерт — крем-брюле. Не пожалеешь! — обратился уже к ней. — Я сюда только ради этого карпа и хожу.       — А я думала, вам просто нравится, когда вас зовут «сударь».       — Допустим, — вполголоса рассмеялся Пресс-папье. — А тебе нет?       — Да какая я сударыня, — Надя покосилась на соседний столик, где сидела кобыла в крикливо-красном вечернем платье. Из глубокого бокового выреза вываливалась затянутая в блядушную сеточку нога. — «Со свиным рылом да в калашный ряд».       — Да какой там калашный… Просто кормят по-человечески! — И, пусть крайне запоздало, Пресс-папье прибавил: — И вовсе не рыло!       — Комплименты, Павел Францевич, не ваш конек!       — Я исправлюсь. — Спасибо, что не сказал: «давно не практиковался».       — Мне-то что? Надеюсь, карп будет вкусный!       Надя разглядывала салфетницу, выполненную в виде двух лебедей со сцепленными крыльями, и прикидывала: «За сколько такую можно загнать?», когда справа раздалось дрямканье клавиш. Сцена?.. Как она ее сразу не заметила!       За пианино сидел пижон в смокинге и перебирал клавиши. Остальные музыканты: ударник, контрабасист и саксофонист — жались друг другу, оттесняемые безразмерной коровой. Их инструменты скромно помалкивали, как и их хозяева. Корова по сцене цокала в облегающем платье, которое буквально трещало по швам. И где, спрашивается, справедливость? Жрет хорошо, так ей еще и платье!..       Корова взмахнула руками, будто боялась навернуться, и, стиснув микрофон, раззявила напомаженный рот. Вместо мычания раздался чистый, хрустальный звук. Корова оказалась на поверку дивой. Все мужчины в зале бросили ржать и греметь вилками, повернулись на голос.       «Блядь, только не о любви, только не о любви. Черт!»       Надя насупилась. Пресс-папье засмеялся глазами.       Принесли аперитив, и Надя выпила под строчку: «Кто был охотник, кто добыча. Все дьявольски наоборот».       — У меня вопрос, — сказал Пресс-папье, наблюдая, как Надя уплетает сыр. — Фельдман заявил, что часть аппаратов оплатит из своего кармана. Я тут прикинул: сумма будет кругленькой. Он откуда такие деньги возьмет?       — Саша собирается брать шабашки, — буркнула Надя. — Мы ходили, у нас получалось.       — Серьезно?       — Нет, сижу, сочиняю на ходу. Конечно серьезно.       — И откуда вы брали… шабашки эти?       — Одну Маргарита Андреевна подкинула. Другие: выездные выступления несколько «продляли». Пару-тройку раз толстосум после представления выцепит, попросит на свадьбе-юбилее выступить. Неплохо платили.       — И что? Есть сейчас хоть одна на примете?       — А не видно? — вздохнула Надя, — Такие клиенты на деревьях не растут.       Подоспели ростбиф и карп в сметане. От одного только аромата запеченной дородной рыбы ход Надиных мыслей ненадолго прервался. Попробовала — тает во рту. Плевать, сколько это блюдо стоило! Оно стоило своих денег. Надя из последних сил боролась с собой, чтобы не наброситься на рыбину, кромсая несчастную на жирные кусманы. Нет, чинно ковыряла вилочкой, промакивая рот салфеткой. Глянула украдкой на Пресс-папье. Сидит-щурится, как кот на солнце. Ростбифом хрупает, винцо красное ей подливает. А вчера, наверняка, Настеньке своей так же подливал. И карпом кормил… Хотя нет. Каждый день так гулять — тут и разориться недолго.       После недолгого затишья на сцену вышел мужик в смокинге и объявил третье отделение. Дива прочистила горло прямо в микрофон, кивнула пианисту с саксофонистом и неожиданно заголосила с джазовыми нотками: «В Кейптаунском порту с пробоиной в борту Жанетта поправляла такелаж». Кто бы мог подумать, что буржуям по вкусу пацанская дворовая песня? Впрочем, для заведения «где можно без труда найти себе и женщин и вина» подходит в самый раз. Что до вина, под джаз оно пошло куда бойчее. Живот больше не сводило голодной судорогой, по всему телу разлилась благостная сытость. А сытость навевала на Надю дешевую ностальгию.       — Ох мы и погуляли тогда на свадьбе в Тбилиси…       — Какая свадьба? Саша мне не рассказывал.       — Да вот такой же, навроде этих вон. — Надя показала бокалом на развалившихся за столиком лиц кавказской национальности. — Теневик местный что ли. Позвал. Кормили там… ну точно не хуже здешнего. Вы бы видели, как Саша там карточные фокусы показывал — это был класс! Прямо у всех под носом за свадебным столом — и хоть бы кто догадался! Обыграл еще все так ловко, что не фокус, то готовый тост. В общем, если бы не Монстера, в деньгах бы купались. Хорошо еще я все замяла, а то отделали бы этих двоих как «четырнадцать французских моряков».       — Монстера? Фельдман что ли? — на небритых щеках Пресс-папье уже загулял легкий хмельной румянец. Сразу видно — непьющий, раз развезло со второго бокала. — Ты всем подряд раздаешь клички?       — Не. — Надя покатала во рту оливку, оставшуюся от сырной корзины. — Только избранным.       — Это что, выходит, я тоже в их числе?       — Выходит, да, — сама себе удивляясь, призналась Надя, — Вы с мон… Фельдманом чем-то похожи.       — Хорошая благодарность за ужин! — И щеки надул. Как ребенок!       — Я не то имела ввиду! Нельзя же быть таким мнительным! Вы слишком трясетесь над чужим мнением, вот что. Мнение — оно сегодня одно, завтра другое. Есть и такое: «Пресс опять мозги ебет? Значит, баба не дает».       Надя запнулась и поспешно прикрыла рот рукой. Глянула на Пресс-папье. Сейчас еще уйдет из-за стола, и продадут Надюху в кухонное рабство — счет отрабатывать.       — Надя-Надя-Надя, — протянул Пресс-папье, отодвигая в сторону ее бокал. — Вина с тебя сегодня хватит.       — Почти стихи, — Надя улыбнулась.       — Хочешь больше, чем «почти»?       Как заговорили! Воспоминание о ее «первом», подарившим ей первые стихи и первый аборт, отрезвило голову. Нет, со стихами она завязала.       — Этот карп стоит больше любых стихов, — совершенно искренне призналась Надя.       — Что верно, то верно, — Пресс-папье шарил одной рукой в кармане пиджака, другой параллельно подзывая официанта.       Против ожиданий к ним подошел не кудряш с его «сударыней», а грузный усач с золотистым бейджиком «администратор».       — Вы нас рассчитать? — спросила она.       — Нет, счет принесут попозже, — улыбнулся усач. — Так получилось, что я невольно подслушал ваш разговор… ваш супруг — профессиональный фокусник, это правда?       — Правда. — Надю вдруг охватило смутное предвкушение чего-то хорошего, чего-то такого, по чему она успела соскучиться. Удачи? — Вернее, не фокусник, а иллюзионист, а точнее, иллюзионист-манипулятор. Они все жутко обижаются, когда их кличут фокусниками. Просто считается, что фокус — это так, баловство, а иллюзионизм — искусство.       — Видите ли, наше заведение как раз ищет артистов для расширения вечерней развлекательной программы. Можете спросить у конкурентов — мы платим больше всех! Особенно нас интересует ментальная магия. Вы таким занимаетесь?       «Для вас занимаемся чем угодно!» — хотела завопить Надя, но вслух сдержанно сказала:       — Конечно. Я обсужу с мужем ваше предложение. Надеюсь, вы предоставляете отдельную гримуборную?       — Безусловно! Раз вы предварительно согласны, оставьте мне визитку вашего мужа, мы договоримся о встрече.       — Визитка… — Надя с ужасом представила, как будет царапать карандашом телефонный номер на салфетке, убивая весь созданный накануне эффект. Представила, как администратор все же соизволит позвонить, а ему ответит Маргарита Андреевна. Браво! Успешный иллюзионист живет у бабушки! Все смекнут махом. Такие люди, что хрыч в ломбарде, видят дешевку с закрытыми глазами.       — Возьмите мою! — Вовремя подсуетился Пресс-папье и протянул собственную визитку. — У нас своего рода семейное дело. С удовольствием поприсутствую на первом представлении!       — Покорнейше благодарю! — Администратор, снова натянув дежурную улыбку, сунул визитку в нагрудный кармашек и удалился.       — Спасибо! — шепнула украдкой Надя, приканчивая крем-брюле.       — Надеюсь, он и вправду так хорош, как ты говоришь. Не хотелось бы менять ресторан, только привык!       — Ментализм? Это же что-то про ментов? Саша же выбрался из-за решетки КПЗ, сойдет за ментализм?       Повисла неловкая пауза. Взглянув по сторонам гостиничного коридора, будто из-за угла мог появиться кто-то еще, Монстера дернула Надю с порога в номер и озадаченно уставилась на нее своими невозможно голубыми глазами.       — Ты, верно, спутала с эскапизмом. Добрый вечер.       — Добрый. — Надя ожидала увидеть Сашу, но ни за столом, ни на кровати его тушки не обнаружила. Зато обнаружила удивительную чистоту. Чистоту, несвойственную холостяцкой конуре — ни тебе обвалянных в пыли носков на полу, ни валяющихся повсюду сигаретных бычков, на столе даже красовалась белая скатерть. — Саша что, в толчке засел? Он же по вечерам с вами околачивается.       — В пять у Маргариты Андреевны эндокринолог. Он пошел с ней в поликлинику. Обещал заглянуть в половину восьмого. А что ты тут делаешь?!       — А я по вам соскучилась, Гирша Натанович!       — А если правду?       — Что такое ментализм и с чем его едят?       — Тебя как жанр иллюзионизма интересует? Демонстрация телепатических и «паранормальных»… — На слове «паранормальных» Монстера брезгливо раздула ноздри. — способностей. Агароновы у нас этот жанр в цирке работали.       — А вы?       — Что я?       — Вы умеете?       — Чуть-чуть. — Монстера нехотя села за стол и кивнула на второй стул. — Моя жена после травмы долгое время была прикована к постели. И мы, думая о смене жанра, немного занимались ментализмом. У нее хорошо получалось.       — И чего бросили?       — Не мое. — Монстера пожала плечами. — Как правило, это подается как паранормальщина. А таким гадалки да жулики грешат.       — А показать что-то сможете?       — Гх-м. — Монстера демонстративно приложила два пальца к виску и изобразила тягостное умственное усилие. — Ну, например, я знаю, что ты хочешь шубу.       Надя шлепнула ладонями по столу и возмущенно топнула:        — Следили за мной?!       — Мне даже следить не надо. Женщины испокон веков хотят шубы и золото. А, еще косметику. Желательно французскую.       — Фу ты. А я уж подумала! Аж закурить захотелось! — Надя полезла в карман за пачкой. — Угостите огоньком?       — Ты видишь тут пепельницу?       — Только не говорите, что бросаете! — с мольбой в голосе взвыла Надя.       — Скажем так, нашел компромисс с нашим Минздравом.       — Не верю! Вредные привычки не бросают — их заменяют новыми! Колитесь, аюрведой балуетесь?       — Я похож на того, кто верит шарлатанам? Кстати, о шарлатанах. Гудини… ты знаешь кто такой Гудини? — Дождавшись кивка, Монстера достала пачку сигарет, покрутила между пальцами, но так и не закурила. — После смерти матери он очень хотел с ней пообщаться. И обещал огромный гонорар тому «ясновидцу», который позволит ему это сделать. Стоит ли говорить, что всех он разоблачил в пух и прах?..       — Что? Ни разу не свезло?       — Ни разу. — Призрачно улыбнулась Монстера. — Ты с чего вдруг о ментализме заговорила?       — Кажется, нашла нам с Сашей шабашку. Правда, там спросили, мол, можем ли мы в ментализм?       Монстера постучала пальцем по губам. Затем встала и достала чемодан из-под койки. Среди вещей, которые небрежно полетели на пол — зимнее пальто, шерстяные брюки, парочка свитеров — отыскался загадочный черный блокнот. Монстера положила его перед Надей и открыла на страничке с начерченной табличкой.       — Один из трюков. Мы с Тери сами придумывали код. Этот — на угадывание предмета из сумки зрителя. Тери с помощью наводящих слов подсказывала мне, что загадал зритель. Видишь? Каждому предмету соответствует код-слово. Например, зритель загадал кошелек. Кошельку соответствует код-слово — «немедленно». То есть Тери сказала бы что-то вроде: «Гирша, отвечай немедленно!» По код-слову я бы понял, что это кошелек.       — Отпад! — Надя пролистала блокнот. Он весь был исписан этими таблицами. Видимо на разные вариации трюков. — Серьезно?! Все заучивать? Как в школе?!       — А ты что хотела?! — У Монстеры резко пропал благожелательный тон. — Еще подсказки надо подавать так, чтоб никто не понял, что это подсказки! Не думаю, что вы с Сашей освоите это быстро. Если вообще освоите…       — А есть что-нибудь попроще?!       — Гх-м, — Монстера покачала ногой. Старый серый тапок едва не соскользнул с босой ступни. — Научу Сашу трюкам на стек. Я как раз сегодня вспоминал их. Думаю, для небольших выступлений подойдет. И на ментализм потянет. Это ж не только чтение мыслей.       — Покажете?       Монстера снисходительно дернула бровью:       — Начинай с блокнотика. Оно тебе хотя бы будет понятно.       — А что вы меня сразу в дуры записали? Покажите! — Обида неприятно кольнула. Как будто Надя не видела бесконечные Сашины тренировки и не участвовала в них! А сколько она наслушалась Сашиного: «Надя, посмотри! Что-то заметила? Или?..» И пускай со временем Саша научился исполнять трюки чисто, она давно имела представление об их начинке. Без подробностей — кому они интересны? — но выпучивать глаза и восклицать «от чудеса!» — она точно не стала бы.       Монстера вздернула свой нос слишком высоко:       — Так и быть. Трюк называется «феноменальная память».       Зашелестели карты. Надя деловито подтянула к себе блокнотик. Открыла на чистой странице, вооружилась карандашом из сумки.       Монстера скривила губы, перестав перемешивать карты:       — Вообще-то следует спросить у исполнителя, можно ли что-то записывать.       — А исполнитель настолько плох? Боится, что его разгадают сходу?..       Мужское самолюбие! Инструмент, который женщины освоили в совершенстве. Самое приятное, играть на нем можно круглосуточно. Ни один сосед не пожалуется, как на дрямканье пианино.       Монстера несколько раз давала снимать колоду. А затем, после очередного подснятия, заверила, что угадает остаток карт.       — Валяйте, — Надя приготовилась писать.       Чему Саша ее и научил, так это тому, что в фокусах из тебя всегда хотят сделать восторженного болвана. Хочешь отгадки? Будь скептиком. Анализируй, отрицай всякую магию. У всего есть беспощадная логика и, как правило, простенький ответ.       — Король. — Монстера назвала карту и, выложив ее на стол, перевернула рубашкой вниз. Верно. — крестей. Семь. — Снова карта легла на стол. — Бубей…       Надя внимательно следила и записывала озвученные карты. На пятой карте заметила, что Монстера называет масть уже после того, как карта перевернута — понятно. Надеется, что зритель так удивится угаданному старшинству, что масть будет ему уже до лампочки. И не задень ее Монстера своим комментарием, Надя не придала бы этому никакого значения!       Король, семь, король, шесть, туз, девять, восемь, шесть, туз, четыре, четыре, пять, дама, король, семь, король, шесть, туз, девять, восемь, шесть, туз, четыре, четыре, пять.       С ликующей физиономией Монстера выложила последнюю карту.       — Ну? — В его ухмылке читался вызов. Типичный мужик. Хвалите меня, качайте на руках! Хрена с два.       — Баранки гну. — Надя сверяла свои записи с разложенным веером. — А теперь еще раз. Только я перемешаю карты с самого начала.       — Ишь чего захотела. — Монстера резво собрала карты в стопку. — Фокус разовый, повторению не подлежит.       — Так и думала. Значит колода заранее подготовлена, и все подснятие шло с ложной тасовкой. Вы контролировали нужную вам комбинацию, а потом просто увели ее вниз. Эту комбинацию и «разгадывали» — огрызнулась Надя. — Верно?       — А ты не теряла времени даром, — Монстера сузила глаза.       — Если присмотреться, комбинация задваивается через даму, — Надя продолжила дотошно изучать свою запись. — Значит, по сути вы запоминаете всего двенадцать карт из двадцати пяти.       Монстера положила колоду в упаковку. Скрестила руки на груди. Если он и был впечатлен, то не показывал этого.       — Неплохо. Это и называется «стек». Те двенадцать карт, которые я помню.       — И что для вас «стек»?       — Мое чудное мгновение, — сказала Монстера. Углы его рта опустились, на скулах проступили некрасивые розовые пятна. — Каждый выбирает под себя.       — А что обычно выбирают? — Надя продолжила напирать.       — То, что легко запоминается и вспомнится всегда. Что дорого сердцу. Или…       Стук в дверь прервал объяснения. Неужели гости? Или коменда обход делает? Рановато.       Не глядя на наручные часы, Монстера кивнула на дверь:       — Открывай. Саша пришел.       — Уже половина восьмого?!       — Нет. — Монстера с нежностью погладила карточную упаковку. — Но только он стучится так.       Надя разницы не слышала.