Маг и я

83

      Надя никогда не рвалась в артистки. Не дрожала в такт колеблющемуся форгангу, не грелась в свете софитов, гул аплодисментов не ласкал ее слух. Вездесущий «кураж» так и оставался для нее мифом. «Ее величество публика» была для нее не более, чем толпой зевак. Однако зеваки платили деньги, а деньги Надя любила. В погоне за ними пришлось учиться чувствовать публику: когда она «спит», когда «разогрета», когда «зевает» — Надя все точнее считывала это от одной халтуры к другой и беспощадно перекраивала Сашину программу. Шнуры, китайские кольца и исчезающие платки уже отправились в утиль, уступив место шершавым картам и ментализму. За него Надя немного переживала: они с Сашей обкатали от силы три трюка до назначенной администратором даты. Хотелось бы успеть больше, но, увы, будут работать с тем, что есть.       Подув на свежий маникюр, Надя прыгнула из домашних спортивок в белое мини, которое урвала у фарцы еще в школе на первую получку.       — Могла сразу в трусах идти! — На порог спальни прошаркала дотошная грымза.       Ну ей ли вообще вякать?! Надя видела фотографии Маргариты Андреевны в ее лучшие годы. На них она оттягивала ногу в арабеске так, что едва прикрытая купальником пизденка слепила зрителей.       — Дорогая Маргарита Андреевна. — Надя выпутывала бумажные жгутики из волос и придавала локонам нужную форму. — Только если одолжите свои!       — Шура! — рявкнула Маргарита Андреевна после небольшой паузы — ее верхняя губа с наметившимися усишками гневно дрогнула. — Это что такое? Воспитывай свою жену!       — А? — Горе-воспитатель наконец объявился из ванной. «Зарядка» пиджака волновала его явно больше, чем защита собственной жены: — Бабуль, давай не сейчас? Надь, скажи, норм сидит?       — Спина как из жопы, а в остальном пойдет. — Надя похлопала Сашу по бокам, как милиционер при личном досмотре. — Это что у тебя там? Слушай, если будут опять платки, я тебя прибь…       — Платков не будет, — сказал Саша. — Ты бы лучше код зубрила. Вон, возьми что-нибудь с тумбочки, я не смотрю.       — Взяла.       — Ну?       — Не думай, говори, что первое в голову придет.       — Постой-ка… Расческа? Нет-нет…пудреница!       — Пока ты только себе мозги запудрил. При зрителях так же гадать будешь?!       — Нет. — Саша взял блокнот с тумбочки и забегал по строчкам глазами. — Черт. Мы так плохо отточили трюк с кодом. Может, ну его? Убрать?       — «Мы» или ты, Ромео? Кто после репетиций спит без задних ног, а потом к Монстере сматывается до ночи?! Я же как-то умудрилась зазубрить на работе!       — Надежда, оставь свои комментарии при себе! — вступилась за обожаемого внучка дотошная грымза, стукнув клюкой о пол. — Шурочка устает! Репетиции, домашние тренировки, еще ежедневные уроки у Гирши Натановича берет — как только силы находит!       — Берет — а толку? Лучше бы жрать приготовил и в квартире прибрался, — буркнула Надя. Про то, что сама впахивает на репетициях, потом на Пресс-папье, а по дороге между ними и домом зубрит гребанные коды, Надя предпочла умолчать — что толку воздух сотрясать. Нет ничего жальче женщины, которая вступается за себя сама.       — Я все слышала! — Маргарита Андреевна поджала губы.       — Что удобно — слышите, что нет — «у меня тугоухость, говорите громче». — Надя забрала у Саши блокнот и сунула в сумку. — Перед смертью не надышишься.       — Могла бы поддержать, а не топить! — огрызнулся Саша.       — А сопли тебе не подтереть?! Я и так нашла место, где можешь фокусничать и бабло рубить. Тебе память освежить, что твоя Монстера раскошелилась только на аванс за аппаратуру?!       Саша помрачнел. Открыл было рот, но разлившаяся по квартире трель вовремя его заткнула.       Надя поспешила в коридор. Наверняка Папье пришел. Обещал подбросить на служебной тачке до ресторана и даже побыть «почетным зрителем». Перед свекром нельзя ударить в грязь лицом — как никак, все происходящее — его заслуга!       Прежде чем открыть, Надя дежурно поглядела в зеркало. Тронула напомаженные губы улыбкой. Поправила завитые локоны. Подставила зеркалу зад, чтобы оценить, насколько платье его обтягивает. М-да, сальный куплет Тристана «замечательный филей» — явно не про нее. Но на одних талонах разве отъешься?..       Переведя дух, Надя толкнула дверь.       И без того робкая улыбка стухла. Это был не Пресс-папье.       — Гирша Натанович? А вы что тут делаете?! Мы уже уходим на мероприятие! — Надя свела брови в грозный росчерк. Монстера приперлась при полном параде. Седину прилизала, в костюмчик втиснулась, остроносые туфельки начистила — ей бы еще букет под мышку для полного комплекта.       Монстера окинула Надю нетерпеливым взглядом, будто наткнулась на вахтершу в общежитии:       — Я в курсе. Составлю вам компанию. — И наглая попытка перелезть через турникет!       — Это еще зачем?! — Надя стояла на пороге и на своем.       — Хм, не думал, что мне требуется приглашение. — Как будто эта его улыбка что-то изменит. Надя взятки не берет! — Неужели тебе неинтересно мое ценное мнение?       — Маэстро! — С неприкрытой радостью донеслось из-за спины. — Разве вы не должны быть в сварочном цеху?       — Я как раз оттуда. Дышать сваркой — сомнительное удовольствие, знаешь ли. Весь ей провонял.       — Надь, двинься-ка, — Саша обхватил Надю за плечи, только чтобы убрать с пути. — Чего проход занимаешь?       Этого никакой турникет не удержит. Саша прорвался к Монстере и принюхался к лацкану пиджака, будто Клепа. Разница лишь в том, что после обнюхивания отходить обратно на почтительное расстояние, как старая такса, не стал.       — Н-да, бывали у вас парфюмы и получше! — Будь у Саши хвост, вильнул бы. — Ну, и как?       — Рельсы для каретки почти готовы, на следующей неделе испытания.       — Было бы что испытывать… — Воображаемый хвост повис. Глаза — в пол.       — Ты об аппаратуре? Ca ira, как говорят французы. И что вообще за настрой? У тебя же выступление! — Монстера потрепала Сашу по плечу.       — Трюки новые, толком не обкатанные…       — Все у тебя получится, мы же готовились. Если что пойдет не по плану — импровизируй. Публика не поймет, что ты ошибся, пока ты сам не покажешь ей это. А я буду в зале. Подстрахую в случае чего.       Саша улыбнулся, и Надя демонстративно отвернулась: от этих телячьих нежностей ее сейчас стошнит. Монстера будто не взрослого пацана, а ребенка перед утренником подбадривает. Ошибешься — ничего страшного!.. Еще как страшно. Взрослый мир не детсад, где за выступление хлопают из жалости и участия. Может, раньше так и было, но не сейчас, при «переходе от плана к рынку». Мир рынка — мир конкуренции. Тут или ты, или тебя.       Надя выглянула в окно в поисках красной «волги». Та как раз показалась из-за угла и мазнула блестящим крылом по палисадной поросли. Кошмар. Уже чуйка на Папье появилась!       — Та-а-ак, что за столпотворение? — Через пару минут зычный голос заполонил собой убогую прихожую.       — Пап, в твою волгу пятеро поместятся?.. — без лишних приветствий влез Саша. — Маэстро с нами поедет.       — Что-то наш тесный семейный круг становится еще теснее. — От голоса Пресс-папье потянуло холодком. — Может, еще и этих возьмем?!       Если Клепа знала свое место, то Гузя так ничему и не научился. Услышав голос обидчика с кухни, с шипением попер напролом, нарываясь на новую взбучку. Надя опередила. Зажала рукой клюв, тушку — под мышку, и в ванную — под замок. Образ томной красотки, правда, просрала. Можно вывезти Надьку из колхоза, а колхоз из Надьки — никогда!       — Здрасьте, Павел Францевич! Опять дебоширит! — Отряхиваясь от гусиного пуха, Надя вышла вперед.       — В таком красивом платье и мерзкую птицу трогать! — Пресс-папье одарил ее вздохом сожаления.       Надя вытянулась, стараясь держать спину максимально прямо, как у балетного станка:       — Я и не таким в колхозе занималась, но спасибо. Хоть кто-то похвалил, не то что некоторые!       — А чего снова я-то?! — Саша ощерился, мгновенно считав негласный код. При своем Иван Иваныче зубы запоказывал. Недальновидный Бим: Иван Иваныч вечером в цирковую гостиницу умотает, а сука с кобелем останется и покусает.       — Да ничего! — сказала Надя. — От тебя доброго слова все равно не дождешься.       — А от тебя, стало быть, дождешься?!       — Гх-м, молодежь, мы едем или нет? — Пресс-папье постучал по часам. — Гирша Натанович, я и к вам обращаюсь. Я вам не скорая помощь с мигалками на красный гнать.       — Едем! — нестройным хором ответили все.       — Назад! — гаркнула вдогонку Маргарита Андреевна, махнув клюкой. — Вспомнила! Про скорую сказанул и вспомнила. Старая я, бестолковая! Да у меня ж сегодня прием у эндокринолога! Аккурат в пол седьмого! Паша! Пусть ребята твою служебную машину берут, а ты меня до поликлиники поволочешь!       — Точно… врач. Как ты мог забыть! — Правильно, Саша, бабушка же «фас» сказала. — Я же тебе говорил!       — Замотался, вылетело из головы… Мам, я тебя завтра перезапишу.       — Перезапишешь?! — растявкался Саша. — Запись на месяц вперед! А у бабушки сахара скачут! В кому ее вогнать хочешь?!       — У мамы всю жизнь сахара скачут. Я перенес важное совещание, чтобы посмотреть, как ты выступаешь. Немцы подождут, и сахара подождут.       — Что, волнуешься, не опозорит ли чадо твою фамилию?! — Саша огрызался уже не заслуженно. — Фамильная честь превыше всего!       — Могу я просто гордиться своим сыном?! — У Папье аж глаза заблестели. Этот блеск вразумлял самые горячие головы. — Обувайся. Разговор окончен.       — Нет. Не окончен. Значит так: не хочешь ты, тогда поеду с бабушкой я. Плевать. Она важнее любых денег. Надя, извинишься перед администратором. — Саша что, в собственное бессмертие уверовал? — Бабушка, одевайся.       Надя набрала в грудь побольше воздуха. Приготовила себя для тирады и хорошего тумака. За месяцы житья под крышей Маргариты Андреевны Надин острый язычок истосковался по отборному мату. Но тирады не случилось.       — Может быть, вы позволите мне сопроводить Маргариту Андреевну? — ни с того ни с сего подала голос Монстера. Еще вкрадчивый такой, до безобразия!       — Вам? — опешил Папье.       — Я могу понять вас как отца: мне бы тоже хотелось посмотреть на своего сына в деле. А я помню Сашины трюки наизусть. Ничего страшного, если пропущу. А Маргарите Андреевне службу сослужу.       — Маэстро!.. — упавшим голосом сказал Саша. — Но я рассчитывал на вас!       «Ох какой манипулятивный гаденыш», — подумала Надя. Раз рассчитывал, значит, все это позерство, лишь бы продавить Папье под себя. Нет Саши — нет выступления: и смысл тогда Папье гнуть свою линию?..       Монстера вскинула руки:       — Мне кажется, это лучшее решение. Павел Францевич, вы не возражаете?       — Не возражаю, — нехотя согласился Папье.       — Возьмем такси, проедемся с ветерком, поковыляем, поговорим о вечном. — Монстера лукаво подмигнула Маргарите Андреевне, и та смущенно отмахнулась. — Езжайте себе спокойно.       — Чего застыли? Долго Ашоту казенный бензин жечь? На выход! — скомандовал Папье, а сам украдкой пожал Монстере руку.       Что ж. Доедут в комфорте, а не как кильки в банке — Надя радовалась этой мелочи на заднем сиденье. Чего не скажешь о Саше. Сник, как лист капустный, в окошко пялится и глаз трет. Напрасно трет, все равно видно, как веко дергается.       Прав был Ильич. Ну, что «есть только два класса» и все такое. Богачи, в отличие от работяг, даже смотрят как-то по-другому. Вполоборота, снисходительно, даже с легким пренебрежением. Хотя, сиди она за столиком, полоща горло вином ценой как две ее зарплаты, то смотрела бы наверняка так же. Ходят тут наперсточники сраные, аппетит отбивают.       Еще и разогревать публику ей. Из всего этого равнодушного, гремящего вилками, жующего и выпивающего собрания только двое смотрели на ее с Сашей дуэт с неподдельным интересом: усатый насупленный администратор и забывший про свой салат Пресс-папье. Вид первого положительных эмоций не вызывал, потому Надя мысленно обратилась к столику второго.       — Дамы и господа! — Как можно шире улыбнулась она (товарищи в таких местах не водятся). — Мы рады приветствовать вас в этот вечер! Сейчас много говорят о гласности, о свободе слова. Мы с мужем решили пойти дальше. А почему бы не ввести свободу мысли? Чтобы мысль можно было свободно извлекать, читать и передавать на любые расстояния? Расстрою, мы не Кашпировские, исцелять мыслями нам пока не под силу.       Здесь публика, по задумке, должна бы расшевелиться, но не тут то было. Что ж, Надя догадывалась. Пустят в ход крайнее средство. Надя сделала Саше знак рукой. Саша с обреченным видом подступил к ней сзади и приобнял за талию:       — Дорогая, я соскучился!       — Давай не сегодня, голова болит!       Саша помотал головой и монотонно пропел:       — Даю установку. Вы плывете, лежа на спине. Руки и ноги расслаблены. Ваша голова легка и пуста, как воздушный шар. У вас ничего не болит!       Надя на свой страх и риск упала на руки Саши. Тот наклонился, якобы ее целуя, и понарошку получил пощечину. Хотя хотелось залепить по-настоящему.       — Работает! — воскликнул Саша. — Одна беда — голова теперь болит у меня!       Стук вилок прервался избирательными аплодисментами. Прокатился ленивый смешок. Значит, не прогадала. Пошлятинку любят все классы. Надя глянула поверх первых столиков. Пресс-папье улыбнулся. Себя узнал? Администратор перестал пилить их взглядом и присел за столик.       Теперь публика разогрета. Можно начинать основную программу.       — Знаете, мой муж — скряга, каких поискать! Знакомо, девочки? — Надя распростерла руки, приглашая женскую половину зала откликнуться. Женская половина ответила приглушенными овациями: — Стоит мне пойти в магазин и взять в руки любую безделушку, этот жмот мгновенно об этом узнает! Не верите? Сейчас убедитесь сами!       Выуживать добровольцев уже не требовалось, разогретая публика сама тянула руки, желая стать частью выступления.       Вот одна фифа в жемчужном колье и с такой же жемчужной улыбкой протянула свой клатч. Легкая мишень. У каждой женщины в сумочке водится хоть что-нибудь из косметики. Коды для косметики Надя вызубрила «на отлично». Копошась рукой во внутренностях клатча, Надя обошла стороной пачку импортных презервативов и выудила невинную тушь для ресниц.       — Ну как, дорогой, проясняется?       — Минуту… кажется… тушь для ресниц? — Саша и так стоял с завязанными глазами, но зачем-то еще прикрывал их рукой. Надо сказать ему после.       Восхищенный возглас. Это было легко.       Дальше-больше. Пудреница, лак для ногтей, помада, флакон духов. Саша щелкал коды как орешки. Надя уже хотела закругляться, когда ее руку тронул какой-то паренек спортивной наружности, на котором атласный пиджак смотрелся как на свинье кафтан.       — Чего нас, мужичков, обходишь, красавица? — сказал он поддатым голосом. — Может, мы тоже хотим развлечься?       — Да что у вас там смотреть? — Надя отдернула руку, уставившись на молодчика. — Часы? Сигареты? Бумажник? Скучно.       — А ты у Борсалино глянь, скучно не будет!       — Завали, Саня, пока не втащил! — огрызнулся бугай, обозванный Борсалино.       — Да ну тебя! — Отмахнулся Саня и, вытащив что-то из-за пояса, протянул Наде. — Отгадает твой хахаль такое?       Надя ощутила рукой холод, и внутри у нее тоже пробежал холодок. «Макаров» с непривычки оттягивал руку. Настоящий, не зажигалка какая-нибудь. Тут Надя заметила, что застыла истуканом перед глазеющей публикой с волыной в руке. Хороша картина! Не спеша положила на столик убийственный сюрприз, и он тут же исчез за полой пиджака «Борсалино». Надя огляделась. Никто не возмущался, никто не побежал за милицией. Казалось, для них всех пронос волыны в ресторан — плевое дело. На ее простенькое мини смотрели с бо́льшим неодобрением. А теперь еще и с вызовом — давай, отгадывай!       — Дорогая, куда это ты зашла? — подлил масла в огонь ничего не ведавший Саша.       «Черт бы вас побрал, рэкетиры сраные, не могли что-то другое подсунуть? Нож хотя бы?»       Кто бы мог подумать, что придется кодировать пистолет?       «Так, Надька, не ссы. Ты подстраховалась! Передадим по буквам!»       В принципе, хватит первых четырех, дальше догадается. Как бы не спалиться?.. Будет передавать по первому слову в предложении.       Перебарывая дрожь в голосе, Надя принялась выкарабкиваться:       — Ты не поверишь! — Значит «этого нет в блокноте». — Просто нет слов! — Вот и буква «п». — Ишь какие озорники! — «И» подъехала. — С такими глаз да глаз! — «С», сейчас догадается! — Тащат в приличное место что ни попадя! — Все, теперь точно с «письмом» не спутает! Давай, Саша, не подведи!       — Дай-ка подумать… — Саша снова прикрыл глаза рукой, но в голосе не звучало былой уверенности.       — О чем тут думать? — Надя говорила шутливым голоском, но сама готова была прибить незадачливого муженька. — Легче легкого! Еще вслух тебе назвать? То-то смеху будет!       Тут и тупой бы догадался. Но она Сашу недооценивала.       — Кажется, я вижу… Да! Это сигареты!       Прокатившийся по ресторану гогот парализовал её. Саша поднял повязку. Лучше бы он этого не делал. Это не Сашу подняли на смех. Это подняли на смех их всех. И Пресс-папье в том числе. Спасибо, что хоть спрятал физиономию за широким меню.       — Нет, сигареты, конечно, тоже стреляют, но с другой целью! — Она подошла к Саше, шепнув ему: «книжку давай уже, придурок», — а в публику объявила. — Видимо, часть моих мыслей потерялась в процессе передачи! Увы, дамы и господа, ментальная связь, как и почтовая, временами дает сбои!       Гогот сменился на одобрительный смех. Видимо, богачам пришлось по вкусу, как она выкрутилась. Надю заботило другое: она снова смотрела в дальний угол зала. Пресс-папье показывал ей «класс».       Может, еще не все потеряно? Саша извлек из портфельчика «Дневник мошенника» (на самом деле стыренную у Маргариты Андреевны нравоучительную книгу «Вам, девушки» — все равно никчемная писанина).       — Что ж, чтобы ни одна мысль не потерялась, перейдем к ментальной связи напрямую, без посредников! Нам потребуется доброволец!       Надя уже наметила подходящую кандидатуру — одиноко сидящего старикана. Он тянул руку! Удача! Надя уже тронулась ему навстречу…       — О, вот и желающий поделиться своими мыслями! Проходите, смелее! — Послышалось за ее спиной. Надя оглянулась и обмерла. Такого ножа в спину она не ожидала.       Саша пригласил паренька. Паренька со столика, где сидела целая ватага «золотой молодежи»! Ржут в голос, подмигивают, шушукаются. Идиот…       — Перед вами «дневник мошенника». — Саша раскрыл книгу на той части, где был обычный текст. — Он писал сюда свои воспоминания, а порой и просто кодировал информацию, чтобы запутать нашу доблестную милицию. Сейчас вы выберете любое из написанных там слов, а я по ментальной связи считаю его. Но для начала, Надежда, дай публике убедиться, что на всех страницах разный текст.       Надя прошлась перед столиками с проклятой книгой, храня похоронное молчание.       Их трюк уже можно было оплакивать. А трюк был отменный! Публике показываются страницы с обычным текстом, где сотни и тысячи самых разных слов. Добровольцу же книгу в другом месте — с надписанными черным карандашом страницами — по одной надписи на страницу, всего четыре варианта: кассир, заяц, грусть, стрела. Слова же? Слова. Публика и доброволец слышат одно, видят разное, но не догадываются об этом. Пока публика думает, что Саша выбирает из миллионов возможных вариантов, он наводящими вопросами отсеивает три лишних слова. Ошеломленный доброволец и публика свято уверены в своей версии увиденного и не замечают подвоха. Работает безотказно! Но при условии, что доброволец, покинув сцену, не начнет тут же трепаться с кем-то об увиденном. Потому то и нужны одиночки! А этот если сам не скажет, так его «друзья» начнут под кожу лезть — пиши пропало. Нет, они не могут рисковать, особенно после промашки с пистолетом.       — Попрошу тишины! — Саша уже был на финишной прямой. — Я настраиваюсь на ментальные потоки Игоря. Игорь, что с вашими потоками? Вы их вообще чистили?       В зале — смех, а Наде совсем не до смеха. После такого позора Пресс-папье и в машину свою звать побрезгует…       Тут Надю осенило. Она же видела на столе у парней ключи от тачек. Богатеи они такие: машина — их слабое место. Если бы нашелся кто-то, кто заставит орать сигнализацию…       Раздумывать было некогда. Самой соваться — не вариант, ее отсутствие заметят. Оставался один мужчина, на которого она могла положиться.       — Павел Францевич! — Надя подошла сзади так, что тот вздрогнул.       — Ты чего здесь делаешь? Дай насладиться выступлением.       — Если не выслушаете, всему выступлению каюк! — шепнула она. Павел Францевич пальцем подманил к себе.       — Сейчас же выйдите на улицу и пните несколько машин! Чтобы сигналка сработала. Не спрашивайте зачем — надо.       — Л-ладно, — Павел Францевич бросил свой «цезарь», прижал купюру в десять рублей вазочкой и молча вышел.       Надя продолжила с тревогой следить за выступлением.       Собственно, выступление уже закончилось. Под всеобщие аплодисменты Саша «угадал» слово «кассир», Игорь вернулся к своим оболтусам. Саша, как ни в чем не бывало, стал показывать следующую рутину — уже с шершавыми картами, а Надя грела уши неподалеку от Игорька с корешами.       — Ты чего, слово позаковыристее не мог придумать? Погонял бы его! Эх ты! — толкнул Игорька в плечо щеголевато одетый друган.       — А я что? — буркнул Игорек, — Там всего по два слова на разворот, не разбежишься.       — Как так два слова? Там все от поля до поля распечатано. Не понял…       — Там было жирно карандашом поверх шрифта написано? — И по разглаживающейся роже Игорька было ясно, что до него стало доходить.       Почему не ревут сигнализации? Неужели Пресс-папье сдрейфил?..       Надя никогда не отчаивалась. Не знала даже, каково это. Но сейчас она ощущала что-то до боли похожее.       Саша уже завершал свою коронную рутину, как очкастая падла подняла клешню и выкрикнула:       — Товарищ менталист, вопросец есть!       — Не утруждайте себя, могу прочесть его мысленно, — как дурачок улыбнулся Саша.       — Вряд ли! — съехидничал Игорек.       «Это конец» — пронеслось в голове у Нади. И тут же за окном заверещала чья-то сигнализация. А потом вторая, третья, четвертая! Вот уже вся улица истошно верещала, отражаясь тревогой на упитанных физиономиях ресторанных завсегдатаев. Зазвенели бросаемые вилки, заскрипели отодвигаемые стулья, и спустя минуту зал практически опустел. Саша застыл посреди зала со своими никому ненужными картами. Если бы он знал, как ему повезло!..       Надя взяла его под руку и потащила к служебному выходу.       — Надь, ты куда? — Придурок еще упирался. — Надо людей дождаться, чисто все доработать…       — Поработали уже, хватит, — отрезала Надя, стараясь не смотреть на Сашу. — Или Героя труда захотел?       Она перевела дух только на улице, стискивая в руке перетянутые резинкой бумажки общим номиналом двести деревянных. Администратор еще извинялся, что в кассе не было сотенных и пришлось платить мелкими, оттого барыш казался еще весомей. Надя не возражала. Все-все-все, на сегодня с нее хватит. Она решительно ни о чем больше не хочет думать, ни о чем кроме…       — Эй, молодежь, вас не подвезти? — На пути выросла фигура Пресс-папье.       Точно, как она про него забыла? На лицо глянула — вроде не хмурится, даже какой-то взбудораженный, только в хорошем смысле.       — Ну-с, с почином вас! — Он встал между ними и обхватил обоих за плечи своими ручищами. — Отлично держались! Не без огрехов, но не все же по халтурам мыкаться. Ради этого не грех и машины попинать!       — Как это «попинать»? — К Саше наконец вернулся слух. — Стоп. Пап, это ты все на улице устроил?       — Почему только я? — усмехнулся Пресс-папье. — Я бы один не управился. Мне Ашот помогал. Чуть носки не отбил. Между прочим, лишил себя вкусного ужина! Ради мелкого хулиганства! Но, раз попросили…       — Я ни о чем не просил… Надя!       — «Спасибо, Надя» ты хотел сказать? — Лимит терпения был исчерпан.       Надя смахнула с плеча руку Пресс-папье, Саша ответил тем же. Встали друг напротив друга, как деревенские петухи.       — «Спасибо, женушка, что не дала тому хмырю разболтать весь секрет фокуса!» — наступала Надя. — Кем надо быть, чтобы на такой трюк пригласить человека из большой компании?!       — Я… меня этот пистолет выбил из колеи… — Что ж, Саша выбрал унизительный путь оправданий. Лучше бы он этого не делал.       — Почему меня ничего из колеи не выбивает, а, Саш? Может, потому, что я дни напролет зубрила эти гребаные коды? А ты не удосужился дочитать до места, где написано про случаи, когда кода к слову нет?       — Я читал! — огрызнулся Саша. — Меня это твое «просто» спутало — оно в блокноте как сигареты идет. И вообще — кто носит пистолет в ресторан? Что за беспредел!       — Если бы ты меня слушал головой, а не жопой, ничего бы этого не произошло! — Голос начинал подводить. Надя заблуждалась: женщина жальче вступающейся за себя — это женщина обиженная. — И не надо говорить мне про время! Все бы мы успели! Но нет, ты вечерами напролет трешься со своей Монстерой.       — Выбирай выражения!       — Пошел ты! — Надя отпрянула в сторону. — Сегодня можешь хоть ночевать у нее!       Она решительно зацокала каблуками прочь.       — Надя, ты куда? Не дури, садись и поедем! — Пресс-папье попробовал удержать ее. Наивный!       — А я от рождения того, с придурью, — Надя локтем утерла сырь с носа. — В другой раз. Мне нужно побыть одной.       Побыть одной в кишащем людьми метро. Смешно. И грустно. Одни и те же слова, а видишь в них разное.

84

      Больничные коридоры навевают неприятные воспоминания. Обшарпанные стены, облупленные, словно пораженные хворью, двери, запах спирта. Бесконечная очередь и усталая мама, готовая вскочить посреди ночи и мчаться на другой конец поселка на запряженной старой лошадью телеге.       Размытая дорога чмокает под копытами. Ржанка фыркает, продираясь сквозь хлябь. Слипшаяся грива лезет ей в усталые глаза, изо рта рвутся клочья пара.       Небо усеяно звездной сыпью. Она четкая и яркая — и ее много, как у Лешки на щеках. Лешка умер на прошлой неделе.       Гирша прячет покалывающие от холода руки между ног и сильнее кутается в мамину шаль. Он ходит за мамой хвостиком на любые вызовы: старый деревянный дом, где теперь нет папы, его пугает. Папа, сколько Гирша себя помнил, всегда сидел на стуле у окошка. Но уже несколько дней стул пустует. Папина деревянная нога, которую он выстругал себе сам, стоит, прислоненная к печке.       Вечером к маме заходила баба Зося. Гирша не любит эту склочную скупую женщину: она не приносила маме ничего, кроме жалоб. Вот и сейчас! Дядя Гриша утром принес яиц, тетя Сталя — ощипанную гусиную тушку. Даже Лиза — вечно жалующаяся длинноносая грымза — сегодня не ругала маму, а угостила ее банкой компота.       — Не помогло, Роза Платоновна! Говорила я вам, что вы мне ерунду прописали! Может быть, все-таки дадите мне веревку Натана? Я обвяжу вокруг головушки, и сразу все пройдет…       Мама долго плакала после ее ухода и заснула, когда Гирша в третий раз подбрасывал в печь дрова. А потом за мамой пришли, и пришлось ее будить: Анька рожала…       — Ну что, устали меня ждать? — Гиршу выдернуло из воспоминаний.       Маргарита Андреевна вышла от эндокринолога, хлопнув дверью. Что-то подсказывало, что она не из тех, кто носит врачу гостинчики и благодарит за прием.       Взяв Гиршу под руку, она с мрачным видом поковыляла прочь.       В цветущем скверике при поликлинике торговали пломбиром. Очередь за ним приняла еще двоих. В детстве Гирша, как и мама, всегда радовался сладкому, будь то приторная намертво липнущая к зубам карамелька или кусочек шоколадки. Теперь, когда сигареты оказались под запретом, необходимо было занять рот чем-то другим.       — Как прошел прием? — спросил Гирша, когда отсчитывал мелочь за два стаканчика ванильного пломбира. Один он любезно протянул Маргарите Андреевне.       — Увеличила мне дозировки! — Она проигнорировала угощение. — Говорит, я сама виновата. Надо соблюдать диету.       — Разумно… Ох, значит, мороженое не будете?       — Не буду! — гаркнула она. — Но вы ешьте-ешьте. Нечего себя лишать удовольствия.       Гирша смущенно надкусил ванильный пломбир. Выискал свободную скамейку и, усадив Маргариту Андреевну, уселся сам.       Яблони роняли на плечи розовеющие в закатных лучах лепестки и дразнили сладким ароматом. Гирша грыз вафельку от второго стаканчика, вытянув ноги. Маргарита Андреевна нет-нет да завистливо поглядывала на лакомство.       — Что толку от глюкометра, если я теперь даже карамельку не могу себе позволить! — И потерла костлявые колени. — Пальцы как у скорняка стали от игл этих.       — А что говорит доктор?..       — Что я давно бы дала дубу без него, — Маргарита Андреевна усмехнулась. — Вы не слушайте, что я брюзжу — это моя форма благодарности. Шура — моя главная радость. И горе тоже.       — Что-то случилось? — насторожился Гирша.       — Мне кажется, у Шуры кто-то есть!       Гирша едва не поперхнулся вафлей.       — Может, вас все-таки угостить?.. — спросил он, решив не развивать опасную тему.       Маргарита Андреевна отстранила сладкую взятку рукой, как мужчина с плаката «нет» алкоголю. Гнула свое:       — Шура правда все вечера проводит с вами? Вы можете поручиться?       — Ручаюсь, Маргарита Андреевна.       — Тогда ничего не понимаю! — Маргарита Андреевна стукнула клюкой, спугнув парочку курлыкающих голубей, которые надеялись полакомиться вафлей.       — Что не понимаете?.. — Кусочек вафли упал на плитку, но голуби, сделав в небе круг, не вернулись.       — Я прекрасно знаю своего внука. И знаю, когда он довольный.       — И?..       — Он довольный, — нетерпеливо пояснила Маргарита Андреевна.       — Не вижу противоречия. Молодая жена кого угодно сделает счастливым.       — Ох, наивный! — Маргарита Андреевна всплеснула руками. — Он довольный, когда уходит. А не когда приходит. Смекаете?       Гирша с деланным равнодушием пожал плечом:       — И что?       — Как что?! Вы же в курсе ситуации. Наверняка на горизонте нарисовался какой-то проходимец!       — Почему обязательно проходимец? Думаете, что эти… другие не могут быть достойными людьми?       — Вы еще спрашиваете? Нет, те, кто хотят лечиться, кто подавляет в себе это гадство — к ним вопросов нет.       — А вы считаете, это можно подавить?       — Конечно! — с видом академика заключила Маргарита Андреевна. — Мне ль не знать! Я каждый день подавляю свои желания! Взять тот же пломбир: я очень люблю пломбир, но знаю, что мне его нельзя. Раз нормальные люди живут с ограничениями, значит, и эти смогут.       — Позвольте не согласиться! — Так говорила мама, когда баба Зося сыпала житейскими мудростями наперекор предписаниям врача. — Ваш пример несколько не релевантен. Превышение сахара кончится для вас, кхм, летальным исходом, а Сашина слабость вызывает максимум дискомфорт… и то, скорее, у окружающих.       Вот, пожалуйста! Уже елозит на скамейке. А ведь он начал издалека. Дальше некуда!       — А этот, прости его Господи… — Маргарита Андреевна потрясла его за плечо, прося о подмоге.       — СПИД?       — Да!       — Проблема решается кем-нибудь… гхм. Постоянным.       — Как вы наивны, Гирша Натанович! Хотя откуда вам знать! Да не бывает там постоянных! Вы еще скажите, что там любовь у них. Срам там один, и ничего кроме срама быть не может!       — Откуда такая уверенность? Любая гипотеза нуждается в проверке.       Маргарита Андреевна схватила его за руку похолодевшей ладонью:       — Гирша Натанович, не пугайте меня! Вы что, газетенок этих новых поначитались?!       — Я уже тридцать лет как читаю «Комсомолку» да «Известия».       — Вот их дальше и читайте! И закроем тему. Я не для того вытаскивала Шуру из этого срама, чтобы он туда снова угодил. А если угодит… я его на порог не пущу.       — А что изменилось?       — Тогда им грязно воспользовались, сейчас — совсем другое дело. Скоро тридцать — должна быть голова на плечах. Семью завел — так пусть отвечает за нее. А не выпрыгивает из штанов, только приспичит. И вообще, если опять загремит в КПЗ за этим делом — не поеду! И вы не поедете! Так ему и передайте! Передадите ведь? Я не хочу его терять…       — Слово в слово передам. — Гирша вложил дрожащую старческую ладошку в свою — еще не такую старческую. Держал ее и удивлялся: как непостоянно любящее сердце. Только что эта женщина грозила ультиматумом похлеще времен Карибского кризиса и тут же капитулирует перед осознанием ужаса разлуки.       И не существует для нее разницы: вчерашний ребенок или взрослый. Осознанный выбор? Взаимность? Для нее все это — пустой звук: срам останется срамом.       Она не примет Сашу настоящим. И все равно будет цепляться за него.       Как и Саша рядом с ней не сможет отделаться от чувства вины, но не пойдет на разрыв — только срамнее будет. Замкнутый круг семейных уз. И не Гирше их разрывать. Ему их уже рвали дважды, больно, хватило.       — Вы только пожестче с ним! — уняв нервную дрожь, напутствовала Маргарита Андреевна.       — Обязательно.       Повисло молчание. Наконец Маргарита Андреевна кивнула:       — Вы доедать будете?       Гирша отмахнулся:       — Не лезет больше.       — Дайте хоть капельку лизну! — И забрала остатки стаканчика.