Маг и я

86

      Противный свист ударил по ушам. Надя резко выдохнула, раздалось глухое «буф» — и снова завал. Свист сменился звоном, глаза показали мутную картинку. Боль вгрызлась в бок, как голодная шавка. Еще и поднявшаяся от мата пыль защекотала в носу!..       — Надежда, еб твою мать, ну сколько можно? — Лео-Лео подскочил с низенькой скамьи и пнул по мату. — На периферии сейчас вообще ничему не учат?! Простецкий элемент, его все делают!       «Все-все, да только не ты». Ох и хотелось Наде сказать пару ласковых!.. Она потрогала бок. Вроде все цело. Жаль, укатить отсюда в больничку и отлежаться недельку-другую было бы неплохо. Кряхтя Надя села и вытерла потекшую из носа влагу. Боль сжимала челюсти синхронно с туком крови в ушах.       — Сопли подобрала и давай по-новой. Уже что-то-о! О! Гирша Натанович? Спортпривет! Давно вы здесь?       Надя обернулась. В дверном проеме торчала голова Монстеры:       — Салют, Леонид Леонидович. Достаточно давно, чтоб насладиться вашей школой. Надежда, добрый день. Младший Гек не с вами?       — Нет, он на репетиционном манеже с акробатами, — сказал Лео-Лео.       Монстера, сдвинув брови, кивнула и, кажется, тут же хотела свинтить, но Лео-Лео окликнул:       — Гирша Натанович, ну-ка подойдите!       Надя мстительно улыбнулась. Ну хоть не ей одной страдать!       Монстера нехотя зашла в тренировочный зал. Ободочек в волосах, футболочка, шортики — все выглаженное, сухонькое. Сразу видно, ни хрена не делает.       Надя прижала руку к ноющему боку. Грязное вонючее трико с нее можно было выжимать.       — У нас беда. — Мерзко поцокав языком, Лео-Лео махнул на Надю рукой. — Наша царевна Будур ничего не умеет. Будьте свидетелем.       Монстера окинула ее равнодушным взглядом:       — А на кой царевне слуги? — Ай, какой остроумный, животы надорвем!       — Я — ее главный слуга. — Лео-Лео, однако, хохотнул. — Но даже я не знаю, что делать. Валится с банального эриала. И что прикажете режиссировать?! Ей весь спектакль подле вас молча сидеть? Никакой базы! Здесь не с чем работать!       — Надежда, в чем проблема? — спросила Монстера. — Почему эриал не получается?       «Почему эриал не получается» — внутренне передразнила Надя. Когда Штрум с облегчением выпнула ее со второго курса хореографического, научить кувыркам через башку, увы, не успела. Монстера, гадина такая, не могла об этом не знать.       — Леонид Леонидович не может объяснить, как он выполняется. — Надя изо всех сил фильтровала базар. — Он, видите ли, режиссер, а не тренер!       — А в чем я не прав?! Каждый делает свое дело! — воскликнул «режиссер».       Монстера вздохнула. Почесав носком кроссовка волосатую икру, оглянулась на дверь и буркнула:       — Показывай.       Надя сложила руки на груди:       — Я больше падать не собираюсь! Мне еще до главка как-то добраться надо!       — Покажи, и я посмотрю, где у тебя проблема.       — У нее везде проблема. — безапелляционно влез Лео-Лео. — Без локальных мест!       Монстера потерла щеку:       — Прежде чем делать эриал, нужно хорошо делать колесо. Его умеешь?       — Колесо? Да.       — Хорошо. — Монстера вышла в центр зала и, скривив губы, отпихнула от себя старый мат. — Сначала обычное колесо, чтобы раскрутить голову.       У Нади глаза на лоб полезли. Без всяких разминок старая вредная Монстера по-молодецки скрутила колесо. Выпрямилась, перезаправила ободок в растрепавшуюся седину.       — Затем делаешь колесо через ближнюю руку и через дальнюю. — Монстера кувыркнулась в воздухе поочередно то на одной, то на другой руке. — С ближней руки отрабатывается толчок. Через дальнюю руку — мах. Смотри!.. — Все было дотошно, как по учебнику, шаг за шагом. — Маховую ногу тянем в этом элементе, пока не поставим ее на пол. В противном случае — завал.       Монстера еще говорила и показывала. Объясняла, что толчковой ногой надо стопорить себя, тем самым поднимать плечи и все сальто вверх.       — В тот момент, когда одной ногой, другой делаешь сильный толчок. Левая рука делает мах параллельно правой ноге. Правой рукой делаешь мах снизу вверх с разворотом плеч.       Надя утомилась еще на первой минуте, а советы все сыпались и сыпались.       «Неплохой прыжок. Но полет еще хромает. Давай отработаем "бабочку"».       «Бабочка больше похожа на гусеницу. Тебя заносит, как машину в гололед. По прямой двигайся. По прямой!»       «Пока будешь руки топорщить, эриала не сделаешь. Смотри, показываю в последний раз!»       Надя, сосланная отрабатывать «бабочку» у станка, без особой охоты проследила за идеальным колесом без рук.       — Вот и все. Ничего сложного. — Отряхнул руки, заправил выбившиеся кудри за уши. — Вопросы?        Тут бы аплодировать Монстеровской форме, но Наде хотелось только его послать. Послать за это «ничего сложного», ведь это «ничего» давалось ей ценой отбитых боков и нескончаемых ссадин. Все объяснения: где какая нога-рука куда машет — в одно ухо влетели, в другое вылетели. Зато Лео-Лео весь сиял:       — А иллюзионисты у нас полны сюрпризов. Вот уж не ожидал от вас! Вы у нас мастер манежа, получается?       Монстера наморщила шнобель, будто ее не похвалили:       — ГУЦЭИ, первый курс. Это как езда на велосипеде. Один раз научился — тело всю жизнь помнит.       — Посмотрел бы я на Игоря Кио, кувыркающегося в воздухе…       — Игорь Кио ГУЦЭИ не кончал. Он работал униформистом, а потом вошел в аттракцион отца. Хотя Илья Калистратович Символоков…       И понеслась: Символоков то, Символоков се. И на кольцах кренделя крутит, и гирями жонглирует, и аппаратуру клепает, и монеты из-за уха достает… Прям самородок какой-то. Тошно. Нет, наверное, такие люди нужны. Первые во всем, за что ни возьмутся. Про них пишут в газетах, сочиняют песни… Про вторых не сочиняют ничего. Хотя быть вторым не так уж плохо. Например, «пропади» ты, никто особо тебя не хватится.       Надя крепилась, но рассказ об укрощении Символоковым воды ее доконал.       «Кто бы душ в нашей раздевалке укротил — шпарит или ледяной или кипятком».       Мысль о душе оказалась роковой. Оставив Монстеру и Лео-Лео ворковать наедине, Надя тихонько просочилась к выходу из зала. Хватит с нее унижений, пора смываться.       Женская раздевалка — рай для мужиков и ад для женщин. В маленькую комнатенку набивается бабья численностью под взвод. В тесноте стаскиваешь с омерзительно липкого тела трико — чулком, прямо как с рыбы. И пахнешь соответственно. А еще все и каждая видит, что у тебя там ниже или выше нормы. Где что слишком выпирает или впадает. И чего мужики ноют о дедовщине? Тут они бы не продержались и дня.       К счастью, Надя отрастила зубки на охотниц обсудить ее габариты. По меткости хлестания полотенцем никто не мог с ней сравниться. Количество острых языков уменьшалось пропорционально росту числа синяков на мягких местах. Тем не менее Надя в раздевалке старалась не задерживаться: скользя по мокрому кафелю душевой, впрыгивала в единственную выходную блузку из голубой органзы и юбку-карандаш, наспех драла волосы под феном — и, даже не досушив концы, — на выход. Очутишься в фойе — даже дышится легче. И потом, время — на всю дорогу до Главка полчаса. Папье и так мирился с ее утренними репетициями, и испытывать его терпение не стоило.       — Наденька-а-а! — От знакомого елейного голоска и цокота каблучков Надю заколотила крупная дрожь. — Тебе цирка мало, стометровку бежать собралась?       — От тебя убежишь. Че надо? — Надя толкнула плечом тяжелую дверь вестибюля. Придерживать не стала. Если дверь расквасит аккуратный Настин носик — ну и пусть.       — Да так, ничего. Ты кое-что мое прихватила.       — Если ты про мозги, я их и раньше не видела.       — Хами-и-ишь! — И пакетом в лицо ткнула. — Держи, мне пролетарского не надо. А тебе моя Puma в паре мест великовата будет.       И точно. Немудрено, что Надя перепутала: у Насти был такой же целлофановый пакет с Бони Эм. Разве только не мятый, без потертостей и дыр.       — Ничего, ушью. — Надя без особой охоты махнулась пакетами. — И ротик бы тебе ушить не мешало.       — Полегче, тут тебе не твой Урюпинск. — Настя мазнула своими лоснящимися на солнце волосами прямо по лицу. — И потом, мне с тобой сегодня по пути. Ты ведь в Главк?       — Я по работе. А вот что ты там ловить собралась — вопрос.       — Мне ловить? Кто надо, у меня уже на крючке. Ты куда? Тачку здесь ловят.       — Не всем же каждый день на такси рассекать. Некоторые копят. Я на метро.       Надя надеялась, что отделалась от непрошеной компании. Как она ошибалась!       — Погоди! Я с тобой! — И, позвякивая цацками, эта лошадь зацокала за ней в разинутую пасть метро.       В битком набитом вагоне для Настиной задницы волшебным образом образовалось свободное место: подскочил какой-то задохлик в запотевших от возбуждения очках. Для Нади никто не подскакивал. Пришлось, повиснув на поручне, болтаться напротив. Настя даже снизу вверх умудрялась смотреть с превосходством.       — Че лыбу тянем? — Надя сдалась на третьей остановке.       — Да так, забавно.       — Чего тут забавного?       — Час назад ты восточной царицей была, а сейчас серой секретаршей чешешь на работу. Грустный конец у сказочки какой-то.       — У твоей зато веселый будет, если не прекратишь.       — Ладно-ладно, не агрись. Лучше скажи, на что хоть копишь, царевна?       — На аэродинамическую трубу.       — В смысле?       — В коромысле. Чтоб тебя сдуло куда подальше.       — Забавная ты, — сказала Настя, когда их в общей сутолоке вынесло из искусно запрятанного от приезжих вестибюля станции «Кузнецкий мост» на одноименную улицу. — А я еще на такси хотела ехать. Такое развлечение бы упустила!       — Да пош… шутила, обхохочешься!       — Да, я та еще шутница! — Настя на ходу умудрялась пялиться в зеркальце и подправлять желтоватые, как рассасывающийся бланш, тени. — Рудик и другие наши мне это каждый день говорят. Врут, как дышат. Пускай и дальше по мне слюни пускают. Все равно кроме слюней с них ничего не стрясешь.       — А мужик что, свинья-копилка, чтоб его трясти? — такой цинизм коробил даже Надю. Да, она тоже была циничной, но, в отличие от Насти, не крысятничала за спинами, а говорила открыто, в лицо. Оттого и страдала. Поэтому, наверное, она и белая ворона для всех этих столичных.       Настя в ответ издавала какие-то звуки, но они пролетали мимо ушей. Надя поравнялась с роковой витриной «Дома мод», ее персональной «стеной плача». А вот и она, ее норковая шубка. Поблескивает мехом на солнце, изнывая от ожидания. Скоро, шубонька, скоро. Потерпи. Осталось недолго. И мы уйдем отсюда вместе в обнимку назло всем Настям на свете…       — Да, шубка отпад! — Слова Насти вырвали из сладкого забытья.       И сколько Надя так стояла? Она обернулась. Настя пялилась на её! Её шубку и это был холодный, расчетливый взгляд. Взгляд человека, который знает, что хочет, и знает, что это он получит. Нужно увести ее отсюда. Срочно!       — Да, ништячная. — Пожала плечом Надя, трогаясь с места. — Но я и получше видала.       — Ну-ну. — И это «ну-ну» пугало больше всех бабских издевок в раздевалке вместе взятых.       Увы, Настя не отстала даже в стенах Главка. Каждый лестничный марш Надя надеялась, что Настя сгинет с глаз долой, но та все цокала следом своими затянутыми в импортные чулочки ножками. А потом эти ножки прицокали прямиком к двери Пресс-папье.       — Ты адресом не ошиблась? — Надя придержала дверь. — Это вообще-то кабинет главы репертуарного отдела, а не Пашеньки.       — Не ошиблась. — Настя мотнула головой, тряся своей распущенной волосней, как боевым знаменем. — Я к нему.       — Крючок-то не погнется?       — Не-а. — Настя с силой дернула дверь. Но Надя оказалась сильнее.       — Я не поняла, ты еще вахтеркой на полставки заделалась? — Настя обнажила жемчужные зубки. И это была не улыбка. — Пустила!       — Приемные часы не по записи по четвергам с трех до шести. — Это правило родилось буквально на ходу.       — Ты не попутала? Ты у меня вылетишь отсюда!       — Настюх. Ты вроде цирковая? Цирк — дело семейное, знать надо. Чтоб свекр выпер сноху? Серьезно? Короче. Жди тут, зайдешь, когда позовут. Тут не проходной двор. Поняла?       Настя скукожила ранее гладкий лобик, но в дверь больше не ломилась.       — Умничка!       Надя не сразу разглядела Пресс-папье за кипой бумаг. Июльская жара и кабинетная пыль обволакивали с хода, и чахлый настольный вентилятор едва ли справлялся с ними. Зато он норовил сдуть со стола стопку макулатуры, предусмотрительно прижатых каким-то камнем. Папье навис над очередной бумажкой. Сквозь слипшиеся от пота волосы проблескивала намечающаяся лысина.       — Надя, ты? — отозвался Папье, не отрываясь от чтения. — Скорей садись, я тут уже зашиваюсь.       — Что на повестке дня?       — Подготовка доклада к партийному совещанию, отбор заявок на Всесоюзный смотр, созвон с Центральной студией, отбраковка сценариев, встреча с худруками…       — Стоп-стоп-стоп, давайте по порядку. Главное, доклад, остальное не горит. К какому он вам нужен?       — Ко вчера, — вздохнул Пресс-папье.       — Как всегда. Ясненько. Давайте ваши закорючки, набью вам рыбу доклада.       — Точно разберешь мой почерк?       — Шутите? Я ваши закорючки давно вызубрила. — Надя цапнула исчерканный вдоль и поперек листочек и села за пишущую машинку. Давно бы себе компьютер выклянчил, как зав отделом формирования, но нет — работает по старинке! Надя мимоходом покосилась на надкусанный бутерброд со вспотевшей от жары колбасой:       — Только не говорите, что сегодня не обедали.       Папье напряженно молчал.       — Чего молчите?       — Сказала же — не говорить.       — Кончайте кусочничать. Есть обеденный перерыв. Таскать кефир из дома я вам пока не готова.       — Знаю-знаю. — Папье потер глаза и шлепнул печать «доработать» на заявке. — Увлекся.       — Уничтожили карьеру очередного многообещающего клоуна?       — Даже нескольких. Сегодня на встрече как раз это затронем.       Беседу оборвал настойчивый стук в дверь.       — А, совсем из головы вылетело. У вас тут еще одна встреча нарисовалась. Внеплановая.       — В смысле?! Я не давал таких распоря…       Ручка взвизгнула, и в дверном проеме нарисовалась Настенька во всей красе.       — К вам нынче на пушечный выстрел не подойти, — замурлыкала она.       — Настя? — Папье встал и заозирался по сторонам, будто что-то потерял. Может, ум? — Ты что, долго там стояла?       — Достаточно, чтоб соскучиться. — Настя плюхнула сумку на боковой диван и сама устало сползла на него. — У тебя отличная секретарша. Лучше сторожевой собаки.       Папье уставился на Надю с детским недоумением.       — Что я такое слышу, Надежда? Как это понимать?       — …характеризуется низкой идейной составляющей… — Весь разговор Надя дубасила по клавишам как ужаленная. — Что?       — Зачем распекать девушку, Павел Францевич? — Настя говорила в настолько наигранно-важной манере, что Надя заподозрила у себя желудочный спазм. — Я даже не против. Пускай отпугивает конкуренток. Слушай! Я после репетиции — слона бы съела. Махнем в ресторан?       — Настя! — Папье повысил было голос, но вместо ожидаемого рева скатился в бессильное: «Я вообще-то на работе».       — Ой, да подумаешь! — закатила глаза Настя. — Большим начальником становятся не за тем, чтоб бумажками обкладываться. Для этого есть секретарши.       Слово «секретарши» Настя выделила голосом явно неслучайно.       — Надо подумать… Извини, пожалуй, в другой раз, меня сегодня люди ждут.       — Ну еще подождут. — Настя повертела ногой полуснятую туфлю. — Ты — человек занятой, поймут.       — Настя-я-я, — процедил Папье, но какой это уже имело смысл? Ведь Настя уже оторвала жопку от скрипнувшего дивана, подобрала сумку и бросила через плечо: «Так идем, а?»       И снова этот взгляд. Взгляд человека, который знает, что хочет, и знает, что он это получит. Зыркнула и пошла на выход.       — Я на пару минут. — Бросил на ходу Папье, исчезая в дверях, хотя итог был предрешен.       Не прошло и этой пары (а Надя считала), как он снова появился на пороге и с несвойственной ему суетливостью принялся раздавать новые указания:       — Для всех меня на ближайшую пару часов нет.       — А как же встреча с худруками?       — Перенеси на конец дня. А лучше на завтра.       — Но завтра у вас весь день расписан, встреча с зав постановочной частью…       — Ничего, сдвинь на час. — Папье налился краской, разом растеряв всю стать. — Или засунь ее к худрукам. Короче, выкрутись как-нибудь. А, еще по отбраковке номеров. Упростишь мне задачу, если рассортируешь заявки по жанрам. Так… что я забыл?       — Доклад?       — Точно! Управишься за сегодня?       — Ступайте уже. Невежливо заставлять барышню ждать.       — Точно, — буркнул Пресс-папье и скрылся за черным дерматином.       Надя нашарила в шкафчике стола табличку «перерыв — 15 минут» (хотя уже, видимо, напрашивались «перерыв часа на два-три» и «буду после дождичка в четверг»), вывесила ее снаружи двери и заперлась изнутри. Плевать, что работы невпроворот, зато теперь ее никто не побеспокоит. Но насчет покоя она горько ошибалась.       Надя не отрывалась от клавиатуры, но букв не видела: вместо них перед глазами маячила самоуверенная Настина физиономия. Физиономия с издевкой шептала: «Ты работай. Надюх, работай. Копи на свое маленькое женское счастье! Счастье оно такое: кто-то всю жизнь на него копит, ждет, а кому-то оно само в руки идет. Ясненько? Работай!» Ничем хорошим это кончиться не могло. Уже на финишной прямой твердая Надина рука предательски дрогнула, и на предпоследнем абзаце доклада вместо положенного «собрали» получилось «сожрали».       «В прошлом квартале мы сожрали на сорок процентов меньше плана, наша задача в следующем квартале сократить это отставание вдвое».       — С-с-сучара! — Надя вырвала листок с запоротым текстом из машинки, и доклад, еще не родившись, отправился в урну. Нет, она, конечно, могла взять канцелярское лезвие, сковырнуть ублюдскую «б» и поправить текст — так-то оно так, если бы не океан нерастраченной злобы внутри.       От увиденного ей было буквально дурно. Как? Как взрослый, уважаемый, далеко не глупый мужик стелется кобельком перед первой симпатичной сучкой? Нет, то, что Пресс-папье — потаскун всесоюзного масштаба — никакая не новость, но… все равно противно. Одно спасает — красивый: вон, слепит улыбкой и голым торсом с фото на стене. И он там был не один. Надя называла эту стену «доска ненормальных». Ну скажите, разве нормальный полезет жонглировать на переходной лестнице, да еще пустит такую же ненормальную партнершу стоять одной ногой у него на голове, а другой вращать обруч? Или сядет с шестом на велосипед со стоящей на руле подружаней и поедет на нем по загнутой в петлю рельсе на высоте шести метров? А эта, держащаяся всего одной рукой за трапецию под брюхом летящего вертолета — вообще безбашенная! Увы, фамилии этих умалишенных для Нади оставались тайной: Папье не потрудился снабдить фото подписями. Да и зачем, наверняка со всеми ручкался лично.       Немного остыв, Надя достала помятый доклад из урны, кое-как разгладила — сойдет для черновика. Но вновь садиться за машинку повременила — злоба еще не отступила. Подождет до лучших времен. Безопаснее сортировать творческие заявки, к чему Надя тут же и приступила. Растаскивая общий ворох бумаг по нескольким аккуратным стопкам: «жонглирование», «акробатика», «лошади», «дрессура» и прочее, Надя волей-неволей читала некоторые сценарии. И приходила к неутешительному выводу: подавляющая масса номеров в лучшем случае — посредственность. Дай кому почитать — и он решит, что советский цирк наводнен одними джигитами. А акробатов на шестах откуда столько — им что, шестами зарплату выдают? Клоунов, способных на что-то большее, чем обрызгивать мелюзгу фонтанчиками из глаз, вообще можно заносить в Красную книгу. Такими темпами Союзгосцирк «нажрет» еще меньше пресловутых шестидесяти процентов от плана…       Жрать, кстати, хотелось нестерпимо. Обеденный перерыв плохо втискивался в жалкий интервал между репетицией и Главком. Да и присутствие Насти отбивало аппетит. Сейчас же Надя была готова грызть столешницу. Она никогда не думала, что позарится на зачерствевший до степени сухаря бутерброд. Что ж, все когда-то бывает в первый раз…       Надя дико обрадовалась, когда Папье объявился на пороге, шурша пакетами с чем-то ароматным!..       — Ого, даже до трех вернулись! А я только-только доклад допилила!       — Какой еще доклад? Ах, да… — Вернувшийся Папье не выглядел отдохнувшим, не смотри, что из ресторана. Вместо прически — кавардак, галстук — наперекосяк. Что такого с ним эта Настя сделала? Папье прошаркал к столу, забрав доклад с еще не высохшими чернилами и, не отрываясь от чтения, протянул пакет.       — На, поешь. Так недолго и язвенницей стать.       — Да, с меня достаточно одной язвы… — Надя достала из пакета еще теплый пластмассовый контейнер. — Ух ты! Бефстроганов с пюре! Вы — ненормальный. Это же стоит уйму денег!       — Если тебя это успокоит, я Насте заказывал. — После паузы добавил. — Да ешь-ешь, она даже не притронулась.       — Ну и дура, — сказала Надя с набитым ртом. — Что случилось-то? Пробежал элитный таракан?       — Наши художественные взгляды… разошлись. — Папье ответил с явной неохотой. — Вот тут ты пишешь про периферийные цирки, что за жаргон? Уберешь, это протокольное мероприятие… А абзацы? На глаз текст бьешь?       — Да-да-да, услышала, так что там со взглядами?       После такого она даже удостоилась взгляда Папье — правда, не совсем дружелюбного:       — Мне кажется, что «отчитываться о каждом чихе» входит в твои обязанности, а не в мои.       — Знаете. — Надя невозмутимо доскабливала пюре вилкой. — Я такого наслушалась щас от Грачевского по телефону, что имею право знать.       Папье замусолил пальцами до синевы выбритый подбородок:       — Что… сильно ругался?       — Не то слово! Партбилета вас лишить обещал.       — Хэх! Это не новость.       — Но я его уломала на завтра. Побурчал-поворчал — и согласился. Так что там?       Папье упал в кресло и изменился в лице:       — Ты точно хочешь знать? Услышанное тебе не понравится.       — Теперь у вас просто нет выбора!       — Это все твоя роль царевны Будур… в общем, Настя метит на твое место. У меня на этот вопрос было другое видение. Она его не разделяла. В общем, вышло очень некрасиво. Лучше б вовсе не обедал.       — И лишить меня такой вкуснотищи!       Папье посмотрел на нее таким взглядом, что Надя с тревогой стала отряхивать блузку: уж не обляпалась ли?       — Тебя ничего не смущает? — спросил он.       — Вроде все чистенько.       — Настя тебя подсиживает. Хочет отжать ведущую роль в спектакле. На твоем месте я бы…       — Злились? На всех злиться — зла не хватит. И потом, не так уж я и трясусь за эту роль.       — Ты точно поняла, что я сказал?       Надя отправила в рот последний кусочек мяса:       — В балете примам подсыпают битое стекло в пуанты. Полагаю, у цирковых воображение богаче. Чего мне его на себе проверять? Хочет роль — хай получает. Я никогда выше кордебалета не метила.       — Но семья! — запальчиво произнес Папье и хлопнул по столу. — Династия! Ты теперь Гек. А Геки должны быть первыми. И я не позволю, чтобы какая-то нахалка получила ведущую роль, только потому… — Осекся. Покраснел.       — Павел Францевич. Настька гнется во все позы, а я только ногу задираю. Она — талантливая эквилибристка со своим номером. Даже логично, что будуркой-помпадуркой будет она.       — Не знаю, что и сказать…       — Скажите, что сделали все, чтоб Настенька получила роль. Что спорили с режиссером до кровавой пены и срыва связок!.. Ну, короче, побольше телодвижений. Девки такое любят. Она вас приятно отблагодарит.       Папье продолжил плескать алое в щеки:       — А ты?..       — А я попляшу в подтанцовке. Все равно я вашего этого куража не понимаю. Времени больше будет. Вам буду больше помогать! Плохо, что ли?       — Тебе выпала такая возможность!.. Стать звездой арены!..       Надя погладила бок, на который сегодня завалилась:       — Если все будут первыми, кто будет вторым?..       Повисла пауза. Папье, уперев подбородок в руки, пилил ее мрачным непонимающим взглядом. Вот же бедолага: поди в школе, когда четверку получал, обливался горючими слезами.       Надя не любила гляделки и кивнула в сторону стола:       — Вы лучше посмотрите, как я заявки разобрала.       — Неужели успела? — Папье наконец обратил внимание на стол. Недавний ворох заявок превратился в аккуратную, разбитую по жанрам стопку с пояснительными записками что к чему относится.       — Ну-с, посмотрим, что тут у нас? Конные номера? — Папье потянулся за печатью с эстампом «отказано». — Сразу нет!       — Чем вам лошади насолили?       — Не в лошадях дело, а в наездниках! — Папье гневно затряс бумагами. — У нас джигитов одних табуны целые пасутся. Куда я столько дену? Вот высшая школа верховой езды — другое дело. Саратов, Харьков, Минск, Горький — все почти на коленях это просят. Только где я спецов найду? Одних гротеск-наездниц — наперечет, сальто-морталисты — штучный товар. И их фамилий я тут не вижу. В других жанрах — не лучше. Вон, как раз подвернулась, «клоунада». Куда ни ткни — все сплошь коверные, а что до буффонады или собственных антре — все по нулям. Снимут трусы — и довольны, «детишки-то радуются». Насчет экзотики вроде велофигуристов, мнемотехников, музыкальных эксцентриков промолчу — их просто нет. Что имеем в сухом остатке? — Папье постучал пальцем по жирной стопке, озаглавленной «акробаты». — Толпу посредственных гимнастов, акробатов, не умеющих в банальную пантомиму. На переферии порой в одной программе пять воздушных номеров. Пять! С однообразными прологами — потому что режиссировать новые некому. Скоро цирк превратится в несмешную спартакиаду. А ведь в цирк приходят за смехом. За качественным зрелищем. А мы гоним им неликвид. И ладно бы только в цирке…       Папье подпер щеку кулаком — видно, сказанное копилось в нем очень давно и только сейчас нашло благодарного (пусть и вынужденно) слушателя. Такое в партийном докладе не напечатаешь — сочтут всепропальщиком, а то и с должности попрут.       — Порой грешным делом думаю: а, может, конвейер изжил себя? Когда-то он был нужен, под него построили сорок замечательных стационаров, такого мир раньше не видывал. Но толку в них, если они пустеют? А в Главке? Бюджеты трещат, наших мощностей теперь хватает разве что на Москву с Ленинградом, едва ваш спектакль вытягиваем. Периферия — по остаточному принципу. Если б дело было в одних деньгах. В войну, в голод — выживали. Что стало с артистами? Смелых номеров, злободневных, чтоб душу цепляло — практически нет. Где кураж, где энтузиазм? Где Киссы, Кохи, Немчинские?..       — Ну, если б все поголовно были звездами, на небо было б больно смотреть. Не все так плохо. — Надя подошла к Папье и подвинула к его руке тоненькую стопочку. — Я рискнула отобрать кое-что на предстоящий смотр.       — Зачем? Тебя кто-то об этом просил?! — Папье выбрал нужную стопку. — Не берись за то, в чем не смы… А это интересно!        — Неплохо? — Надя обошла Папье и заглянула ему через плечо. — Ах, да, это жонглеры Ольшанские. «Женская доля» номер называется.       — Хм… «Юная выпускница техникума в легком платьишке выезжает на моноцикле на манеж, жонглируя разноцветными шариками. Ей навстречу на таком же моноцикле выезжает молодой человек. Они жонглируют вместе, чуть погодя сменяя шарики на кольца» — это свадьба, полагаю?       — Вы сама проницательность!       — Следом звенит будильник, за форгангом раздается детский плач. Мгновенная смена платья на передник. Девушка уже жонглирует не мячиками, а однотонными предметами: детская бутылочка, венчик, половник, мясорубка, ершик… Муж отходит в сторону и жонглирует бутылкой пива, воблой и пультом от телевизора. Жена пробует бросить ему что-то из своих предметов, но он их не ловит. У жены предметы начинают валиться из рук. В конце она уходит, забирая сумку с цветными шариками. Муж протягивает руку, будто ждет, что жена бросит ему что-то. Но она уже далеко. Он находит на полу кольцо и забытый цветной шарик. Подкидывает кольца и шарик — роняет — и плачет. Затемнение.       — Ну-у-у-у? Что скажете?       Папье будто посвежел: морщины на лбу и в углах рта разгладились.       — Скажу, что немного мрачновато для цирка, но потенциал огромный. Пантомима, какой она и должна быть. Такое не стыдно послать на смотр. Бьюсь об заклад, каждая вторая узнает в артистке себя.       — Забавно, я пять минут назад записала себя во вторые. — Надя слишком поздно спохватилась, что ее самоирония может вызвать вопросы. Папье отложил заявки в сторону и испытующе поднял вороную бровь. К счастью, на помощь пришел вентилятор: не скрепленные заявки взвились в воздух и разлетелись по кабинету, как артисты по цирковому конвейеру. Пришлось немного поползать на карачках, вытаскивая особо скрытных из-под платяного шкафа.       — Надо бы чем-то прижать их. — Вернув бумаги на стол, Надя взяла первый попавшийся тяжелый предмет. Взяла и уже не могла от него оторваться. С одной стороны это был серый невзрачный на вид булыжник. Но обратная его сторона оказалась усыпана кремово-розовыми наростами, напоминающими полураспустившиеся бутоны роз. Надя потрогала твердые «лепестки» пальцем. Не крошились.       — Вау, вот так каменюка! Как раньше не замечала? — Надя вертела в руках причудливую находку. — Где отрыли?       — Не камень, а минерал. — Папье подошел поближе, будто заскучавшая смотрительница в музее.       — А в чем разница?       — У минерала четкий состав и структура. А камень… скажем так, это смесь минералов. Это — родохрозит. Друг с аргентинских гастролей привез. Еще «розой инков» зовут. По поверьям местных это защитница любви и семейного благополучия.       — Что-то вам не сильно помогло, — Надин язык по традиции опережал мысли. Но Папье нашелся, что ответить:       — Что ж… может, тебе поможет?       — Ха-ха-ха, сама как-нибудь справлюсь! — Надя отложила в сторону сомнительный дар. Неужели Папье до сих пор помнит ту ее истерику у ресторана?.. Внутри что-то неприятно кольнуло. — Ладно. Один-один! И что, много у вас друзей… ой, камней?        — Уже на целую коллекцию тянет. — Папье выдвинул ящик стола и достал еще несколько экземпляров. — Часть добыл сам, часть знакомые с гастролей навозили. Тут — только верхушка айсберга. Дома все ими заставлено.       Надя брала каждый в руки, рассматривала блестящие разноцветные вкрапления. Больше всех ей понравился маленький, черный. Камень был идеально гладкий, и свет от ламп дрожал на его поверхности, как звездочка в чернильном небе.       — Приглянулся, да? Это — черный звездчатый диопсид, — сказал Папье, и у самого глаза заблестели не хуже звезд. — Добывается только в Индии. У него уникальный перелив в виде звезды. Чем ярче и направленнее свет, тем четче звезда.       — Ага, вижу. Прикольный.       — Нравится — забирай. У меня все равно такой есть.       — Эм, надеюсь к этой каменюке никаких поверий не придумали?       — Поверья? — Папье приглушенно рассмеялся. — О, они есть. Еще какие! Но там такая мощная магия, что тебе лучше не знать. Бери-бери. Не звезда с неба, конечно, но тоже ничего.       — Возьму как прививку от звездной болезни!       Папье опять посуровел:       — Насчет роли Будур — ты все еще уверена?       — Абсолютно! Не нарушать же мне ваше семейное благополучие.       — Да какое там… — Папье отвернулся. Знал, что все на лице написано? Возможно: — Насчет строчки в докладе — забудь. Из вредности сказал. Хороший доклад вышел, всего в меру, без лишней чернухи. Отдыхай!       Подхваченная потоком людей, Надя спешила на остановку метро. В кулаке она грела гладкий овальный камешек, название которого уже забыла.       Надо же, сегодня даже поспеет к ужину: Папье отпустил пораньше. Хотя, будь ее воля, она посидела бы с ним еще. Не ради сверхурочных. А так.