Маг и я

89

      За полгода столичной жизни Надя в «Универмаге №1» уже стала «своей».       — Марин-Марин, почем маргарин?       — Марь Иванна, где постриглись? Выглядите — отпад!       — Ни чая, ни какао? Чао-какао!       Эти и другие фразочки у нее были всегда наготове. Для МарьИванны из молочного, для ЮльСанны из мясо-колбасного, для Люськи из овощного — для каждой владычицы торгового зала Надя заготавливала свое приветствие. И владычицы отвечали ей взаимной симпатией: выбирали куски посвежее, овощи почище, и даже почти не обвешивали. Могли даже на ушко нашептать, когда выбросят очередной дефицит.       В этот четверг завозили сервелат. По случаю такого эпохального события Папье даже отпустил Надю с работы пораньше. К универмагу она подошла во всеоружии: с авоськой, контейнером для яиц и звенящей тарой для сметаны. Уже на подступах поняла — будет бой. Универмаг ломился от народа. Будто не колбасу привезли, а забугорных артистов, типа «Куин» или Джексона.       Сначала — в колбасный отдел, за виновником торжества. Сервелат стремительно сметали с прилавков. Одна многодетная сволочь урвала аж три палки! В этот момент Надя задумалась о ребенке. Или даже двух. К счастью, дальше шли одиночки, и заветную палку она все-таки застолбила.       Можно было выдохнуть и пойти по другим отделам. Началось «пищевое паломничество»: молоко, сметана (жидкая, как вода — опять разбавляют, сволочи), повидавший виды кочан капусты. За батон едва не подралась — оставались только кислые кирпичи. Наконец финал маршрута — касса. Очередь уже собралась внушительная.       Зажав в кулаке переданные продавщицами бумажки с ценами, Надя стояла между лысеющим мужланом с темным от пота треугольником на рубашке и бабкой в пальто и берете цвета мочи. Запах соответствовал. Но Надя держалась. Она уже представляла, как притащит в квартиру продукты и, пока Саша не обнес холодильник, спрячет себе пару лакомых кусочков…       Сейчас кассирша Валя без лишних слов рассчитает — и вообще идеально…       Увы, за кассой оказалась не розовощекая пышечка Валя, а грузная, похожая на тающий кусман маргарина тетка. Тетка, не удостоив вниманием протянутые бумажки, буркнула:       — Паспорт.       — Паспорт? — Надя ушам своим не поверила. — Какой еще паспорт?       — Советский, ясно дело, не заграничный! — съязвила та и ткнула пальцем в намалеванное на листке объявление. — Читай, по-русски написано.

      «Товар отпускается при предъявлении паспорта с пропиской в г. Москва».

      «Они там что, думают, нам скучно живется?» — К счастью, подзатасканный паспорт болтался в кармане джинсовки. Надя протянула его кассирше, но та отмахнулась.       — Что опять не так? — начинала закипать Надя. Очередь гудела. Бабка позади застучала о пол палкой:       — Рассчитывайте давайте!       — Не рассчитаем. — Криво изогнула губы кассирша. — Продаем только прописанным в нашем районе, у нее — в Ленинском. Разнарядка Моссовета. Отходи, не задерживай народ!       Бабка бойко зарядила локтем и протиснулась вперед. Наде пришлось отойти. Хотя руки чесались выхватить палку и вдарить по костлявым коленям. А уж этой кассирше!..       Голодная, злая, Надя мчалась домой. Хотя какой ей это дом? Она там до сих пор даже не прописана. Телепается как «мертвая душа» в цирковой гостинице — и всех все устраивает! Конечно, ведь в этой проклятой квартире ни у кого яиц нет!       — Надя? А чего без покупок? Я же написала тебе список. — Маргарита Андреевна явно растеряла профессиональное чутье: нельзя злить голодного зверя. — Полгода прошло, а живешь как квартирантка.       — А разве не так?! — Надя швырнула туфли мимо полки. — Прописать ссытесь, будто я выжить вас пытаюсь. Даром не надо! Вам же хуже. Мне без прописки ничего не продают. Так что пусть ваш дражайший…       Договорить не успела. «Дражайший» вышел из кухни.       — Чего бузишь? — Быстрый взгляд на пустую авоську. — Где продукты?       — В магазине! — Надя едва не зарядила «Дражайшему» авоськой по бочине. Бутылки пусть и пустые, но знатный удар получился бы: — Тебе надо — ты и иди. Продают только аборигенам — продуктовый апартеид! Ка-аренные м-аасквичи! Тьфу!       — Ты тут нам не плюйся! — рявкнула Маргарита Андреевна. — Тут тебе не твой колхоз!       — Хочу и плююсь! Сама мыла. И колхозом мне не тыкайте! Там если что не так — сразу в торец пропишут, не то что у вас — ходите вокруг да около. Народец! Сказали б прямо: не чета ты нам, дуй в свой Урюпинск гусей пасти.       Тут из спальни показался Гузя. Надменно выгнув шею, защипал Надин тапок.       — Опять этот засранец у нас шарился! — вздохнула она. — Если снова загадил покрывало — сверну шею!       — Тогда продуктовый вопрос теперь на мне. — Саша приобнял бабку за плечи. — После цирка буду заглядывать в гастроном. Талоны только передай.       — Конечно! — Надя отпихнула Гузю ногой. — Тебе лишь бы свалить!       — Ты когда-нибудь будешь довольна?       Саша говорил спокойно, от этого бесил еще больше. Надю не покидало ощущение, что ей с барского плеча сделали одолжение, и барин ждет, пока холоп начнет благодарить и радоваться.       — Когда кто-то, хоть кто-то, будет на моей стороне, — прошипела она и трахнула пустую тару на полку.       Саша не обратил на звон никакого внимания. Бережно погладил бабушку по седой макушке.       — Тебя никто не заставлял, — тихо сказал он и скрылся в спальне. Что он имел в виду: покупки или их брак?..       — Чего выстроилась? — Бабка махнула клюкой. — Иди суп поставь. Только смотри, чтоб на рассекатель, устала напоминать.       Надю трясло. Хотелось поквитаться. По-мелочному. Вскипятить им этот суп, чтоб жрать было нельзя. Или бросить соли в чай — коробки-то одинаковые. Или носок в слив затолкать — пускай Саша разбирает сифон и ковыряется в дерьме. Ему не впервой.       — В жопу ваш рассекатель. — Вырвалось само собой. Надя достала пачку сигарет из заначки за тумбочкой и стала натягивать туфли.       — Ты куда собралась? — загремела бабка. — Темень на дворе!       — Покурить уже нельзя? — огрызнулась Надя.       — Смотри, не задерживайся.       — А может и задержусь! А может, и загуляю! А что, котируюсь, молодая еще!       Конечно, ни с кем и никуда гулять она не собиралась. Мозги остались.       Надя сбежала во двор. Ветер одиноко гулял по детской площадке, толкая качели, но те молчали — Саша смазал. Тычок от нового обидчика тоже снесли молча.       Щелчок зажигалки — и сизый дым поплыл вверх, к горящему окну, в котором темнело два силуэта. Что, испугались?..       Надя раскачивалась взад-вперед. Внутри тоже все качалось. Вроде радоваться надо, своего добилась, вон, как переполошились: от окна не отлипают, руками машут, мол, «вернись». Но на душе становилось все гаже и гаже.       Надя прислонилась пылающим лицом к металлическому подвесу. Тот почти не холодил.       Стоило ли оно того?..       Сигарета прощально мигнула красным — последняя затяжка.       Надя тормознула носками о землю, туфли хлебнули песка. По окну молотили.       Ну...       Пусть хотя бы так.       Пусть злятся — но ждут.              Шары баодинга кружились в ежедневном танце: одно движение пальцев — разлучались, другое — снова сходились, издавая глухой металлический звон: «дзын-дзын-дзын». Оттого, наверное, их и называли «поющими», хоть на пение это походило слабо.        Саша кружил и кружил эту поющую парочку, а в их отполированной глади видел себя и Фэлла. «Бац!» — их сшибло вместе: в гардеробной, в реквизиторской, на винтовой лесенке в диспетчерскую, где повезет. Становилось жарко, но обжечь не успевало: какой-то манипулятор, там, наверху, раз за разом разлучал их. До следующей сшибки.       Их шарики, наплевав на физику, вращались по сбитым орбитам. Какая уж тут предсказуемость? Китайская гармония с инь и ян Саше только снилась.       Последнее время он часто предавался такой терапии. Лежал на кровати навзничь, уставившись в потолок с осыпавшейся в углу штукатуркой — в ней мерещилась голова носорога, и гонял шарики до онемения в пальцах. Это успокаивало. Лучше, чем сигареты. Лучше, чем… остальное.       Маэстро знал толк в подарках: и руки размять, и голову прочистить. Теперь в ней стало просторно. Просторно для грез. О чем? Да хоть о том, как они с Фэллом обустроят эту квартиру. Гипотетически, конечно, гипотетически! Мечтать не вредно.       Саша обвел взглядом свою комнату: эту каморку превратят в кабинет. Поставят стол, мягкое широкое кресло, на подлокотник которого будет удобно присаживаться, на подвесной полке поселят плющ. Книжный шкаф оставят: место Ленинских талмудов займут вещи Фэлла.       Из бабушкиной комнаты вынесут шифоньер с заклинившей дверцей, как и пресловутый ковер-пылесборник на стене. На освободившейся площади сделают… зал славы? Реквизит, афиши, грамоты и кубки, прошлые и будущие — надо же это куда-то девать?       Гости у них вряд ли предвидятся, поэтому гостиная, она самая большая и светлая, станет спальней. Уж Саша постарается сделать так, чтобы Фэлл захотел проводить в ней время… Как минимум, поставит здесь телевизор! А, если привезти видеомагнитофон из Горноуральской квартиры — можно устраивать целые киновечера! А там!.. Под фильм… и за руку возьмет. Совсем осмелеет — к груди прильнет. Ухом к сердцу. Будет слушать. Нет. Не реплики актеров. Этот мерный глухой стук.       Фэлл ведь не откажет? Не отпрянет?..       Посеребренная кудряшка спрячется за ухом. Со щеки исчезнет свет от экрана. Фэлл поднимет бровь — вопросительно, без страха. Саша наклонится к нему. Поставит поцелуем точку сопряжения: от нее прямая линия губ изогнется в улыбке. Ресницы сомкнутся, спрятав пытливую синь.       Они будут целоваться. Не украдкой. Не в казенной постели. А на своей двуспальной кровати! А потом!.. Потом руки, голодные до близости, дорвутся до желанного тела: огладят шею, грудь, живот, нырнут под резинку спортивок и сожмут горячий твердеющий…       — Шу-у-у-ра! — Раздалось из-за двери. — Ты там занят? Можно войти?       — Конечно. — Саша сглотнул слюну. Его разрешение всегда было формальностью: дверь не имела ни замка, ни щеколды. С детства так. И менять что-то сейчас… Зачем? Последний месяц и скрывать-то было нечего.       — Сколько времени? — Бабушка покосилась на настенные часы. Без пятнадцати восемь: — Скоро начнется «Грустный пейзаж России», ладно, успею… Шура, я чего подумала… — Саша подогнул ноги, но бабушка села на самый краешек кровати. — Ты слушаешь?       — Слушаю. — Пытаясь сохранить спокойствие, Саша кружил шарики. — Я руки разминаю, не обращай внимание.       — Может, мне все-таки дать согласие на Надину прописку?       — Это еще зачем?!       — А что тут такого? — Бабушка ледяной рукой обхватила его кисть. Один шарик выпал и укатился под кровать. — Пора вам жить нормальной семьей!       — Мы и так… живем. — И, понимая, как прозвучало оправдание, Саша добавил коронное. — Тебе же Надя не нравится, разве не так?       — Не нравится. Одевается, как шалашовка, но попробуй, скажи ей — огрызается, норовистая. Укорот ей нужен. Дай мне время, она бы у меня цугом ходила. Но не мне с ней жить. А тебя она любит.       — С чего ты взяла, что меня, а не наши квадраты? — А что? Пресловутый «квартирный вопрос» — беспроигрышное средство.       — Болван! — Бабушка всплеснула руками. — Ты б видел, как она подскакивает, когда ты в подъезд заходишь! А как по дому старается! Примчит после работы — и уберет, и приготовит.       — Бабуль, если речь об этом, обстирать и накормить я себя в состоянии. Я себе точно не домработницу искал.       — А кого искал?       Саша молча потянулся к укатившемуся шарику, но бабушка удержала его за руку.       — Что тебе еще надо? Девушка современная, с характером, целеустремленная. И приняла тебя… таким.       — «Таким» — это каким? — Мнимая «учтивость» только больше оскорбляла. «Педераст» — и то лучше.       — Ты меня понял, — Бабушка вздохнула. — Порадовал бы напоследок старую. Это я сейчас газ забываю выключить, потом вообще в дурдом загремлю…       — Ни в какой дурдом я тебя не сдам! — Саша сел. — Наймем кого-нибудь. Соседке приплачу.       — Сколько учила дурня: не перебивай старших! — Но ее ладонь гладила его по голове. — К чему это я вела?       — К дурдому.       — Точно! В общем, скоро меня не станет, с этим спорить бесполезно.       — Ты же знаешь, как я не люблю такие разговоры.       — Знаю, потерпишь. И к Наде если охладел — тоже потерпишь.       — А как же привязанность там, любовь? — Вот уж с кем Саша не думал говорить о любви, так это с бабушкой, — Что если я… поторопился со свадьбой?       — Я бы сказала, что опоздал! — Бабушка закатила глаза. — Я вот с Саввой расписалась через месяц — и ничего. Проверите чувства в браке, эка невидаль!       — Тут проверять нечего. Были б свободные кушетки, спали бы раздельно.       — Совсем меня не жалеет, бесстыдник! — Она затаскала его за шкирку, как в детстве. — Хочешь остаться один?       — А кто сказал, что я останусь один? — сболтнул Саша. И тут же пожалел.       — Уж не хочешь ли ты сказать, что у тебя есть кто на примете? — Бабушка делала паузу через каждое слово. Не ровен час, подскочит сахар. Нужно было срочно врать, а врал Саша отвратительно.       — Я хочу сказать, что в состоянии найти своего человека.       — Ты уже находил. Напомнить, чем кончилось?       — С ним кончилось так. С другим — может иначе.       — Не будет иначе. «Иначе» — это тюрьма. И, если ставить вопрос так, то лучше ты будешь один.       — Ты это серьезно? — Саша хотел согреть ее руки, но собственные похолодели.       — Да нет, конечно! — Бабушка вдруг улыбнулась. — Ты же Надю не бросишь. А если думал — выбрось это из головы.       — Уже выбросил.       — Молодец! А я пошла… а куда я пошла?       — Смотреть «Грустный пейзаж России».       — Точно! — Она встала, опираясь на клюку. — А заявление насчет прописки завтра отнесем. Напомни мне.       — Напомню, бабуль. — Никогда Саша так не желал рецидива старческого склероза.       На смену бабушке приковыляла Клевретка. Вынырнула из-под кровати с шариком в зубах — и наутек. Нашла себе бубенчик. Кричать бессмысленно: она слушалась только бабушку. Но и догонять Саша не стал. Не хотелось.       Он вертел одинокий шарик в руке, но тот, лишившись партнера, растерял свою чудодейственную силу. Внутри закопошилось мерзкое чувство: он вроде не один в квартире, но ему чертовски одиноко. Как в тюрьме.

90

      Гирша балансировал на задних ножках стула, закинув босые ноги на парапет балкона. Августовская жара выгнала его из душного номера, а здесь хотя бы гулял призрачный ветерок.       С этажа выше доносилась музыка, если эти синтетические вибрации вообще можно так назвать. Гирша не мог определиться, к чему ему тяжелее привыкнуть, к этой псевдомузыке или к рекламным вставкам современных «Рогов и копыт».       — Вам пора       И нам пора,       С вентиляторным заводом заключать договора́! — Распевало радио. Интересно, безграмотность — это тоже рекламный ход такой?       Навязчивая песня преследовала его лучше, чем дзержинский. Реклама с ней заполонила и телевизор: на экране полуголая молодежь скакала на газоне, пока мужик тащил бутафорский гаечный ключ. Это было похоже на кошмар. Гирша засыпал и просыпался под эти завывания.       — Обращайтесь на московский вентиляторный завод! — Закончилась песня, и ее сменила композиция от «Землян». Эти хотя бы слова не коверкали.       Внизу гудела пыльными фурами и легковушками трудовая Москва. Гирша раскачивался на двух ножках стула и крутил в руке шары баодинга, чтобы не тянуться к пачке сигарет. Помогало на какое-то время. Еще б помогало от тяжких мыслей. Особенно о том, где достать деньги на лебедки. Если пролетит со сроками — его участие в спектакле окажется под вопросом. Старший Гек, наверняка, только и ждет повода, чтобы его списать. Срыв репетиционного периода — отличный повод. В детали никто вникать не станет.       Хоть по заводам иди, объявления на заборах читай. Или — тряхнуть стариной, как в ГУЦЭИ, — устроиться сторожем на ночь в детский сад, прямо через дорогу? Помнится, Гирша даже проводил малышне зарядку, когда учеба начиналась с десяти. А вырученные гроши уходили на капроновые колготки Тери.       Еще вариант — стены красить. После тренировок валик казался пушинкой. Умиротворяло. Но и там гроши.       Или наступить себе на горло и пойти увеселителем в ресторан? Не артистом, ради которого зрители покупают билеты, а просто… приложением к еде. У Саши ведь получалось. Даже выручкой хвастался: сотка на нос. Значит, пойти в ногу со временем? Пустить по газетам рекламу: «Заслуженный артист РСФСР желает выступить. Дорого. Хотя и недорого тоже сойдёт».       Гирша поймал себя на том, что уже отложил шары и бездумно шарит в кармане. Отдернул руку. Сам же выложил пачку еще утром, от греха.       Из артиста в ходячую рекламу закусочной… А сколько унижений, чтобы администратор этой закусочной только удостоил вниманием? И если всё же продать себя — выдержит ли? Этот стук столовых приборов, чавканье, шмыганье официантов, пустой трёп за столами. Нет, не вынесет. Не вынесет этих опущенных в тарелки глаз, иногда ещё и подвыпивших. Лучше отработать смену на заводе — никакого унижения. Значит, на завод в ночную. Да хоть тот самый, вентиляторный! Вдруг возьмут? Получить честно заработанные копейки и…       — Полундра, подъем! — От резкого оклика Гирша чуть не полетел вверх тормашками — чудом сохранил равновесие.       — В эквилибристы подался? — Какой идиот сделал косые перегородки между балконами? Специально, чтоб завалиться на балкон соседа? — Я давно смотрю, как ты тут шары гоняешь.       — Что?.. А, это. — Шарики снова легли в руку и закружились. Немудрено ошибиться. Кто знает, что таит в себе лукавая смешинка в чужих глазах? Может, Сергей и в самом деле наслушался его стонов из душа через тонкую стену.       — Ясен пень, а ты о чем подумал? — И, не дав опомниться, Сергей перелез через перегородку — как только пузо позволило! Развалившись на стуле напротив, потрепал Гиршу за штанину: — Да расслабься. Моряцкий юморок, незатейливый. Правда, для сухопутных хуже морской болезни. Табачком не угостишь?       — В тумбочке, верхний ящик. — Гирша понял, что раз он проворонил первую волну вторжения, водворять нарушителя на место уже поздно.       — Эх, раньше так к девчонкам лазил, пока возраст позволял, — прокряхтел Сергей, возвращаясь с двумя сигаретами. — Сам будешь?       — Н-н-н… А, давай! — Не смотреть же, как Сергей в одиночку дует его табак!       — Ой, я ведь не так, на соседний балкон перелазил, а через балкон, два этажа вверх в темноте, перила хлипкие, гуляют, а сам — ни звука! Спалишься — сошлют в корпус к старухам!       — Впечатляюще, — выдавил Гирша.       — Ради таких дивчин и шею было не жалко свернуть. Эх, время летит! «Минул срок, и нет мальца, опца-дрица, опца-ца! — Сергей напряг руку. Набитая на бицепсе русалка вяло дернула хвостом.       «Уж не про тот ли самый «срок» говорит?» — промелькнуло у Гирши. Как знать, может, русалка на плече и не на флоте появилась…       — Кстати, где твоя динамщица? Что-то не видно ее. — выпустил кольцо дыма Сергей.       — Не может. — Гирша выдохнул сквозь зубы. — По семейным обстоятельствам.       — Ну чего ты, не кисни! — Сергей снова потрепал его за колено. Опыт с Сашей подсказывал: Сергей не равнодушен к мужским ногам. — Не приглянешься дивчине — приглянешься начальнику! Лео-Лео нынче слыхал? Соловьем насчет тебя с Геком пел, все ваш пролог нахваливал. «Берите пример! — говорит, — Вроде иллюзионист, а толковый человек!» Думаю, кому-то премия светит.       — Ура-а-а. — Гирша потушил бычок о бетонный пол.       — А по голосу не скажешь. — Прищурился Сергей.       — Почему? Здорово, только пятьдесят, да даже сотня погоды не сделает.       — Какие люди! Сколько ж тебе нужно для счастья?       — Для аттракциона. Хотя это почти то же самое. Две тысячи.       Сергей издал длинный, близкий к художественному, свист.       — Сумма, однако!       — Однако, сумма.       Гирша помрачнел. Он хотел было встать и спровадить соседа на его балкон, но тот наклонился и заговорщически зашептал:       — Вариантец есть. Деньжат срубить, и хороших. Верняк!       — Сберкассу ограбить? — усмехнулся Гирша.       — Не сберкассу, и не совсем ограбить. Облапошить. В картишки. Как ты умеешь.       — Я в катраны ни ногой, — Гирша снова дернулся подняться, но Сергей ухватил его запястье. Хватка железная, а в глазах — мольба.       — Гришань, у тебя золотые руки, когда ты это золото в землю зарываешь, у меня аж сердце щемит.       — Расщемит! Во-первых, я играл сдуру. Сейчас есть, что терять. Не стоят две тысячи ночи в КПЗ, увольнения — тем более. Во-вторых, в местных катранах мы с другом примелькались, схема была. Проверять их память не хочу.       — Да подож-жи! — Глаза Сергея блеснули. — У Ничипорука все схвачено! У Ничипорука всё под контролем. Хата свежая, исполнители туда носа не суют. Там только лохи непуганые. Насчёт красноперых — не кипишуй: по легенде, это съемочная площадка Мосфильма. Ни криминала, ни нарков. Место верное! Ну что, идем?       Гирша проклял тот день, когда сел за карты с Сергеем. Но чутьё подсказывало: иначе его с балкона не выпроводить. А идея, как ни странно, была самой логичной. Карты уже не раз выручали. На выигрыши Гирша когда-то купил Тери Волгу, а Миша — Ниву. В Измире заработал на глюкометр. Почему бы не обратиться к картам сейчас? Лебёдки сами себя не оплатят.       — М-да, в самом деле. — Гирша высвободил руку и подал ее Сергею. — Отчего бы не сыграть разок с интеллигентными людьми?       — Заработаем мальца, опца-дрица-опца-ца! — И Сергей хлопнул по руке так, что Гирша потом долго ее тряс.       «Лоховская» хата находилась не абы где, а на Петровском бульваре. Пять минут до цирка на Цветном. Здесь тоже был цирк. Только без коней.       За церквушкой притаился двор, окруженный амфитеатром из запущенных трехэтажек. Одни окна щерились осколками стекла, другие были заколочены фанерой — кривой, серой, как пломбы в гнилых зубах.       В подъездах царил полумрак: лампочек почти не осталось — выкручены или разбиты. На дырявом асфальте хрустело стеклянное крошево. Но центр «амфитеатра» сиял неожиданно ярко: на ветвях лип висели гирлянды, лампочки мерцали, как новогодние игрушки. Листья, похожие на сердечки, дрожали в воздухе и пылали алым.       Под липами бродил народ. Неудивительно. Дворы Москвы всегда притягивали людей: оккупировать качели, потрещать за жизнь, глотнуть из фляги — дешевое, доступное каждому развлечение. Правда, это сборище совсем не походило на рядовых москвичей. Скорее, на клоунов-буфф. Да, такому количеству «масок» позавидовал бы любой цирк. Вот в двубортном пиджаке и с кепкой «СССР» прошаркал дворник, волоча взъерошенную метлу. Вот, будто привидение, в подвенечном платье протрусила девчушка. Кинулась к парню в ливрее, камзоле… и шортах. Чулки под шорты — оригинальное решение, но «жених» о них явно забыл.       — Богема! — закатил глаза Сергей. — Все это вообще-то как заброшка числится. А недавно сюда эти… понаехали. У них это называется «заповедник искусств». Сумасшедшие, но, в целом, народ приличный. Я им наплёл, что мы с тобой художники, вокзалы расписываем. Кто проверять станет, а?       — Н-да, этому дому не помешала бы покраска, — буркнул Гирша, перепрыгивая через очередную колдобину.       Сергей подошел к крыльцу, на двери которого висела самодельная вывеска: «Здесь проживает Мосфильм и злая собака».       Внутри действительно шел съемочный процесс. Луч прожектора заливал комнату, осыпанную проплешинами штукатурки. В ее центре на красной лошадке-качалке сидел задом наперед раздетый парнишка и яростно ерзал. Его тощие голые ноги остервенело поддавали по деревянным бокам лошадки, а на глаза то и дело съезжала полинявшая в светло-зеленый буденовка. В руке он держал веник, которым отгонял невидимых глазу врагов: при каждом взмахе сухие березовые листья летели во все стороны.       Все это снимала на камеру девушка в дредах.       — Отлично! А теперь лупи ее по заднице веником. Жестче, жестче давай! — прокричала она, не отрываясь от объектива камеры. — Мужчина! Эй, я к вам обращаюсь! Уйдите из кадра немедленно!       Гирша ошеломленно ткнул себя в грудь и отшатнулся.       — Позвольте поинтересоваться, что тут происходит? — тихо спросил он у «оператора».       — Перформанс. Рабочее название «Купание красного коня».       Полуголый парень в буденовке, хлещущий лошадку, плохо вязался с полотном Петрова-Водкина.       — Это… мало что объясняет.       Девушка брезгливо скользнула взглядом по Гирше: классическая рубашка, льняные брюки и тупоносые туфли в сеточку. Манерно ответила:       — Боюсь, вам такие вещи объяснять бесполезно. Освободите площадку!       — Манюня, будь полюбезнее с нашими гостями! — Вмешался кто-то, обхватив Гиршу и Сергея за плечи.       Обернувшись, Гирша увидел нечто в папахе и бурке —в такую-то жару! Абсурда добавляли резиновые сапоги апельсинового цвета. Свернутый чуть вправо нос, тусклые, устремленные в пустоту глазки, тоненькое лицо с торчащими ушами — скорее ожидал бы такого у пивного ларька. Но спиртным от незнакомца не пахло. Чем-то похуже.       — Эти господа пришли сюда по другой причине.— Продолжило нечто, мягко подтолкнув их в темный коридор. — Кстати, Сергун, что ж ты нас не представил? Кеша Махнов, для друзей — Махно, значит, и для вас тоже. Свободный художник, модельер и по совместительству смотритель этого заповедника. Опекаю вымирающее искусство от партийных браконьеров. Хотя что я тут болтаю, я вам покажу! Пройдемте за мной.       Гирша плелся последним, осторожно ступая, чтобы не вляпаться в какого-нибудь таракана — в подобном месте и такое могло считаться «ценным экспонатом».       — Махыч, а что вы там снимаете? — не выдержал Сергей.       — А… это? —отозвался Махно снисходительно. — Скажем так, наша самодеятельность готовится справлять годовщину Великого октября.       — Э-э-э, все равно не догоняю, — пробормотал Сергей, украдкой заглядывая в другие комнаты. Видимо, надеялся увидеть схожий сюжет, но с девушкой в главной роли.       — Рискну предположить. — вмешался Гирша, с трудом скрывая отвращение. — Красноармеец в революционном угаре избивает истекающую кровью страну. Хотя нет. Это не угар. Это — юношеский максимализм на заре пубертата. Отсюда и детская игрушка. Резюмируем. Революция — пубертатное дитя. Безрассудное и жестокое.       — О, загнул! — отупело произнес Сергей.       Зато Махно громко захлопал:       — А по вам и не скажешь, что знаток! Намедни ОМОН всем отрядом репу чесал — и по нулям, а вы сходу — и в яблочко!       — Вам повезло, что в нашем ОМОНе плохо с огневой подготовкой. И часто к вам так заглядывают? — Гирша остановился, прислонившись к стене. И без того слабое желание находиться в этом художественном притоне окончательно улетучилось.       — Да расслабьтесь! — взмахнул руками Махно. — Ну устроили нам небольшое дог-шоу, собачками понюхали, фашизм поискали — не нашли, съебались. Разве только майор нас карандашиком в педерасты записал. А нам-то что, мы с райсоветом накоротке. До нас тут одни нарколыги обкалывались, а мы хоть мало-мальски прибираемся — вот нас и не трогают. Больше никаких дог-шоу.       Гирша неохотно оторвался от стены, и Махно повел вглубь разлагающегося дома, поминутно восхваляя очередную подобранную на помойке вещицу. Будто обитатели «заповедника» все тут вычистили только за тем, чтобы снова захламить.       За короткую экскурсию Гирша услышал массу непонятных слов: сквот, перформанс, инсталляция. Все это объединялось в еще более загадочное — «андерграунд». Он слушал, кивал, но в голове никак не укладывалось, как цирковой спектакль на Вернадке и дрищ, бьющий веником игрушечную лошадь, могли называться одним словом — искусство.       К счастью, экскурсия быстро подошла к концу. Они миновали пустую комнату с покосившейся табличкой «Облачная комиссия», и Махно остановился у лестницы:       — Уважаемые господа, на этом свободная к посещению часть экспозиции завершается. Дальнейший просмотр — по внесении скромного благотворительного взноса… на развитие музея.       — Сколько? — ни разу не опешил Сергей.       — Две красных.       Сергей присвистнул:       — Чего не сделаешь ради искусства! — И махом отсчитал сорок.       Махно спрятал деньги в недра бурки и повёл их вниз, в полутёмный цоколь. Дверь, обитая лохмотьями дермантина, казалась декорацией к «Кин-дза-дза». Два длинных стука — два коротких — два длинных. Щёлкнул замок.       Дверь открыл мужик с всклокоченной шевелюрой и бородой — будто его только что ударило током.       — Оскар, принимай гостей! — Махно втолкнул их с Сергеем внутрь.       Комната была убогой — бывшая дворницкая, освещённая одинокой лампочкой. Кружочек тусклого света выхватывал шаткий стол, одну из ножек которого подпирал томик Ленина. Игроки сидели кто на чём: стулья, эмалированные вёдра, дощатые ящики.       — Это перформанс или инсталляция? — на ухо спросил Гирша у Сергея. — Ты куда меня притащил?       — Не привередничай. Главное, не лохотрон, — отозвался тот.       Оскар сообразил три сидячих места — все из фанерных ящиков. Всё время теребил пальцами воздух у груди, будто поправлял невидимый шнур — может, привычка.       Гирша с Сергеем уселись рядом, Махно, скинув свой шутовской костюм — напротив. Теперь на нем красовалась футболка с Суперменом.       «Ну-ну, посмотрим, насколько ты супер», — подумал Гирша.       — Как и положено в стране советов, у нашей коммуны есть свой. Совет лодырей и тунеядцев. Представлю вам его членов. — объявил Махно. — Это Гарик Васса, человек-легенда, одевал группу «Кино»…       — Я бы и деревянный макинтош для Цоя сделал, если надо! — взвизгнул Гарик, но взгляд у него был тяжёлый, цепенящий.       — Далее — Оскар, непризнанный гений фотографии. Союз фотохудожников им брезгует, а к нему в студию Пугачёва пробиться не может! Хотя и предпочитает другую… — начал Махно.       — Не порть настроение перед игрой! — вспыхнул Оскар. Резко засопел и снова тронул грудь, будто проверяя воображаемый фотоаппарат.       — Молчу, молчу. Это — Валерик, сын зампреда Мосгорисполкома. Пай-мальчик, панк и вообще наша палочка-выручалочка. А это — наш французский гость Франсуа, снимает…       — Un long métrage érotique, — Толстые губы Франсуа дрогнули в сальной улыбке.       — Бедняга Франсуа страдает за искусство. В поисках эротики он сталкивается с нашей убогой одеждой, музыкой и обстановкой. Здесь он зализывает эстетические раны. Верно, Франсуазишка?       — Oui, d’accord!       Раздавать начал Гарик. Гирша сразу заметил: тасует небрежно, но без подвоха. Шулерским глазом он уже просчитал, как можно будет перехватить инициативу. Когда дошла его очередь сдавать, он проделал старый трюк. Разложил карты веером, «проверяя», и затем большим пальцем левой руки ловко подгрёб пару тузов вниз. Эти же тузы через мгновение оказались у него.       Эта партия с такой комбинацией оказалась за ним.       — У нас большие планы на эту игру, — усмехнулся Махно, когда Гирша сложил рядом с собой выигранные деньги. — «Заповедник» выходит на международный уровень. Фестиваль моды в Риге, арт-резиденция в Гданьске…       — Бросил бы Меченый ломать дурака. Отпустил бы всю Прибалтику — хоть там заживут цивилизованно, — вставил Валерик и, перемешав колоду, начал раздавать.       — А цивилизованно — это где? — не удержался Гирша. Его раздражение росло, и причина была не только в плохих картах.       — В смысле? Ну, Англия там, Италия, Америка…       — В вашей Англии народ ездит на таких машинках, что наш «Запорожец» — это лимузин. Кстати, свою Северную Ирландию они что-то не спешат «отпускать». В Италии — фашисты недобитые, взрывают то тут, то там. В центре Рима — трущобы Монте-Чоччи, одна большая куча нечистот. Зато с видом на Собор Святого Петра. Америка? Ночью на улицу страшно выйти. У каждого второго пистолет. Общественного транспорта — днем с огнем. Нет машины — до гостиницы идешь пехом.       — А откуда такие познания у художника из Подольска? — с издёвкой спросил Гарик.       Гирша бросил взгляд на Сергея — по его лицу пот лил градом.       — Газеты читаю, — нехотя соврал он.       — «Комсомолку» небось? — Оскар пренебрежительно поджал губы.       — И её тоже.       — Вскрываемся, господа! — напомнил Махно.       — О-о-о, — протянул Оскар, сгребая деньги. — Карты на моей стороне! Но я добрый — устрою вам утешительную фотосессию. У вас, кстати, фотогеничное лицо.       — Подождите с утешениями, — Гирша сузил глаза. — Время покажет.       Очередная сдача. Опять плохие карты. Но это еще полбеды. Сергей, думая, что никто не видит, дернул штанину и потянул «лишак» из подвязки на лодыжке. Только этого не хватало! Гирша вовремя заметил и, не глядя, смачно отдавил Сергею ногу. Сергей, переведя дыхание, с опаской покосился на него. «Лишак» остался на месте.       Следующий круг. Гирша контролировал раздачу, но мысли его гуляли как вздумается. И, как назло, вертелись вокруг недавнего спора.       — А не хотели бы ли к нам, в нашу коммуну? — возобновил дискуссию Махно, взглянув на сданные карты. — У нас помещение под мастерскую свободно. Только чистоту поддерживай — и твори, что хочешь.       — Спасибо, мне на моей работе хорошо.       — Хорошо, шутите? — Махно подался вперед. — Остаться в монументальной живописи? Пачкать стены шаблонными рабочими и колхозницами? Это удел маляра.       — Что плохого в том, чтобы дарить искусство народу?! — возмутился Гирша.       — Пропал человек! — вздохнул Гарик. — Совсем мозги лозунгами промыли! Иль казенной краской надышался? Какой народ, когда ублюдки из обкомов решают, что творить, когда и из чего? Не дают выставляться, загоняют в подполье.       — Да хана им скоро всем! — понизил голос Валерик, будто от этого слова станут весомее. — Я не устану говорить. Тесно в подполье? Снесите дом. Выйдут на Манежную лимончика два, и как в песне: «Весь мир насилья мы разрушим. До основанья…»       — Мы наш, мы новый мир построим! — Нестройным хором подхватил «Совет лодырей и тунеядцев», за исключением Франсуа, который тщетно пытался перекричать «Интернационал» куплетами «Марсельезы». Сергей воздержался: но, судя по вытянувшемуся лицу, не из политической сознательности. Просто расклад был скверный.       Происходящее все меньше напоминало сеанс карточной игры и все больше — шабаш из «Вечеров на хуторе близ Диканьки».       — Интересные вы люди, — заговорил Гирша, когда вопли утихли. — «Интернационал» распеваете, а Ленина под стол загнали. — И пнул подпертую книжкой ножку.       — Там ему и место, — проворчал Гарик. — Помнится, это он нас обозвал говном нации?       — Кто-то сказал про говно? — встрепенулся подавленный Сергей. — Раз такая тема, может, ну эту секу? Партейка тухлая выходит. Давайте в говно сыгранем? Кто «за»?       — Говно подождет. — Махно принял серьезный вид, насколько возможно в футболке с Суперменом. — Тут товарищ за Ильича предъявляет. Хорошо, считайте, это такая… инсталляция. Книга Ильича — столп, на котором держится стол — мироздание. Устроит?       «Выкрутился», — отметил Гирша.       Чем больше он изучал этого человека, тем меньше его понимал. Зачем юлить? Новое дог-шоу он им не устроит — сам в катране замарался. Оттого ему хотелось вывести этого лицемера на чистую воду.       — Послушать вас, так все зло: партия, армия, милиция. Все надо разрушить и свалить. А что будет с больницами, школами, музеями… цирками в конце концов?       — Что вы так уцепились за эту партию? — В глазах Махно мелькнуло что-то между недоумением и раздражением. — Без нее обойдемся. Вот хоть я: создал коммуну. Живем, творим не по указке. Каждый делает свое дело. Если подумать, я всамделишный коммунист!       — Не-а, — усмехнулся Гирша, по очереди вытаскивая из колоды шестерку за шестеркой.       — Что, «не-а»? — Махно сощурился.       — С кличкой говорю тебе угадали. Вылитый Махно. Анархист, дальше своего хутора не видишь. Скулите, что вас загнали в подполье? Власть подавляет? А дай вот тебе власть, что ты с ней сделаешь?       Все замерли. Взгляды — на Махно.       — Я всего лишь смотритель. — Развел руками тот. — В нашей коммуне все равны. Никого не держим, никого не гоним.       — Скажи! — хлопнул его по плечу Оскар. — Не гонит он. А Эдика из «Облачной комиссии» кто с лестницы спустил? А казакам дверь поджёг?       — Эдик все края попутал! — Махно растерял былое благодушие, глаза заблестели. — Все идут на субботник, а он нет. Да пшел он! А казакам — им тут вообще не место, мы их не зва…       Он осекся и посмотрел на своих соратников. Немая сцена. Пал ореол «всамделишнего коммуниста»?       — Спасибо, мне все стало ясно, — улыбнулся Гирша и взглянул на сданные карты. Шестёрки — как и ожидалось. Но желание срывать куш пропало. Он аккуратно собрал карты и положил их на стол:       — Пас. Я выхожу.       — Так сразу? Настолько дрянь? — удивился Махно.       — Нет. Просто кое-что понял. А деньги — ну, не впервой терять. Хуже, когда теряешь время.       Гирша встал. Помедлил. Поклонился — коротко, почти с насмешкой.       — Скачите дальше на своей красной лошадке. Может, догоните светлое будущее.       Развернулся и вышел. Сергей метнулся следом, оставив в комнате вязкую тишину, полную не высказанных вопросов.