Маг и я

91

      — Почему здесь? — Фэлл скрипнул стулом и оглядел невзрачное убранство кафе, еще недавно бывшего шахматным клубом. Накрахмаленные скатерти с узором из не отстирываемых пятен и облезлые гвоздички в вазочках — интерьер не баловал. О шахматном прошлом напоминали квадратики черно-белой плитки, выведенная на стене цитата Ласкера: «Если видишь хороший ход, сделай ход получше», и гости заведения, сидевшие интимным дуэтом. Разве что вместо шахматных фигур они двигали рюмки с выпивкой.       — Вы не подумайте, кухня тут первый класс! И потом, я угощаю. — Саша помахал официантке, но та прошла мимо. После окрика Фэлла появилась мгновенно.       — Прости, но я сам как-нибудь разберусь… — он достал бумажник, но Саша его опередил.       — Девушка, нам два борща с пампушками, ваши фирменные вареники с вишней и графинчик терновки. И сделайте общий счет, пожалуйста.       Меню исчезло вместе с официанткой.       — Не обсуждается! — отрезал Саша на немой укор. — Вы и так вытащили меня на «Иисуса». Долг платежом красен!       — Ты мне должен столько, что вовек не расплатишься. — Бумажник вернулся в карман.       — Какой вы, оказывается, скряга. А в благородство играете.       — Оправдываю национальность.       — Еще и вор! Увели меня прямо у всех из-под носа, как кавказскую невесту…       Вообще-то сейчас Саша должен был ползать на карачках по бабушкиной квартире с тряпкой — на много раз переносимой генеральной уборке. Но объявился Фэлл и с порога огорошил: «Нужно ехать в Королев, по лебедкам глянуть». Не разбираясь, правда это или вранье, Саша дезертировал. Напрасно генерал-Надя грозила гауптвахтой, бабушка дала добро: «пускай Саша все сам руками потрогает»! Так и случилось. С поправкой, что трогал Саша не реквизит в Королеве, а Фэлла.       — А если серьезно, как с лебедками?       — Давай не сейчас. — Официантка подоспела с борщом и терновкой. — Не хочу портить аппетит.       — И все же как? — вернулся к теме Саша, когда последняя капля борща пропала с тарелки.       — Обычный аврал, ничего особенного. Я… работаю над этим.       Фэлл, надо отдать должное, изо всех сил изображал невозмутимость. Жаль только, пальцы выдавали: через слово отстукивали дробь по столу.       — Маэстро, я же знаю, что лебедки неделю как должны стоять на колосниках. Что не так?       — Все оказалось сложнее, чем я думал. В общем, первый блин комом.       — Действительно, умеете аппетит испортить. Сколько?       — Сколько чего?       — Сколько нужно доплачивать?       Молчание.       — Больше тысячи?       Соизволил кивнуть.       — Черт! — Официантка принесла следующее блюдо, но никто к нему не притронулся: вареники грустно стыли в сторонке. — Я ожидал от нашей космической промышленности большего. А что молчите-то?!       — Ну, Белку и Стрелку тоже не с первого раза запустили. Зато могу на личном опыте заявить, космическая гонка — дело разорительное!       — Вообще не до смеха сейчас. — В джинсах лежал ненавистный блокнотик с переписанным авизо и графиком запланированных шабашек. В единственный выходной пришлось достать и открыть. — Ничего не поделаешь, шепну Наде — пусть ищет новые площадки для выступлений. У меня более или менее свободны только…четверги.       Сашин четверг — не просто будень, экватор трудовой недели. Это их день. По четвергам Фэлл поджидал его после репетиций, и они вместе чесали лужайками парка 40-летия комсомола — через кишащие пикникующими Ленинские горы, по Лужнецкому метромосту над Москвой-рекой — и так до самой «Арены». Обидно будет лишаться этих прогулок и того, что следовало после них, но…       — Я не просил мне помогать! — Фэлл повысил голос так, что сидящая позади женщина выразительно кашлянула в кулак. — Пока я руководитель номера, то и разгребать мне. Ты и так в цирке нарасхват, силы соизмеряй. Еще левые выступления твои… кстати, как успехи?       — … ну. Не жалуюсь? — Саша долго подбирал слова, чтоб не показаться нескромным. — Скопил две сотни.       — И все?!       — И все. Часть бабушке отдаю. Часть Надя забирает: она там копит на что-то грандиозное — не лезу. Но эти две сотни я хоть завтра вам отдам.       — Оставь свои копейки себе.       — Вообще-то я на все это и подписался, чтобы вам подсобить!       — А мне показалось, ты там в своей тарелке…       — Надя меня порвет, скажи я обратное. — Саша пригубил принесенную терновку и тут же, сморщившись, отставил. Во рту вязало — ну и гадость: — Будь ее воля, надо вообще бросить цирк и не вылазить из общепита.       — В ее словах есть логика, — Фэлл залпом выпил свою и теперь перекатывал в стопке оставшуюся алую каплю. — Долой нищую кочевую жизнь, осесть в пенатах, потом, вся родня под боком…       — Маэстро, мы так не договаривались! — Саша пододвинул графин с терновкой ближе к себе — от греха. — Сначала выкрали, как джигит невесту, а теперь — в кусты? Вы джигит или кто?       — Для невесты — пробег большой. Да и я ж так: не выкрасть, а покататься…       Саша от души пнул Фэлла под столом. Фэлл закряхтел, потер ушибленную ногу:       — А невеста сама домой не запросится? Джигитский удел суров.       — С такими речами вы пробег невесте не увеличите.       Наглец пораженчески поднял руки:       — Всегда можно и другой начать…       Звякнула посуда. Облезлая гвоздичка потеряла еще один лепесток.       То, что его кавалер, возможно, уйдет из ресторана прихрамывая, Сашу не волновало. Хромой кавалер — даже преимущество. Не будет гоняться за кем ни попадя.       Фэлл перекинулся через стол, подтянув терновку обратно. Испугался, что графин не переживет следующего пинка?       — А что? — Снова играя в невозмутимость, он налил еще стопку. — Один раз живем.       Саша подскочил. Ревность жалила в самое сердце. Оно стучало так, что казалось, его услышит весь зал.       — Это уже ни в какие ворота! — прошипел он. — Сначала зовете с собой: на оперу, в кафе, — я бог знает что навыдумывал… А в итоге слушаю, как вы там кому-то пробег накручиваете?!       Фэлл озадаченно вскинул брови:       — Мне стоит убрать целую ногу подальше?..       — Продолжите в том же духе — да!       Фэлл нахмурился. Затем осмотрелся по сторонам, но в полупустом кафе до них никому не было дела:       — Ты, наверное, меня не понял. Говоря про «другой» пробег, я имел в виду себя. Одна деталь: накручивать его буду не я. Дошло?       Дошло не сразу — чуть погодя, как послевкусие от терновки. Зато накрыло как от стакана «Столичной». Даже потянуло на свежий воздух — продышаться. Если б не образовавшаяся рядом официантка, Саша зарядил бы Фэллу снова.       — Вас рассчитать? Все ли понравилось?       — Д-да, рассчитайте нас, пожалуйста.       Официантка отдала счет, и Саша расплатился. Пока она бегала за сдачей, Фэлл откинулся на спинку стула, явно наслаждаясь произведенным эффектом.       — Может, хватит шуток на сегодня?.. — Саша вернулся на место. Очень надеялся, что волосы скроют пылающие щеки.       — А я не шучу. Некорректно выразился — да. Отсюда поливариантность исходов. Рядовая вещь в иллюзии. Ты, кстати, часто ее применяешь, просто есть умное слово, как это называется.       — Ваша сдача. — Вернувшаяся официантка запустила руку в кармашек передника, но Фэлл ее удержал: — Слушай, я тебе даже продемонстрирую. Девушка! — Обратился он к официантке. — Хотите оставить сдачу в своем кармане? Неплохие чаевые, правда? У меня будет только одно условие.       — За нами администратор вообще-то смотрит! — Официнтка зарделась. — Я заканчиваю в восемь.       — Да что за день недопонимания такой! — возмутился Фэлл и отдернул руку. С деловитым видом достал из пиджака фломастер, зажав его колпачок в кулаке. — Все в рамках приличий! Вам нужно всего-то угадать, какого цвета у меня фломастер. Угадаете — сдача ваша.       — Всего-то? — разочарованно протянула официантка.       — Всего-то. Сокращу выбор до двух цветов. Красный или зеленый. Только вы должны крепко зажмуриться и представить себе этот фломастер. Готовы испытать удачу?       — Хорошо! — И официантка зажмурилась, как во́да в прятках. — Кр… нет, ЗЕЛЕНЫЙ!       — Поздравляю! — Фэлл расписался на счете зелеными чернилами. — Забирайте сдачу!       — И в чем фокус? — буркнул Саша, наблюдая, как официантка чуть ли не в припрыжку удаляется от столика, звякая мелочью в переднике. — Обычная теория вероятности. Пятьдесят на пятьдесят.       Фэлл разжал кулак и показал красный колпачок:       — Что бы она ни выбрала, я бы ей подыграл. Сказала бы красный — показал бы ей красный колпачок.       Забрав джинсовку и пальто, они вышли на обсыпанный осенним золотом Гоголевский бульвар. Солнце, прощаясь, накинуло на небо серый плащ.       — Вы неправильно фокусы показываете. — запоздало заметил Саша, шаркнув по тротуару бежевым мокасином. Тучи стремительно наступали, а, зонта, как назло, не было. — Расчет на то, что угадывающий всегда проиграет. Как в наперстках.       — Может, у меня хорошее настроение? И я хочу, чтобы все выигрывали?.. — Фэлл крутанулся на каблуках, разметав опавшие листья. — Ты в том числе.       — А я просил?! — угрюмо набычился Саша.       — Дождешься от тебя.       Фэлл элегантно увернулся от тычка под ребра.       Саша никогда не думал, что однажды ему придется остужать пыл маэстро. Вот уж правильно говорят, «седина — в голову, бес — в ребро». То, что он предлагал, казалось… немыслимым? Сколько себя помнил, Саша выступал «принимающим» и в другой роли себя не представлял. Он даже не был до конца уверен, получится ли у него хорошо, если получится в принципе.       Фэлл, бедолага, еще не понял правил… Впрочем, подозревал ли он вообще об их существовании?       Лурье сходу установил несколько: вместе в общественных местах они не появляются, по собственной инициативе вход в класс запрещен, «гостевые визиты» — только по предварительной договорённости. Никаких исходящих звонков на дом или писем. Любые объятия, поцелуи, пылкие признания — табу. Попробуешь заикнуться о чем-то большем, чем случка впопыхах — наткнешься на стену отчуждения.       А Фэлл при его росте и стати — тут, рядом, только руку протяни. Ни стены, ни пропускного режима, остаются лишь невидимые, выдуманные кем-то границы. Правда, эти границы преодолеть труднее, чем самую высокую стену. Что делать? Идти вдоль них, как по бордюру, рискуя сорваться?.. Ходить по бордюру — детская привычка, которую Саша так и не перерос. Не изменил ей и теперь. Если чувство равновесия изменит — рядом Фэлл. Бредет, ворошит листву, мирится с его мальчишеством. Иногда только замирает над очередной стихийной партией в шахматы — народ от мала до велика превратил бульварные скамьи в поля черно-белой битвы. Щелкали кнопки хронометров. Голубиная братия вместо судей восседала на спинках скамей и деловито совещалась-ворковала.       — Уж не выдворенные ли завсегдатаи шахматного клуба? — задался вопросом Фэлл.       Дав пару дилетантских советов, он шел дальше. С шахматистами бульвар делили уличные художники. Перемазанные в охре и сепии, они нежились на угасающем солнце в компании портретов знаменитостей: наших и не очень.       — Товарищ! Мистер? Месье? — Дорогу Фэллу преградил неказистого вида художник, больше других вымазанный сепией. Не человек, а палитра!       — Чего вам?       — Вам! Именно вам! — засуетился художник, провожая Фэлла к своей галерее портретов, где готический Виктор Цой соседствовал с полуголой Брижит Бардо. — Какая фактура! Прямо просится на холст! Вам только с головой или бюст? Голова — пять рублей.       — Можно без головы, — усмехнулся Фэлл.       — Постойте! Ну вы же вылитый Смоктуновский, Гамлет! Давайте так, из уважения к гению, уступлю вам за четыре, нет, за три рубля!       — Платить или не платить, вот в чем вопрос! Расценки у вас — прямо как за пол-литра водки.       Был человек-палитра, стал человек-пол-литра. Саша, конечно, отдал бы все за портрет Фэлла, но уступать его на драгоценный час другому мужчине в его планы не входило. К счастью, в дело вмешался случай, вернее, другой искатель натуры, только с фотоаппаратом наперевес.       — Уважаемый, вы, как вижу, ограничены во времени? Мне хватит полминуты, и я беру всего рубль за фото.       — Позвольте, мы с вами где-то встречались? — Фэлл думать забыл о художнике и застыл на месте, будто фотограф заколдовал его своим рукопожатием.       — Очень может быть, хотя чаще люди видят мои работы. — И фотограф оскалился во все тридцать два зуба. Художник, бросив напоследок последнее предложение: «Два рубля!», — махнул рукой и пошел искать утешения у своей Брижит.       Фэлл мотнул головой, отмирая:       — Спасибо, но я откажусь.       — Маэстро! — Саша соскочил с бордюра. — А, может, действительно сфотографируетесь?       — Чтобы ты потом носил мою фотографию в кошельке?..       — Почему сразу для меня? — Саше стало неловко, что его так быстро раскусили — все равно что подсолнечную семечку. — Так, себя порадовать?       — Ну, раз сегодня у нас день обмена любезностями, будет тебе фото. — И Фэлл обратился к фотографу. — Наводи свой «Зенит», и мы пойдем — дел невпроворот.       — Обижаете, у меня Canon!       Фотограф уже встал в коленопреклоненную позу, спустив затвор камеры, как вдруг муза (или черт) дернул его сказать:       — Может, вас еще и обоих щелкнуть? Насчет цены не беспокойтесь, я беру не за головы, а за фото.       — О, это мне надо.       «Типун тебе на язык!» — пронеслось у Саши в голове. Внутри все перевернулось, когда Фэлл прильнул сбоку и обнял за талию — выглядело совсем не по-дружески! Так влюбленные парочки ходят. И это на людном бульваре!.. При всех. Лурье скорее б удавился, чем позволил такое.       — Вы, молодой человек, сделайте лицо попроще. Чего перепугались? Призрака увидели? — пошутил фотограф.       — Действительно, где улыбка?       Манеж научил улыбаться так, чтоб галерка видела, но сейчас улыбка дрожала, как кленовый лист на ветру. Дунь — пропадет.       Цокнув языком, фотограф сделал кадр:       — Слушайте, у вас такая разница в росте. Может того — на скамейку? Молодой человек явно смущается.       Фэлл уселся на скамью, а Саша медлил. Конечно, из-за того, что городские голуби не оставили ни одного чистого места, а не потому что Фэлл игриво похлопал по коленям!       — Садись ко мне, брезгливый, — еще и разгладил руками брюки в знак приглашения.       Сидеть на коленях у Фэлла на виду у всего Гоголевского бульвара?! Саша в ужасе мотнул головой. Обошел скамейку, скромно устроив руки на ее спинке.       Каково же было его облегчение, когда Фэлл расплатился с фотографом, а тот передал ему бумажку с адресом, чтоб забрать готовые фото.       — А теперь, ни на что не отвлекаясь — сразу в гостиницу! — Фэлл увлек Сашу за собой. — пока нас еще кто тут не срисовал!       Когда Саша с Фэллом выскочили из метро, над головой не осталось чистого неба. Пурпурные тучи необъятным шатром нависли над Москвой. Дожидаться представления не хотелось. Увы, гром грянул вместо звонка, и водная феерия началась.       Фэлл, свернув, с дороги во двор, нырнул под навес в детской песочнице. Саша — за ним, стараясь не раздавить чужие игрушки. Их владельцы, заливисто визжа, убегали от струй дождя в разверзнутые пасти подъездов. Вскоре и те скрылись за грохочущей водяной завесой. Ручейки превратились в мутные потоки, пожирающие последние островки зелени. Ни дать ни взять Великий потоп, где песочница — Ноев ковчег. Все, что оставалось, — держаться за мачту.       — Поливает знатно, — хмыкнул Фэлл, взъерошив напитавшиеся водой кудри. Укрощенные и прилизанные, они тут же вышли из повиновения и топорщились в разные стороны.       — Жаль, аварийку не вызовешь, — пошутил Саша, подкручивая вымокшие штанины.       — Все одно, пока доедут, само пройдет.       — Это точно.       Дождь все ожесточенней барабанил по крыше навеса, и вот песочница «дала течь».       — Моим туфлям, похоже, конец, — поежился Фэлл. — А у тебя как дела?       — Моим мокасинам немногим лучше. Ничего, дохлюпаю до дома как-нибудь.       — Никуда ты сегодня не пойдешь.       — М-м-м? — Саша удивленно приподнял голову. Фэлл не удосужился ничего объяснить:       — Лучше ответь: ты когда-нибудь целовался под грибами?       Чудит сегодня и чудит! То пробег этот, теперь — грибы…       — Маэстро! Вы за кого меня принимаете?       Фэлл закатил глаза.       — Поливариантность, м-гм. — И постучал по навесу.       — А, вы про это.       Их укрытием оказался типовой навес «мухомор». Неотлучный спутник детства.       — Нет. Не целовался. Я к грибам вообще равнодушен.       — Как много ты упустил. — Фэлл загадочно улыбнулся и притянул к себе.       — Маэстро, уймитесь уже! — Саша воскликнул больше для проформы, не сопротивляясь. Бесполезно. Фэлл приподнял его за талию и поставил на… перевернутое эмалированное ведерко?! Да им же башенки строят — вандал! Саша покачнулся, взмахнув руками, но Фэлл удержал от падения. Пристыдить бы его за такие выходки, но что делать с этими возмутительно синими глазами?       Фэлл качнул головой. Налипшая на лоб прядь уронила крупную каплю. Его теплое дыхание подожгло щеки.       Позади — стена из дождя. Не видно ни зги. Вымерший двор. Из свидетелей — один забияка-ветер, и тот был занят: ломал куст сирени да толкался, облапывая спину. Саша хотел, чтобы это были руки Фэлла. Тот понял без слов. Его руки прогнали забияку и согрели лопатки.       Саша тоже решил понять: желание Фэлла считывалось легко.       Никаких унизительных вставаний на цыпочки. Губы были рядом, напротив, целуй-не хочу. А хотелось страх как!       Вместо первичной оторопи — оживление. Языки скользнули друг по другу — померещился вкус терновки. В отличие от кафе, Саша не оставил стопку. Этот напиток можно пить без конца, не боясь похмельных мук.       Дождь забарабанил сильнее. Саша вторил его напору: на ощупь потянул пояс на пальто Фэлла. Он подался назад, Саша — за ним. Под каблуком что-то треснуло.       — Что, уже унялись? — Пояс выскользнул из петлиц и упал на песок, брякнув пряжкой о расколотую формочку. — А я только в раж начал входить…       — Есть предложение — бежать с этого тонущего корабля, — сказал Фэлл хриплым голосом.       — Целоваться под грибами уже надоело?       — Можно и тут, но продолжить лучше под нормальной крышей. Ну так что?       Саша кивнул.       Они выскочили из-под навеса, утопив ноги по щиколотку. Миг сожаления — может, стоило переждать? — и галопом в сторону большой земли. Увы, суша встретила их сухо. Коменда метко окрестила их слизнями: за ними по пятам стелился мокрый след.       — Слизняки спасаются от всемирного потопа! — с напускной обидой сказал Фэлл.       — Это, кажется, оттуда, где каждой твари по паре? — ввернула коменда.       Саша было призадумался, к чему она упомянула этих тварей, но Фэлл одолевал уже второй пролет лестницы — надо догонять.       Наконец-то! Вот и номер. Все сырое, липнущее, холодное — с тела долой. В шкафу на второй полке дожидались запасные трусы и резинка для волос. Теперь полка явно просила расширения.       — Маэстро, одолжите что-нибудь из своего?       — Бери на свой вкус. — Фэлл чулком стащил с себя мокрую водолазку.       Не надеясь найти свой размер, Саша выбирал по цвету. Голубая футболка…вот она. На полке выше — легкие спортивные шорты. Затянул их донельзя, но все равно болтались.       Дожили: приходится брать одежду у Фэлла. Саша понюхал воротник футболки: его запах. Ни с чем не спутал бы.       — Каково твое водоизмещение, не подскажешь? — Фэлл возник на пороге ванной. Абсолютно голый. Бойко посвистывая оранжевой спринцовкой.       — Маэстро, вы же это не всерьез?..       — Почему?       — Вы себя видели? А меня?       — Намекаешь: мой зад не так упруг и привлекателен, как твой? Я и обидеться могу.       — НЕТ. Я намекаю, что не по статусу вам таким заниматься.       — Что за статус? Ты о чем?       — Так не принято! — Саша требовательно вытянул руку, как делала классуха, забирая пронесенную в класс игрушку.       — Почему? — Фэлл не только не отдал, но еще и над головой поднял. Поди отбери!       Саша чуть было не сослался на Лурье, но вовремя прикусил язык. Хорошо. Пусть Лурье не истина в последней инстанции. Но разве хоть кто-нибудь из тех, других, предлагал подобное? Ни в жизнь. Значит, и Фэллу не следует.       — Не принято и все тут! — Последняя попытка. Увы, в прыжках в высоту Саша никогда не блистал. Не блеснул и сейчас.       — И кто из нас тут больший ретроград? — торжествующе тряся спринцовкой, Фэлл подошел к тумбочке и преспокойно достал тюбик с вазелином. — Так сколько груш?       — Вы вообще меня слушали?!       — Слушал. Сколько?       — По одной. Пока вода не будет чистой, — процедил Саша. — Теперь отстанете?!       — Ненадолго. — прихватив полотенце, Фэлл отправился в ванну. — Сделаешь нам чай? Только на кухне. Мой кипятильник Аида реквизировала. А я пока буду приспосабливаться вливать в себя что-то помимо терновки.       — Мргх-м, избавьте меня от этого! — Смущение преследовало даже за закрытой дверью. Шло по пятам в коридоре. От него было не отбиться ни заварочным чайником, ни банкой.       То, что для себя Саша считал само собой разумеющимся, в исполнении Фэлла было… унизительным? «Нагнуть» маэстро? Сама мысль об этом казалась дикой!       На кухне Саша набухал полный чайник — пусть закипает подольше. Залез в холодильник, поискав подписанные знакомым почерком продукты. Может быть, найдется что-нибудь к чаю?.. Увы, на полках в изобилии лежали только капуста и жухлая морковка. Глаз пал на банку с вареньем: имя «Оля» на крышке отпугивало потенциальных воришек. Но не настоящих. Рука уже потянулась за банкой, как плечо неожиданно сжали. Саша вздрогнул. Оглянулся — незнакомый мужик.       — Юнга, посторонись-ка-а. А. Саша. Это ты? Что коренной у нас забыл — жена чоль выставила?       — Добрый вечер, — буркнул Саша, отходя в сторону. — С чего меня выставлять? Я не картина.       Здоровяк с кривой наколкой русалки на плече и выцветшим именем "Инна" на костяшках выудил из холодильника кастрюлю. Кажется, во втором отделении он работал номер с птицами?       «Черт, вспомнить бы его имя!» — Спас листочек, слетевший на пол с кастрюли — «Сергей».       — Это оно видно, — хмыкнул Сергей. — Так чего тут в понедельник? Опять Гриша пытает?       Гриша? Видно, не у одного Саши было туго с именами.       — Что-то… вроде.       — Бедолага. Что, снова у него все сорвалось?       — Что сорвалось? — уточнил Саша и сел на табуретку.       Сергей взял сковороду и начал выскабливать на нее слипшуюся сопливую массу — макароны по-флотски:       — Он сегодня билеты достал. В театр. Сказал, зазнобу поведет. Потом в кафе хотел. Она у него городская штучка, думал, он сегодня у нее заночует.       — Так и называет — зазноба?.. — Саша стиснул заварочный чайник. Кипятка еще не плеснул, а ладони вспотели. — Да, видно сорвалось. Он меня позвал.       — Угораздило же его на такую дуру запасть… слушай, Сашок, ты вроде с ним общаешься. Ты хоть раз ее видел?       — Ну… Положим, видел.       — И какая она из себя? — Сергей нарисовал в воздухе женский силуэт, делая акцент на груди и бедрах.       М-да, «зазноба» явно все критерии завалила.       — Точно не в вашем вкусе.       — Мымрочка?       — Маэстро устраивает.       Скептическое «хм» — в ответ.       — Поди еще и семейная, раз постоянно футболит?       — Не без этого.       — Так и знал! — воскликнул Сергей. Последний шматок макарон плюхнулся в сковородку, и та отправилась разогреваться на плиту. — То-то он ее ныкает!.. Ладно. Раз он сегодня свободен, я к вам загляну? В картишки сыграем. У меня и бутылочка есть.       — Извините, мы сейчас эксперимент ставим. Очень сложный. Требуется полное погружение.       — Шо за эксперимент-то?       — Эм… — Саша неопределенно махнул рукой. — Что-то из идеомоторики.       — Это что за зверь?       — Это еще «чтением мышц» называют. По языку тела считываешь информацию. Микровибрации там всякие… — На помощь пришел заливисто засвистевший чайник. В соседней сковородке сердито шкворчали макароны. Саша залил заварку и припас кипятка в банку — разбавить, если получится чифир.       В округлом животе Сергея что-то жалобно уркнуло.       — Мое тело базарит без всяких микровибраций, — хохотнул он, подъедая макароны прямо со сковороды. — Успехов в вашей этой… идиотомоторике.       Саша натянуто улыбнулся. Смешно, конечно. Но не ему.       Улизнув от докучливого собеседника, Саша не испытал облегчения. Ведь теперь какой-то жалкий коридор отделял его от неминуемых стыда и позора. Дежавю. Может, еще не поздно сбежать — плевать, что в тапках на босу ногу? Фэлл только «спасибо» скажет!..       Нет, не скажет. Хуже. Сказка про динамящую зазнобу станет былью. И болью. Чем тогда Саша лучше Лурье?..       Рука сама легла на ручку двери. Щелчок — и путь назад закрыт. Когда Саша толкнул дверь, внутри еще теплилась надежда: вот он сейчас зайдет, а цивильно одетый Фэлл сидит в кресле и смотрит телевизор.       Надежда рухнула. Фэлл развалился на кровати, бесстыдно слепя наготой. Зато с газетой — только она и прикрывала.       — Я… не помешаю? — Саша поставил банку с чайником на стол.       — Только поможешь.       — Интересное пишут?       — Ничего такого. Вот, зазывают на единственные в мире курсы профессиональных экстрасенсов. Диплом обещают! Обучение по методу Кандыбы.       — А что? Сходили бы. Диплом в рамочку — и над кроватью повесить.       Фэлл сложил газету вчетверо:       — Я и без диплома вижу, что ты прямо сейчас хочешь деру дать. Прям как есть, в моих тапочках.       Глаз не дернулся. Странно.       — Не даю же.       — Правильно. Сегодня даю я.       Саша не удержался: хохотнул. Расставив по столу чашки, разлил в них заварку. Разбавил кипятком из банки. Вот такая чайная церемония для чайников.       — Маэстро. Вы позволите, я вам кое-что расскажу?       — Ну?       — Трахарь из меня не очень. Надя — и та уже не просит.       — Разве дело не в том, что меня ты хочешь, а ее — нет? — спросил Фэлл и сощурился по-иезуитски.       Впрочем, в чем он не прав?.. Саша никогда не мог понять, почему ему нравятся мужские ноги, а не женские. Кости, мышцы — вроде бы одно и то же, а тело откликалось по-разному. Фэллу хотелось положить ладонь на колено. Обвести его пальцем, погладить по бедру. У Нади оно было мягкое и гладкое — наверняка приятное для многих. У Фэлла твердое с кучерявым пушком — приятное для Саши. От Нади пахло сладостью, но эта сладость душила, как приторные бабушкины духи. Фэлл пах пряностью. Саша хотел приправлять ею всю свою жизнь.       — Со мной что-то не так? — с нетерпением в голосе спросил Фэлл. — Смотришь, как доктор на приеме.       Саша не нашел ничего умнее, чем сказать:       — Пациент скорее жив, чем мертв.       — Какой уход, такой и пациент.       — За вами еще и ухаживать надо?!       — Естественно, молодой человек! — Фэлл перекатился на бок. Прижавшись к стенке, швырнул газетой прямо в Сашу. Тот принял сигнал и занял освободившиеся на кровати место: — Пациент прошел не самые, г-хм, приятные процедуры, чтобы теперь стынуть на койке без ухода?!       — Повторяю, шанс благоприятного исхода мини…       — Гиппократа ради, оперируй уже. — Зазевавшегося Сашу взяли в захват и утянули в долгий поцелуй. Шорты, и без того державшиеся на одном честном слове, спали. Но вечерний холодок не коснулся задницы: теплые пальцы сжали ее. Потом тронули член — тот с перепуга болтался без дела, не зная, твердеть ему или нет. Лурье бы это не смутило — все равно б развернул. Фэлл — церемонился.       — Ничего, у нас все через одно место! — И, смочив слюной палец, принялся дразнить им. Даже с такой никчемной смазкой смог безболезненно проникнуть внутрь — недаром каждую неделю практиковался.       Саша спрятал лицо у Фэлла на груди: умеют же люди раскрепощаться! И когда успел?.. Ведет себя, будто подобные ласки — в порядке вещей. Саше бы прыгать от счастья, купаться в этих ласках, а он топчется на берегу, не зная, куда себя деть. Что с ним не так?.. Кажется, все началось еще с утра — едва сбежал с уборки. В течение дня нарастало, а теперь, в интимной тишине номера — накрыло с головой.       Да. Похождения по театрам, спонтанные посиделки в кафе, мокрые поцелуи на детской площадке — Саша ничего из этого не заслуживал.       Внутри все вопило: «Знай свое место!»       Как говорил Лурье? «Любовь — это лестница, где начинают с нижней ступени. Постепенно поднимаются выше». Только подняться не дали. Потоптались и переступили. Но и потом Саша испытывал похожее чувство, что на нем «потоптались». Бабушка, беззаветно любившая его, и оттого затаскавшая по психиатрам. Отец, видевший в нем только продолжение династии. Надя… Надя хорошая, но рядом с ней Саша тоже чувствовал себя убогим. Потому что, как бы ни хотел, не мог сделать ее счастливой.       Еще в начальной школе ученикам задали сочинение: «В чем мое предназначение?». Нормальные дети написали про «построение коммунизма» и «покорение космоса». А Саша возьми и напиши «делать людей счастливыми». Влепили трояк за поверхностное раскрытие вопроса. Но с годами эта мысль казалась все глубже и глубже. Вместе с этим росло разочарование в себе. Со своим предназначением Саша не справлялся: ни с бабушкой, ни с отцом, ни с Надей. Но сейчас, глядя на льнущего к нему Фэлла, ненароком задумался: «А, может, с ним у меня получится?»       Все признаки счастья налицо. Улыбается, разбрасывается поцелуями, как семечками в голубей — много, не жалея и куда ни попадя — лоб, висок, ухо, щека, подбородок. Попроси — даст еще. И Саша просил, не хуже мусорной птицы. И получал. Еще и еще.       — Как с тобой это делали: визави или… наоборот? — Какие слова-то подобрал, эстет!       — По-разному, — выдавил из себя Саша, сомневаясь, готов ли видеть лицо Фэлла, если будет сам делать это. Малейшая ямочка неудовольствия над его бровью — и он сам себя закопает на месте. Сколько таких ямочек он перевидал на лице Лурье — больше, чем знало колесо циркового фургона.       Но на любимом лице читалось любопытство и даже немного озорства. Великовозрастный озорник игрался, кружа пальцем, то медленнее, то быстрее. И к чему тогда устроил весь этот цирк с переменой ролей?! Передумал?.. Саша перехватил его руку.       Фэлл замер. Убрав руку, откинулся на подушку.       Не передумал.       Саша робко провел ладонью по его плечам, поскреб ногтями серую поросль на груди — любопытно, в молодости, будучи гимнастом, он ее брил?.. Каким он был в свои условные двадцать?..       Воображение легко разгладило носогубные морщины и высветило рельеф мышц. Кудри виделись русыми, а живот крепким, как брусчатка.       Красивый. Девчонки, конечно, заглядывались. Впрочем, они и сейчас…       Как на него не заглядываться?       Наваждение. Цедишь его, как воздух сквозь зубы. Кто бы на Фэлла ни заглядывался, сейчас он лежал под Сашей — обнаженный и ждущий.       Саша сполз по серебристой дорожке к паху. Учуял знакомую пряность — его теперь за волосы не оттащишь! Хотя за волосы ухватили. А когда вобрал член в рот — еще и потянули. Саша посчитал это за одобрение. Как одержимый ждал каждого шумного вздоха, украдкой поглядывая на любимое лицо. На подрагивающие прикрытые веки. На гуляющий, точно пить просит, кадык. На то и дело приоткрывающийся рот… сохранявший молчание?       Странно. Фэлл обычно не скупился на стоны, только звук в телевизоре выкручивай. Но сейчас только покусывал губы. Капризная публика требует обновления программы?       Саша расслабил горло, позволяя рту насадиться глубже, ткнулся носом в лобок. Но и этот трюк не сыскал должного отклика, лишь волосы на затылке сгребли. А это уже вызов!       — Дайте подушку.       Фэлл медленно открыл глаза. Выполнил просьбу. Тонкое, почти плоское недоразумение перекочевало ему под задницу — как он спал на ней вообще?! Саша критично цокнул языком: ну хоть какой-то подъем.       — Ты только аккуратнее, мне еще на манеже отплясывать завтра. — Фэлл кинул тюбик с вазелином себе в ноги, но Саша не обратил на него внимания. Вместо этого снова вернулся к члену. Оставив на головке влажный след, устремился дальше.       Наконец-то можно себя не стеснять. Пройтись жадным языком по нехоженной внутренней стороне бедра, тронуть яйца и пространство ниже. Саша никогда никому не вылизывал их, не было на то ни надобности, ни желания. За ним никто так не ухаживал: схватят трясущимися от похоти (или страха?) руками, спустят штаны и упрут головой в пыльный угол лаборантской. Быстро, небрежно, зачастую больно. И носишь потом этот осадок весь день. А удовольствия перехватываешь крупицы. И так уже привыкаешь к такому убогому существованию, что радуешься даже этим крупицам. Радуешься и свыкаешься с мыслью, что большего не достоин.       Поэтому он отдаст Фэллу столько, сколько сможет. Да, жизнь не балует их частыми встречами, но немногие отпущенные им часы Саша использует без остатка.       И он покусывал, целовал, лизал. Неторопливо, со всей рвущейся наружу нежностью. Ноги, эти бесконечно длинные ноги!.. Сколько он мечтал погладить их, пока Фэлл «утюжил» грелками его собственные? Ягодицы… о них он вообще помыслить не мог, а теперь сжимал и мял, сколько угодно. И позволяли же! Свалившаяся на голову свобода пьянила. Границы дозволенного таяли, и Сашин язык нарушил их. Скользнул по блестящим ягодицам, толкнулся между ними — в стиснутые мышцы. Мышцы не поддались: сократились, не пустили.       Фэлл, до этого глухо пыхтевший в потолок, выдал проникновенное:       — Блядь! — Дернулся, отстраняясь, но Саша удержал, утянув назад.       Вздумал свинтить — хрен ему. И плевать, что красный как рак, комкает покрывало и сверкает перепуганными глазами.       Втянул живот от мокрого поцелуя в бедро. Зажмурился.       Саша лизнул снова, увереннее чем в прошлый раз. Обвел языком плотно сомкнутые розовые края. Но это ничего. Он ждал от Фэлла взаимности годами, упорства ему не занимать.       Фэлл какое-то время не двигался, молчал. Затем осторожно приподнял ногу, но удерживал ее навесу недолго. Ступня рассекла воздух, шлепнулась на Сашину спину. Раздался тихий стон. Затем робкое:       — Сильнее?       Саша внял пожеланию. Следующие не заставили себя ждать.       — Ниже. Нет. Выше. Правее? Господи, да, здесь! — Толчок навстречу рту. Пятка метнулась по позвоночнику — вверх-вниз, как рычажок регулировки. Пальцы сгрудили покрывало.       — Чуть быстрее.       Затем капризное:       — Н-нежнее. Д-да. Потряс… ах.       Слова иссякли. Но Фэлл вернул свое красноречие. Саша слушал эту музыку, и, в отличие от оркестровой, на репетициях, ее повторение ни чуть не утомляло.       На миг, когда Фэлл простонал особенно громко, внутри все содрогнулось.       «Тупица! Забыл, кто таков и где находишься? Услышат!»       Руки зачесались найти пульт от телевизора и привычно щелкнуть кнопкой. Саша подавил этот порыв. За окнами раздавался веселый гвалт, изредка перекрикиваемый отборной женской бранью. В «Арене» страсти кипят денно и нощно. Вряд ли кого-то удивят стоны из номера одинокого мужчины. Успокоившись, Саша уже более не отвлекался.       Когда он отодвинулся, Фэлл шумно вздохнул. Показалось, что разочарованно.       Рот вернулся на член, ни чуть не опавший без внимания. Освободившееся место языка занял палец. Уверенность крепла и теснила робость: начинка-то у всех одинаковая, оттого знакомая.       Выходит, не так уж Саша наврал Сергею? Они с Фэллом и впрямь занимались идеомоторикой: правда, приходилось учиться на ходу, но ученик очень старался преуспеть.       Фэлл поджимает пальцы ног, и ногти задевают спину, стонет — ему приятно, можно продолжать.       Ударяет пяткой — негласное «притормози».       Ерзает задом, самостоятельно насаживаясь на палец — просит добавить еще один?..       Тянет за плечи наверх — к себе на грудь… А это как понимать?       Саша растерянно моргнул, встретившись с Фэллом глазами.       — Сейчас.       — Понял. Давайте на бок.       — На бок?..       — Я так хочу.       Фэлл не стал спорить. Лег, отвернувшись к стене, и вопросительно оглянулся через плечо. Саша пристроился сзади. Колпачок от вазелина отлетел и укатился под кровать — черт с ним, все равно изведет весь тюбик. Выдавил половину на себя, половину — на Фэлла. Не мелочился. Все покрывало, наверняка, изгадят жирными пятнами, зато не будет боли.       Направил рукой член. Дыхание перехватило, как перед срывом с трапеции.       Саша обнял Фэлла поперек груди. Тот прижал его ладонь своей — трогательно до ужаса! Переплел пальцы, откинув голову. Подставил шею для поцелуев?       Это можно. Целовать и во взмокший загривок, и в шею, и в губы, пока процесс медленно, но неотвратимо идет. Тут не сорвешься, как со снаряда — быстро и стремительно.       Фэлл стоически молчит, даже не просит передышку, хотя наверняка про себя матерится. Пот с него льет, как дождь из туч, скользкий, хоть тальком присыпай. Еще и навстречу выгибается, помогает. Не верит, что партнер сам вывезет элемент?..       Саша прикусил кожу на шее, когда яйца уперлись в ягодицы стопором. Обхватывало так туго, что в глазах темнело.       — Подождать? — спросил он, когда немного отпустило.       — Мы ж не на остановке. — Ерничает, значит, все в порядке.       Саша плавно качнулся, примеряясь. Ох.       В голове замелькали обрывки мыслей.       «Надо же, сосок Фэлла розовеет и твердеет, если покатать его между пальцами».       «Если чуть поменять угол, ему приятнее, вон, как задом подмахивает».       «Может, признаться в любви сейчас? Или все испорчу? Еще фыркнет, отмахнется…»       Когда любишь, так и тянет на глупости. И Фэлл, шепча «я тебя тоже», кажется, был даже не против.       Теплое дыхание шевелило прядь у уха. Ровный ритм — вдох-выдох — отсчитывал время. Прекрасные часы. Без точки отсчета и без конечной тоже. Которые не тычут в тебя грозящими стрелками: «чего сидим? опаздываешь».       Саша никуда не опаздывал. Он в нужное время в нужном месте. Лежал в коконе из рук.       Хорошо. Спереди, стоит лишь отодвинуться, поджидал пол, но рука, словно лонжа, надежно предохраняла от падения.       Саша снова сомкнул веки. Зачем он их вообще раскрыл?..       Тук-Тук. Что за звук?.. Еще раз?..       Он неохотно разлепил глаза, и через миг ужас распахнул их окончательно. Господи, мамочки!       Сколько времени?!       А деликатное тук-тук успело превратиться в беспардонное «бух-бух».       Фэлл забормотал во сне, когда Саша осторожно переложил его руку со своей талии на матрас. Спустил ноги на пол. Попробовал нашарить тапочки — тщетно. Босиком, как есть, метнулся к шкафу. Старый халат висел мешком, зато его можно быстро накинуть.       — Аида Иосифовна, тысяча извинений, мы что-то увлеклись, — Саша открыл дверь и тут же прикрыл за спиной, чтобы свет из коридора не разбудил Фэлла.       — Саша, какого черта вы заставляете меня подниматься к вам?! Уже одиннадцать!       — Мне очень стыдно. Потеряли счет времени. Простите. Я уже ухожу!       — Уж надеюсь, — чопорно поджав губы, Аида Иосифовна скользнула по Саше строгим взглядом, на миг задержав его на оголившемся плече. — Даю вам пятнадцать минут.       — Да-да, спасибо.       Саша потуже затянул пояс, ощущая липкость на руках. Вот уж в самом деле слизни! Они ведь даже в душ не пошли. Вытерлись наспех крохотным полотенцем из тумбочки и улеглись рядом, как есть. Нашептали друг-дружке уйму нежных глупостей и… кажется, заснули?       Саша шмыгнул обратно в комнату. В ванне сполоснул руки, наспех умылся — ну какая взбудораженная рожа! — проверил: Фэлл спит?.. Вроде спит.       Теперь главное собрать манатки, одеться и…       — Ты куда?.. — Одна фраза приковала к месту. Не шевельнуться!       — Проснулись?.. — Саша обернулся, натягивая свою влажную футболку.       Потирая лицо, Фэлл приподнялся на локтях.       — Извините, что разбудил. Спите.       — Ты куда? — В голосе ни капли иронии.       — Поздно. Уже коменда приходила. Выдворяет.       — Сейчас спущусь и поулыбаюсь ей. У меня обворожительная улыбка, если ты мне, конечно, не льстил, — Фэлл уже было начал осторожно спускать ноги на пол, но Саша подскочил и надавил ему на плечи.       — Бабушка дома ждет… Вы ей, знаете ли, не говорили, что мы останемся в Королеве с ночевкой! Будет волноваться, не дай боже сахар подскочит. Да и Надя…       — Позвоню Маргарите Андреевне из таксофона за углом. Скажу, что из-за ливня мы не выехали.       — Маэстро… ну вы же понимаете, что так нельзя?       Фэлл замер. Его растерянный взгляд пронзил Сашу так, что он готов был себя четвертовать.       — Поливариантность, да? — Фэлл накрылся одеялом и лег обратно, отвернувшись к стене.       — Что?..       — Что бы я ни сказал, ты все равно уйдешь. Смысл унижаться? Дверь закрой с той стороны.       Саша закусил губу. Подобрал мокасины у батареи. Попробовал надеть, но обнаружил запиханные в них газеты. Когда он?..       — Спокойной ночи, — сглатывая комок в горле, тихо сказал Саша.       Ему не ответили.       Спускаясь по гостиничной лестнице, Саша молча считал ступеньки, пока не оказался на самой нижней. Его грызла… нет. Глодала совесть. Его предназначение. Как бы ни старался, опять провалился: не осчастливил Фэлла. Не остался рядом.       Однажды он это сделает. Останется насовсем. И к тому времени желательно понять, как быть с бабушкой, цирком и Надей.

92

      — Что грустишь, Гришань? Ссыкотно?       — Вообще-то это мое обычное выражение лица.       Гирша прикрыл воротником алое пятно на шее и мотнул головой, отгоняя непрошеные мысли. В последний раз осмотрел себя в зеркало. Все ли на месте? Не видно ли холодную колоду под брюками? Нет, вроде все в порядке. Лицо — невозмутимое, глаза равнодушные. Самое то для покера.       — Проговорим еще раз? — уточнил Гирша. — Имен друг друга не называем. Ты — старпом. Я — маэстро. Придерживаемся плана, как договаривались. Ты пьешь, я играю, ты выигрываешь. Барыш — на троих. Гладко пройдет — Оскар еще игру подкинет.       Сергей молчал. Хотя обычно не заткнешь. В отражении Гирша заметил, как тот подошел к столу и взял оставленную фотографию. На ней кудлатый олух влюбленно улыбался, пока ветер трепал его пальто.       — «Моему солнечному зайчику — от маэстро, сентябрь девяностого года». — Сергей прочитал надпись с напускной важностью. — Серьезно? Отсюда твое «маэстро»? Зазноба называет?       — Вроде того, — отмахнулся Гирша. Забрав фотографию, убрал в тумбочку к остальным, которые Саше отдавать не собирался.       — Может, и мне выдашь экземплярчик? Подпишешь: «Русалке моего сердца»? А? Я приму!       — По-моему, ты уже принял, — Гирша взял подмышку пальто и вытолкнул гогочущего Сергея из номера. — Ты все понял? Еще раз повторить? Для особо одаренных?       — Грих, а ты в театр-то как сгонял? — Придерживая колыхающийся от смеха живот, спросил Сергей. — Не делишься, партизан.       — Нормально.       — Что, неужели на этот раз не продинамили?       — Нет. Сосредоточься уже.       — Так точно, маэстро, — елейно произнес Сергей. — Господи, надо же… я думал, так только в комедиях бывает.       — Ты о чем?       — Да так, ничего. — Сергей застегнул еле сходящееся пальто и прибавил уже серьезным тоном. — Ты уж выиграй. Деньги очень нужны.       — Выиграю, — сказал Гирша, скорее себе. Сергей был прав: деньги очень нужны. И не только ему одному.