Маг и я

93

      — Петруша, подкинь угольку, самовар стынет! — Тамара Аркадьевна напрасно пыталась перекричать гогочущих мужиков.       — Туся, да садись уже, нам и без того тепло! — елейным голосом ответил Лапа.       — Это меня и беспокоит! Час дня, а уже шары заливают! И на что мне садиться прикажете?       — Стул! — завопил Лапа. — Стул забыли!       Егор Капитонович из загранотдела бросил недоеденный огурчик и, подобрав телеса, пригласил хозяйку на свое место.       — Вот и трон по тебе, царица Тамара! — Лапа сегодня был в ударе. Ладно, именинникам все можно.       Тамара Аркадьевна нехотя опустилась на предоставленный ей стул. До вечера еще было далеко, а именинник, несмотря на колючий взгляд супруги, откупорил уже вторую бутылку коньяка. Бутылка ушла в народ. Народ: всякие жившие по соседству народные артисты, начальники Главка и прихваченные ими домашние — приперся в таком количестве, что, казалось, в маленькой застекленной веранде трещали стены.       Положа руку на сердце, Надя предпочла бы этому бенефису теплую кровать. Суббота — единственный «отсыпной» на неделе. Завтра — шабашка на загородной даче. Случай особо тяжелый — свадьба. Но «партия сказала: надо! Комсомол ответил: есть!» Правда, зачем Папье позвал еще и Настю с Сашей — загадка. Оба всю дорогу до Кратово кисли с тоски и сейчас занимались тем же. Папье сидел между ними сычом и лишь изредка у-ухал, что задору их части стола не прибавляло. Если б хоть пил — но нет! Ни капли в рот!        Надя же не пила больше из солидарности. Да и не было надобности: стол Лапшиных радовал разносолами. Тут тебе и отварной язык с хреном, и пирожки с мясом, и салаты на любой вкус.       — Эх, огурчики у вас, Тамара Аркадьевна — первый сорт! — жуя половину слов, пел дифирамбы Иван Абрамович, снабженец.       — Вы еще наших маринованных грибочков не пробовали! — затряс пальцем Лапа.       — Кстати, нынче год грибной вышел, — вставил Егор Капитонович.       — К войне… — уныло расплывшись физиономией по ладони, протянула Клавдия Ивановна.       — Типун тебе на язык, Клава! — сплюнула в сторонку Тамара Аркадьевна. — Только с Афгана сын вернулся, а тут такое…       — Давайте доверимся профессионалу! — Лапа жестом призвал женщин умолкнуть, хотя шумел больше всех. — У нас тут сидит патентованный медиум, он пусть и рассудит. Александр Палыч, что вам говорит шестое чувство? Следующий год будет мирным?       Все вытаращились на Сашу. Егор Капитоныч даже жевать перестал — неужто уверовал?       — Медиум… ого! — замялся Саша, затеребив заусенец на пальце. — Вас кто-то ввел в заблуждение. Мое шестое чувство дальше карт не простирается.       — Эх, карт-то мы не держим! — похлопал Лапа себя по ляжкам. — Что ж вы так, молодой человек? Чувство, хоть оно шестое, хоть пятое, хоть десятое, развивать нужно. Как слух!        — Кто бы говорил, тебе медведь на ухо наступил! — Тамара Аркадьевна подмигнула.       — Может, и наступил, зато теперь филатовские медведи под мою дудку танцуют! — хохотнул Лапа. — А нам, если что, Танюсик поаккомпанирует, даром что ли Гнесинку оканчивала? Танюсик! Будь любезна, порадуй нам слух. Что-нибудь из «Могучей кучки».       «Танюсик» — тридцатилетняя пай-девочка в растянутой толстовке и в хрупких очочках, молча кивнула, скрипнула стулом и направилась к пианино. Востребовано оно было — но точно не как инструмент. На его крышке громоздились книги, газеты и даже переспевшие яблоки. Пришлось разгребать.       А вот играла Танюсик недурственно. Хорошо бы знать что.       Саша только подуспокоился и позарился на хозяйский манник, как смешливые глазенки Лапы снова остановились на нем:       — И как вы все успеваете, молодой человек! И в цирке оба отделения работать, и на выездах пасьянсы раскладывать… Что за джинн вам помогает?       — Я! — Пока Сашин рот был занят манником, Надя пришла на выручку. — Я и его джинн, и ведьма, если надо.       — Вы прямо как моя первая ж-ж… — Лапа боязливо оглянулся на бдящую Тамару Аркадьевну. — Преподавательница актерского мастерства! Очень требовательная была! Всем бы таких ведьм!       — И очень исполнительная секретарша, между прочим, — проронил впервые за обед Папье, на что Настя закатила глаза аж до затылка.       — Да, Францевич, про твой семейный подряд все говорят! Что дома, что на работе — одни и те же лица, — ухмыльнулся Капитоныч, теребя бородку. Папье смерил его долгим не мигающим взглядом, отчего тот весь скукожился и вжался в стул.       — Ничего плохого не вижу. — Лапа разрядил обстановку. — Вот у меня — разброд и шатание. Сын — в спорт подался, дочь — в музыку, конец династии! А у Францевича все в одной пятерне сидят. И сын, и сноха, и брат. Кстати, Паш, я с Лео на днях пересекался, покумекали с ним о том о сем…       — О чем? — Папье насторожился.       — Потом, потом! — оборвав мысль, Лапа выбрался из-за стола: в дверях появился пузатый, поддатого вида мужичок с простодушной улыбкой. На руках он баюкал поросенка. Правда, поросенок уже спал вечным сном.       — Петруш! Долгих тебе! От чистого сердца! Чем богаты. Прими, а?..       На этом красноречие гостя иссякло, и тот без лишних церемоний плюхнул тушку (спасибо, хоть помытую!) прямо на стол.       — Славка, ну куда! — всплеснула руками Тамара Аркадьевна. Поросенок угодил безжизненным пятачком аккурат в сметану. Лапа поспешно убрал нежданный подарок.       — И на кой мне такое счастье? — принялась сокрушаться Тамара Аркадьевна, когда мужичок поздравил именинника и, отказавшись от настойчивого приглашения сесть за стол, ушел. — Тут на полдня работы. Как его свежевать? Ой, его же еще смолить надо! Одна я ничего делать не буду!       Лапа отвел жену в сторону, но Надя все прекрасно слышала:       — Это предоставь мне.       — А гости? Кто развлекать будет? Таня с «Умирающим лебедем»?       — Не беспокойся, любимая! — Лапа обнял жену и поцеловал в покатое плечо. — Щас все организуем!       И, обернувшись к столу, уже во весь голос объявил:       — Гости дорогие! Предлагаю устроить социалистическое соревнование! Перевыполнившим норму грибозаготовок — поросенок в подарок!       «Соревнование»? «Грибы»?.. Надя навострила уши: это ей по душе! Этот приз она никому не уступит! Но не тут-то было: соперники уже расхватали корзины и стартовали, а Саша напяливать ботинки что-то не спешил.       — Не поняла, чего сидим, кого ждем?       Саша даже для вида не шевелился. Сидел понурый, будто у него живот пучит. Делал вид, что книжонку с пианино читает.       — Чего расселся? — спросила Надя куда менее любезно. — Шуруй давай. Фиг еще когда выберемся, и так последний слой идет. Грибы сами себя не соберут.       — Тебе надо — ты и собирай, — огрызнулся — и дальше в книгу.       — Не поняла?       — Ты вообще многого не понимаешь. — А в глаза глядеть не рискует, скот! — Например, что не надо трепаться на каждом углу.       — О чем это я треплюсь, интересно?       — О наших халтурах, например!       — В смысле? Ау, я ващет в Главке работаю, там инфа как грипп разлетается. Да если и так, чего тут криминального? Сейчас все крутятся, как могут. Я, может, тебе доп рекламу делаю! Да ты сам просил еще что-нибудь найти!       Саша захлопнул рот. Насупив брови в гармошку, собрал складку на лбу. Наконец процедил:       — Джинн мне тоже… Если джинн, вот мое желание — оставь меня в покое.       — Но грибы?.. — Надя на миг стушевалась. — Я вообще-то люблю за грибами ходить!       — Я по мухоморам любитель. А их есть нельзя. — Саша снова уткнулся в книгу. Его губы нервно дрогнули. Веко — туда же.       — Значит, так мы заговорили? Тогда…       А что тогда? Отлучить от тела — он только обрадуется. Выгнать спать на диван — не вариант, бабка мозг выест. Забить на готовку — а кто ей будет заниматься?! У нормальной замужней женщины всегда должен быть козырь в рукаве. Но сегодня у Нади такого не нашлось. Жалкое зрелище!       — Так ты идешь? — спросила она уже из бессилия.       — Нет! — Вот бы в ЗАГСе так ответил, мудила!.. Дать бы ему крепкого пендаля, жаль, сидит. Ну и пусть сидит. Не больно-то и хотелось!..       Надя подхватила последнюю оставшуюся корзину.       И что? Одной в лесу куковать?..       Нашарив трясущимися руками сигарету, вышла на крыльцо, а там — Папье. Облокотившись о перила, созерцал облетающий сад. А Настя где?.. Надя проследила за взглядом Папье. Понятно. С зачуханной дочуркой Лапы и его красавцем-сынком сидит на качельках, лясы точит.       Надя нашарила зажигалку в кармане. Щелк. Колесико прокрутилось вхолостую. Щелк! Порыв ветра задул огонек и растрепал у Папье зачёсанные волосы. Лишившись маскировки, пятачок лысины выглянул на затылке.       — Ты б не курила. Еще детей рожать.       Надя хмуро щелкнула колесиком в третий раз — не судьба. Сигарета вернулась в пачку. Папье улыбнулся: поди решил, что к нему — мужчине! — прислушались. Пусть думает — не жалко. Зато глазами заблестел.       — Решила побороться за поросенка? — Кивнул на корзинку у Нади в руке.       — Вы мясо в гастрономе видели? Я не видела. Конечно, поборюсь!       — Тогда вам с Сашей стоит поторопиться. Желающих много.       — Уф, — Надя кинулась к калитке. — Лес где? Направо, налево?       — Нале… подожди. А Саша-то где?       Надя не ответила. Скрипнув калиткой, поскакала по дороге — к победе. Никто ей для этого не нужен! Сама справится — не впервой.       За спиной проносились дачи «заслуженных» и «народных» с барскими балясинами и ажурными окнами в рост высотой, покосившиеся избенки старожилов, а где-то уже совсем развалюхи с вынесенными дверьми и сквозящей пустотой внутри. Лязгали цепи, собаки лаяли, втиснув ощеренные морды в щели калиток. Надя только крепче сжимала корзинку и упрямо чесала вперед. Папье нагнал ее на перекрестке.       — Ты что?! Одна — и в лес рванула?! — Надо же как раскраснелся. Бежал.       — Кажется, уже с вами? — Надя наобум пошла дальше — прямо.       Папье положил руку ей на плечо и повернул влево:       — Предупреждаю: я в грибах не разбираюсь.       — Будете мне показывать. А я дам добро… Или не дам.       — Решила поиграть в начальника? — Папье шумно вздохнул. — Черт, а я Насте не сказал, что надолго уйду…       — Вернетесь?       — Ты же не будешь меня ждать, не так ли?.. Ладно, поймет, наверное, что ты меня насильно уволокла.       — Ну-ну.       Надя любила осенний лес. В детстве, когда отец еще не ушел, а мать не спилась, они с августа по октябрь все вместе ходили за грибами. Отец научил ее отличать губчатые грибы от пластинчатых: первые — они, как губка, с маленькими дырочками внизу упругой шляпки. Вторые — с множеством лучиков, потрогаешь раз — ни с чем не спутаешь. Губчатые — то белые, подберезовики, маслята. Пластинчатые — лисички, путики, сыроежки.       Надю несло. Вглубь — соснового бора, и вширь — в преподавании грибной азбуки. Папье слушал или искусно делал вид. Ноги пружинили на зеленом настиле мха, прямо как на каучуковом манеже. Сосны, словно огромные перши, упирались макушками в небо. Солнце гигантским прожектором бродило по лесу: то подсвечивало налысо ободранные кустики черники, то выхватывало из тени никем не тронутый вороний глаз.       — Не советую, — предупредила Надя, когда Папье с любопытством замер у ядовитых ягод. — Первый раз в лесу, что ли?       — Почему? Бывал. Правда, редко и точно не за грибами. Мама у меня, знаешь ли, не любитель. А почему мы идем в гору? Разве грибы не ищут где ниже и влажнее?       — Грибы не дружат с логикой. Увидите. Идемте за мной.       Чуйка не подвела. На самом взгорке, где мягкий мох встречался с грубой подстилкой из сосновых веток и хвои, точно оранжевое дражже, просыпались маслята. Маленькие, едва проклюнувшиеся из-под земли. Зато срежешь — чистющие!       — Что, мы эту мелочь будем брать? — Папье подпер задом сосну. — Я на рынке такие даже не покупаю!       — Вы там в городе все с ума посходили?! — Надя, не разгибаясь, вовсю орудовала ножом, ссыпая грибки гроздьями. — Это же иванчики! Их и в маринад можно, и в жарехе идут на ура. На вкус не хуже белых.       — И все же хотелось бы белых… — Папье смотрел на иванчики, как на просрочку в магазине.       Надя с неохотой оторвалась от грибной грядки. Уперла руки в бока:       — Слушайте, лучше синица в руках, чем журавль… это самое. Пока остальные за белыми гоняются, мы полную корзину иванчиков наберем. Да и что Лапшин говорил? Выполнить план по количеству грибов! Про качество — ни слова.       — То же самое некоторые главковцы твердят. Только не про грибы, а про номера, — сказал Папье. Чуть помедлив, добавил: — Ладно, раз ты так в них уверена… — И опустился на корточки.       Дно корзины скрылось под грибами. Покончив с первым «месторождением», отправились к следующему. Надя уже не оглядывалась — поспевает ли за ней Папье. Она «летящей походкой» спускалась с очередного пригорка. Голову кружил детский азарт: урвать как можно больше и обыграть всех!.. Кажется, азарт ее был заразителен.       — О! Я нашел! — крикнул Папье с соседнего пригорка. Склонившись, он заработал ножом над очередным месторождением.       — Это вы к моей методе прислушались! — Надя поспешила на помощь.       Иванчики сыпались в корзину золотым потоком. Редкие экземпляры приходилось оставлять — слизняки тоже не дураки попировать.       — Зато точно съедобные. — Не унывал Папье. Он уже не стоял истуканом. Раззадорился. Даже собранными грибами меряться начал.       — Ну смотрите, вы впопыхах ложную лисичку срезали, — Надя выбросила несколько грибов из корзины. — Куда торопитесь? Вам все равно за мной не угнаться.       — Это мы еще посмотрим! — Папье растер затекшую поясницу и рванул дальше.       — Иди сюда! — Уже он подгонял ее. — Тут противопожарная межа, я подумал, вдруг тут так же, как на вспаханном поле. Вот, полюбуйся!       Надя с гордостью смотрела на успехи своего «ученика». Некоторое время они просто шли по меже, как по тропе, собирая росшие по краям иванчики. Попадались к ним в руки и желто-бурые маслята: поначалу Папье чурался их из-за синеющего среза на ножке, но, узнав, что те съедобны, положил в корзину. Которая, кстати, уже оттягивала руку, потому Папье взялся тащить ее сам.       — Н-да, а я думал, зайдем на пять минут, ничего не найдем и повернем, — сказал он, стянув импортную замшевую куртку и обвязав ею талию. От его вязанного свитера шел пар.       — Что, уже запыхались? — хотя Надя поступила с курткой так же. — Жалеете, что увязались за мной?       — Нет. Хотя знаешь, такая беготня может войти в привычку. Пострашнее курения будет.       — Ха! Я ни разу не захотела курить. Сколько мы тут часов слоняемся? Хотя в день штук пять улетает. А в дни шабашек — вообще полпачки.       — Что, настолько нервная работенка?       — Настолько. С такими-то заказчиками…       — А какие бывают заказчики?       — Разные попадаются. — Надя вздохнула. — Бывают всезнайки, один такой подходит и говорит: мне не нравится этот ваш фокус с веревками, давайте фокус с левитацией. Я чуть сама не улетела с такого. Откуда я ему за час до выступления аппарат достану? Ляпнула, что для левитации не подходят габариты зала, а для острастки вызвала заказчика добровольцем. И знаете, когда Саша кромсал ножницами вместо веревки его галстук, фокус не казался ему скучным! Галстук-то миланский! Воя было!.. Но это — ладно! Тот хоть все заплатил. А ведь было, что чуть на ломача не нарвалась!       — Ломач? — Папье оторвался от срезания иванчиков.       — Был какой-то мутный ресторанчик — пивняк где-то на отшибе. В общем, отработали все на ура, все довольны, подходим к управляющему. Тот отсчитывает нам наши кровные, пересчитываю — опа, пяти рублей не хватает. Тот такой — «тысяча извинений, сейчас исправим! Берет у меня купюры назад, из личного кошелька добавляет пятерку и снова мне сует. И подгоняет нас, по часикам стучит — говорит, че считать, не на рынке, сейчас уже мюзик бэнд выступать будет, освободите. Саша, дурачок, — уже руку пожал и на выход, а я — ни шагу. Напрягла меня фразочка про рынок. И правильно. Недосчиталась уже тридцати рублей! Этот хапуга, пока пятерку докладывал, прикарманил снизу купюры пожирнее! Хорош фокус, правда? Я ту рыгаловку навечно в черный список внесла.       — Ну даешь! Молодец. — Папье шваркнул ножичком по сосне. Посыпалась кора: — Жизнь она такая — любит кусачих. В главке так же. Аристархович в следующем году на пенсию выходит, слышала, наверно. Стало быть, место замдира будет вакантно. Так уже такая грызня подковерная ведется! Еще кресло не успело остыть, называется. Абрамыч директоров цирков подмасливает, мол, за поддержку выбьет новое оборудование. Капитоныч, наш штатный лизоблюд, самый гнусный компромат на всех роет!       — Что, и на вас нарыл чего? — Надя на миг оторвалась от грибов и глянула на Папье. Тот неопределенно пожал плечами.       — Ну а вы?.. — осмелела она. — Не хотите? В креслице?       — Настя говорит — надо. Мама с Ваней туда же.       — А вы что?!       — Зарплата больше чуть, а ответственность — в разы. В цирке кризис — заму его и разгребать. Менять всю систему тарификации, оптимизировать расходы на постановочную часть и черт знает что еще… Кто это все будет делать? Капитоныч с его очковтирательством? Или Абрамыч, наобещав всем с три короба? — Папье выбирал обтекаемые формулировки, ковыряя лезвием сосну. — Хотя, может, оно и к лучшему. Наш главный — старой закалки. А у меня — развод. «Личная неустроенность». «Не умеешь, Францевич, коллектив сохранить — даже семейный» — так и сказал. На Насте жениться, что ли?       — Не виляйте. Вы хотите повышение?       — Не знаю. — Папье ответил со спокойствием удава, но ни с того ни с сего метнул ножичек в ближайшую сосну. Рисануться не получилось: ножичек прилетел рукояткой и позорно отскочил. Глухо чертыхнувшись, Папье убрал нож в корзину. — Пойдем лучше грибы искать… Кстати, где мы?       Они так увлеклись погоней за грибами, что напрочь потеряли из виду грунтовку, которой держались раньше.       — Ладно, если мы заблудились, то рано или поздно выйдем к Егорьевскому шоссе.       — Обнадеживает, но лучше б вспомнили пионерские годы и нашли мне север.       — Когда это было!       Они пробовали найти север, честно! Но попытка найти по тени провалилась: полдень давно прошел. Мох тоже не помог — на соснах его не было, а на других деревьях он рос где попало.       Ладно, выберутся. Надя оставалась спокойной. Во-первых, она в компании Папье, а с таким шкафом темноты бояться нечего. Во-вторых — успеет наполнить корзину до краев. Подъеденные слизнями грибы она уже не брала — могла себе позволить. Как и поднять, наконец, голову и осмотреться вокруг. В глазах рябило от обилия желтого, оранжевого, красного. Будто природа за лето извела запасы зеленого и решила выдавить на осеннюю палитру все, что у нее осталось.       А вот звуками лес не баловал. Разве только изредка просвистит над головой синица или гаркнет ворон.       — Хи-хи-хи-хи! — А вот это уже что-то новенькое.       — Это кто еще? — заозирался Папье.       — Дятел. Они так кричат.       — Как будто смеется.       — Еще б ему не смеяться: два здоровых лба заблудились в трех соснах!       — Лично я всем доволен! — Папье присел рядом с очередной семейкой желто-бурых маслят. — Отдохнул лучше, чем за месяц в санатории. Никто не звонит, никто не докучает…       — А как же я?       — С тобой занятно. Вон, даже меня сегодня чему-то научила.       — Ваши слова да Саше в уши. — Грусть, как водится, застала врасплох.       — Что, гуляет? — помрачнел лицом Папье.       — Нет, не думаю. — Хотя в душе шевельнулось подозрение, Надя подавила его — ей только мнимых проблем не хватало. — Просто мы с ним будто в разных мирах существуем. Я пытаюсь его вовлекать, по дому прибраться, по грибы вот сходить — а он мыслями в другом месте. А то и вовсе к Мон… Фельдману на день укатит. Понимаю, у них аттракцион, это все здорово — но он ничего мне не рассказывает, каждое слово клещами вытаскиваю. Может, это со мной что-то не так?..       — Прости, Надь, в семейных делах я тебе не советчик. — И, поморщившись, добавил. — И уж не пример для подражания — так точно. Вот поговорить с ним — это я могу. Не сказать, что у нас с ним какое-то доверие, но отмахнуться от меня ему будет непросто.       — Так, мне уже не нравится эта идея. — Надя назидательно потрясла пальцем. — Чтоб Саша первым на меня подумал? Никаких задушевных бесед отца с сыном, понятно?       Папье, насколько сумел, изобразил капитуляцию. Ох, не понравился Наде его насмешливый взгляд! Но Папье нес тяжеленную корзину грибов, так что изводить его она не стала.       Впереди забрезжило закатное солнце. Покорив очередной взгорок, они вышли на просторную опушку. Посреди привычного мха белели похожие на люффовую мочалку островки лишайника. По всем грибным приметам на такой делянке должна была ждать тьма белых. Но ни то что белых, даже иванчиков не оказалось. Только березки, точно здоровенные канделябры, пылали огоньками листочков.       Надя с досадой обошла опушку — пусто. Она уже хотела махнуть рукой, но завернула за березки. За ними, в румяных листочках, висела никем не ободранная черника.       — Вау! — Надя, присев над еще не осыпавшимся кустиком, собрала крупные черные ягоды. Те переливались в ладони, словно пригоршня звездчатых диопсидов.       — Ты тут надолго? — Папье боязливо поглядывал на обилие черники. И правильно делал.       — Вы ложитесь прямо на мох, — Надя не отрывалась от занятия. — Только не угодите на кустик — иначе вашей замшевой курточке хана.       Папье после долгой притирки прилег на бок, подперев щеку рукой.       — Хороший матрас бы получился, — ухмыльнулся.       — Ага, гостиница пять звезд, с завтраком в постель. — Надя протянула ему полную ладонь тщательно вычищенной от листочков черники, — Открывайте рот — ну же! Витамины!       Папье раскрыл рот, как желторотый птенец. Умяв первую партию черники, раскрыл снова — клянча новую.       — Я угостила, дайте самой поесть! — хотя Надя прекрасно знала, что не откажет — как такому птенцу отказать?..       Вскоре и она растянулась подле Папье. Ноги гудели от сидения на корточках, а мох оказался хорошей лежанкой. Окружавшие со всех сторон сосны охраняли от ветра, прощальное солнце пригревало даже сквозь свитер. Бабье лето, наверное, придумали для таких, как она. За работой прогулявших настоящее. Интересно, можно наверстать лето за день?.. Во всяком случае почему бы не постараться? Зачерпывать пригоршнями, как эту перезревшую чернику. Вон, Папье уже весь перемазался.       — У вас тут это… — Надя не удержалась и постучала по своим губам.       — Ты напомадилась тоже неплохо.       — Сильно?! — Она смущенно потерла рот тыльной стороной ладони.       — Да ладно, тебе даже идет. Экстравагантный оттенок.       — Что-то мы тут с вами залегли так залегли…       — Настя уже все равно мне плешь проест, смысл торопиться? — Папье улегся навзничь. Сейчас, когда орлиные брови не нависали, его взгляд казался ясным и даже немного мечтательным. Так вот, где лето спрятало последние капли зелёного.       — Ой да. Придумаем легенду, что я подвернула ногу, и вы тащили меня на горбу всю дорогу. Могу даже похромать!       — Пока что хромает твоя легенда. — Вполголоса рассмеялся Папье. Его смех отразился в теле приятным гулом: в груди, в горле, в ушах. Пусть еще смеется.       — Так помогайте, придумывать легенды — ваш профиль!       Надя прикусила язык. Она искренне имела в виду работу Папье в репертуарном отделе, но со стороны это могло показаться намеком на его похождения. Но тот и бровью не повел:       — Слушай, мне лень придумывать, давай просто отдохнем?       Надя кивнула и уставилась в безоблачное, отцветающее в преддверии холодов небо.       Вдруг в тишину леса вторгся машинный рев, и пассажирский борт рассек небесное окошко надвое инверсионным следом.       — Ба, как же я забыл! — приподнялся на локтях Папье. — Тут же Жуковский неподалеку. В той же стороне, что и Кратово. А этот товарищ заходит на посадку. Стало быть, нам с ним по пути.       Надя была не прочь остаться на секретной опушке подольше, но уже и вправду смеркалось. Не размениваясь на всякую мелочевку, они трусцой спустились с пригорка и спустя некоторое время отыскали потерянную грунтовку.       — Жаль, конечно, ни одного белого не нашли! — Папье уже пугал Надю — ему что, мало набитой доверху корзины?       — Верьте мне, белые — самые нелогичные из всех грибов! Искать специально — смысла нет. Тут как повезет!       Каково же было удивление, когда Папье нашел белый прямо на обочине! Рос, как ни в чем ни бывало, кокетливо выставив пухлую ножку в белой сеточке из-под пышной бордовой юбки.       — Кто срезать будет? — спросила Надя с придыханием. Белый был настолько неотразим, что на какой-то миг ей стало жалко трогать эту красоту.       — Уступлю эту почетную миссию тебе! — улыбнулся Папье.       Трясущимися от восторга руками Надя подрезала крепыша под самый корень и, смахнув хвоинки, отправила в корзину. Ей бы хватило одного белого за глаза, но через каких-то двадцать метров они наткнулись на настоящих трех богатырей! Все как на подбор, с округлой, как долька яблока, шляпкой и мясистой ножкой. И хоть бы черви поели — так нет! Чистейшие!       Тут уже Папье потянулся за ножом.       — Парадокс какой-то! — поражался он, вертя в руках белый и так и сяк, будто драгоценный камень. — До нас на этой дороге побывала куча народа, и никто не заметил!       — Просто они наверняка шли вдоль дороги, залезли в бурьян и траву, — не без самодовольства сказала Надя. — А то, что ищешь — оно обычно на самом виду.       Папье, несмотря на спешку, все-таки проверил бурьян, вдохновленный первоначальным успехом. Вылазка провалилась: Папье вернулся на верную дорожку. К выходу из леса они нашли достаточно белых, чтобы закрыть ими верх корзины — теперь можно было блефовать, что набрали только их!       — Дивлюсь тебе, Надя! — Папье притопнул ногой на отиравшихся при дороге бродячих дворняг. Поджав хвосты, те подались врассыпную. — Пока полную корзину не набрали, из леса — ни ногой. Хваткая ты, надо признать!       — Это комплимент или я ослышалась?       — Почему сразу комплимент? — усмехнулся Папье. — Комплименты говорят, чтоб угодить, а я говорю про то, что вижу. Вижу, как ты вертишься: сначала в цирке, потом меня в Главке терпишь, еще шабашки до кучи берешь.       — К чему это вы ведете? — насторожилась Надя.       — Так вот… Между нами: к чему такая стахановщина?       — Ну, я в передовики производства не мечу, если вы об этом. Я девка приземленная, и мечты мои такие же. Шубу хочу, Павел Францевич. Вот и откладываю — по копейке.       — Шубу? — Папье гулко замычал — как обыкновенно делал, когда сильно озадачен. — Лисица, куница?       — Норка! — выпалила Надя полушепотом, будто раскрывала гостайну.       — Высоко метишь. Считай, на жигули копишь.       — На жигули неинтересно.       — И много ли еще осталось?       — Эту зиму, так и быть, свою дубленку доношу. Но я упрямая!..       — Слушай, я попробую тебе квартальную премию выбить. Чуда не обещаю, но…       — Павел Францевич, не усердствуйте, ладно? Только Капитоныча осчастливите компроматом.       — Надежда!       — …и потом, на должности секретарши замдиректора и зарплата будет выше, — закончила мысль Надя.       — А я уж испугался: подменили тебя! — Папье снова рассмеялся.       Они плелись по улице Свободы, а над их головами уже зажигались редкие фонарные огни. Дача Лапшиных так вообще напоминала светящийся аквариум с экзотическими рыбками. Рыбки метались между стенками и о чем-то горячо спорили. Наверное, о том, что сделают с двумя ошалелыми грибниками, когда те вернутся.       Расставаться с улицей Свободы, как и со свободой в принципе, не хотелось, но Папье толкнул калитку, и Надя пошла за ним.       — Что бы с нами ни произошло, я не жалею! — положив руку на Надино плечо, сказал Папье. Вдруг вздрогнул: — Мама дорогая!       — Чего это вы? — беспокойство передалось и Наде.       — Я только сейчас понял — а как ты всю эту прорву чистить будешь? Нам с Настей столько не надо, да и пропадут они у нее. Слушай, давай я тебе… помогу, что ли?       — Мы же заполночь дома будем. До петухов над ведром готовы сидеть?       — Отчего ж не посидеть с хорошим человеком? — Папье потрепал Надю по плечу. — Попрошу маму разложить раскладушку, заночую в гостиной.       — Ну смотрите, не жалуйтесь мне завтра, что клюете носом! — И, притянув Папье за рукав, чтоб тот немного приспустился со своих высот, Надя шепнула без всякой иронии: — Спасибо!       И чмокнула в небритую щеку.       — Ты ополоумел? Ты время видел? Вези меня домой сейчас же! — Настя «тепло» встретила блудного любовника. — Чтоб я еще с тобой поехала в такую Тмутаракань… Грибы? На черта они мне? Чистить? Давай я их сразу в ведро выкину — так быстрее будет!       — Хорошо. Только не злись. — Папье вытянул руки, чтоб обнять разъяренную Настю за талию, но только схлопотал по ним. — Если грибы тебе не сдались — отдам корзину Наде с Сашей. Посидим ночь, думаю, все почистим…       — Ты не будешь ночевать дома?! Можешь тогда вообще не возвращаться!..       Далее последовала омерзительная сцена. Папье кое-как сгреб истеричку в объятия. Поцеловал ее куда-то в волосы, пока она, вереща, выворачивалась. Когда вырвалась, полоснув ногтями ему по щеке — как пушинку закинул на плечо. Потащил куда-то вглубь сада — по заросшей тропинке через огород, мимо теплиц — и за баню. Вскоре крики: «Паша, сволочь!» — стихли.       Понятно. Чтобы Папье оставался на маминой квартире чистить грибы — и речи быть не могло.       Но Папье получил от Насти хотя бы разнос. От Саши Надя не получила и этого. Не выйди она из леса — он вообще заметил бы разницу?..       Она догадывалась, какой будет ответ.       Пронзительный свист ударил по ушам. Так и до профессиональной глухоты недалеко.       — В линию, в линию, говорю! — Лео-Лео надрывал голосовые связки. — Марина Хамитовна, наведите порядок в своих рядах!       — Че рассвистелся, тоже мне соловей-разбойник! — пробубнела под нос Хамитовна и хлестнула Надиного верблюда стеком. Верблюд обнажил желтые зубищи и заковылял быстрее, отчего мясистые горбы, между которыми Надя сидела, заходили ходуном. И все равно рушил всю линию.       — Надежда! — Новый свист. — Где улыбка?       Улыбаться ему еще, ага. Поулыбаешься тут, когда тебя, не успевшую позавтракать, укачивает!       — Плохо, очень плохо. — Лео-Лео помахал руками, и оркестровая яма разом замолкла. — Все у меня горбатиться будете, не только верблюды!       — Лео-Лео, я не помешаю? — промурлыкали со стороны фойе. Надя через силу взглянула — и обмерла.       Настя спускалась по проходу между рядами неспешной походкой, щеголяя… Нет, это просто не могло быть правдой!.. Откуда?! На Насте переливалась в свете софитов заветная норковая шуба! Ошибки быть не могло, этот фасон Наде уже снился. Оголив бледные локотки, похитительница куталась в пушистый воротник, зарывалась носом в драгоценный мех и слепила улыбкой голивудской дивы. Не шуба, а царская мантия. За ней, как и полагается царской особе, семенила свита из девчонок.       — Анастасия, вам штрафной за опозда… Ого! Вот это выход! — хлопнул в ладоши Лео-Лео. — Нутрия?       — Сами вы нутрия! — Обиженно поджала губки Настя. — Стопроцентная норка! Подарок!       Лео-Лео присвистнул, но уже не через свисток:       — Забурела, дамочка, ох забурела! Эх, мне бы кто из нутрии шапку подарил… — Лео-Лео, видно, замечтавшись о шапке, очнулся чуть погодя: — Так, девоньки, я не понял: у нас гардероб что ли не работает? Никакой верхней одежды мне тут!       — Шутите? — фыркнула Настя снисходительно. — Какой гардероб? Эта вещица дороже всего ширпотреба, что там валяется. Ладно, в гримуборной переоденусь!       До гримуборной Настя дойти не успела. Надя на скаку спрыгнула с верблюда и нагнала ее за форгангом.       —Бывшее высочество немного запыхались! — Настя смахнула невидимую пылинку с Надиного плеча.       — Колись: назло мне выклянчила? — Ох, как Наде хотелось вцепиться в эту кукольную мордашку!       — Далась ты мне, — Настя попробовала высвободить руку, но не вышло. — И не клянчила я. Он сам предложил. В приложение к обручальному кольцу. — И сунула под нос свободную руку, окольцованную золотым ободком. — Ну так что, таможня дает добро? Или экспроприировать будешь?       Пальцы разжались сами собой. Удерживать Настю не имело смысла. Надя вообще никого не могла удержать рядом с собой.       Она прислонилась к стене и безвольной соплей сползла на пол. Достала последнюю мятую сигарету. Зажигалки в кармане не оказалось. Ну все, суки, получайте: Надя со спокойной душой разревелась. Без надрывных всхлипов, вздрагиваний и заламывания рук. Проносившиеся мимо коллеги даже не оборачивались на нее. Кто заметит в полумраке коридора бесшумно льющиеся слезы?       Напрасно Лео-Лео по каналу громкой связи пытался до нее докричаться. У Нади образовался спонтанный отгул. Поплачь Надя, поплачь вволю. Это ведь такая роскошь для тебя. Как и жалеть себя. Вроде давно завязала с этим, и тут на те — сорвалась. Стало быть, повод серьезный.       Что же такое важное она оплакивала? Шубу? Эта шуба — не первая и не последняя, подкопит и купит. Нет, она оплакивала что-то другое. Что-то, что нашла, заблудившись в сосновом бору.