Маг и я

94

      —… пока тайные и явные еврейские структуры не уйдут от управления страной… то есть от разрушения страны!.. будем пиво пить из банок, будем… — Загорелый коренастый мужчина выразительно рыгнул, оборвав монолог, и хряснул банкой по столику.       — Складно кладешь, прораб! — чокнулся с ним сосед. — Я тоже считаю, что весь этот глобальный дефицит — построенная евреями штука.       Сергей, прислушавшийся к этому пьяному бреду, шутливо ткнул Гиршу под ребра:       — Эй, еврей, колись, где пивные кружки?       — Где-где, в Караганде, — буркнул Гирша, пододвинув к себе свою тару — картонный пакет из-под молока.       Кружки в пивной кончились, банки разобрали, а молоко продавалось в магазине напротив. Только вот молока не хотелось, а пива — очень.       Купленное молоко Гирша, костеря себя за расточительность, вылил. Теперь жалел об этом: эту желтую муть из автоматов называть пивом язык не поворачивался.       — Гриш, ты чего? Обидел?       Он ответил не сразу — затянулся сигаретой. Легкие сдавило, горло обожгло горечью дыма. В пивной курил каждый второй, и воздух стоял сизой стеной; предметы расплывались, как в мареве.       Люди и голоса искажались: вместо безобидно смеющихся работяг за соседним столиком мерещилась гнусно хихикающая шайка рецидивистов, сговаривающихся обчистить забредшего «фраерка».       А «фраерку» было за что переживать: сегодняшний пьяный покер разыграли как по нотам. Аппетитно хрустящие купюры оттягивали карман.       В голове защелкали счеты: сотня уйдет подводчику, двести пятьдесят — сгонщику, двести пятьдесят — останется на руках. Семь-восемь игр — и долг за лебёдки будет закрыт. Только бы и дальше все складывалось так же гладко.       Гирша помотал головой. Тугой узел в животе не отпускал, во рту все пересохло. Сколько ни пил, все уходило впустую, как вода в песок.       — Нормально.       — Ты какой-то бледный, — заметил Сергей, осушив уже третью банку.       — Побледнеешь с такой бурды. Ты же пятизвездочный пил за игрой. Не хватило?       — Куда там! Голова ясная до безобразия! Я бы с охотой повторил.       — А мне за глаза хватило, — Гирша поежился, вспоминая прошедшую игру.       — Что, мандраж бьет? — подмигнул Сергей.       — Не без этого.       — Ну дает! Ты ж тыщу раз такое проделывал, разве нет?       — Каждый — как в первый. Особенно, когда напротив сидит майор. Всю игру сверлил взглядом.       — И что? Как я анекдот про ментов сказанул — он махом забыл про тебя.       — Такие люди никогда и никого не забывают!       — Какой резон ему нас закладывать? Чтоб вслед за нами самому полететь? Не ссы! Отличная комбинация получилась! Оскар — подводит лохов, я — сгоняю, чтоб без палева, ты — куешь колоду. Вместе с победой. Так выпьем за нее, нынешнюю и будущую!       — Насчет «будущей» я бы не загадывал.       — В смысле?! — Сергей поперхнулся пивом.       — Лично я в это вляпался только ради аттракциона. Скоплю на лебедки — и умою руки.       — Остынь, дела сгоряча не делаются! Давай так: ты сейчас не зарекайся.       — Зараза! — Гирша потрогал рукав пальто и провел пальцем по столешнице. Точно — пакет протек, напрудив лужицу пива.       Рукав весь в этой дряни!.. Мерзко.       Неужели раньше такой гадюшник он считал нормой? Слякоть под ногами, кислый запах пролитого пива, пьяный галдеж. «Рай для нищих и шутов, мне ж — как птице в клетке» — все по Владимиру Семеновичу.       Еще раз, что он вообще здесь делает? Кажется, Сергей позвал «развеяться»? Гирша по дурости согласился — ставки от игры к игре росли, и перенапряжение не отпускало даже за порогом катрана. Вот и сейчас виски болезненно пульсировали.       — В общем, поживем — увидим. Только нашли дойную корову — и ты ее без ножа режешь, — беззаботно продолжил Сергей и побежал с банкой к автомату — обновить.       Гирша достал из кармана платок и остервенело потер им рукав. Не объяснишь же Сергею, что под куполом, в воздухе, он когда-то чувствовал себя безопаснее, чем за столом с колодой в руке?..       К тому же Сергея сложно было назвать надежным партнером. Это не Миша, с которым Гирша вырос. И уж точно не Саша…       Ох, может, все-таки стоило позвать его?       Опять двадцать пять. Сколько раз Гирша втолковывал сам себе: он не звал Сашу не из обиды, а из расчета. Ему нужен напарник, не увязший по уши в репетициях, напарник, готовый «пропадать» с ним до глубокой ночи, напарник, не сбегающий в самый ответственный момент!.. Скажем, под венец с нелюбимой женщиной. Или из гостиничного номера, наговорив напоследок нелепых признаний…       Да, обида, похоже, все же примешалась. Глядя в опустевший пакет, Гирша чувствовал: ему смерть как хотелось увидеться с Сашей. С глазу на глаз.       Но сперва — пускай тот извинится за причиненные страдания. До этого — ни-ни. Только когда это до него дойдет?..

95

      Есть такое выражение — мастер на все руки. Любой выпускник ГУЦЭИ худо-бедно умеет крутить сальто, клоунадничать и жонглировать. Саша умел это все и даже немного больше.       Для рядовых цирковых дрессура оставалась тайной за семью печатями — такой учебной дисциплины попросту не существовало. Как шутила бабушка: дрессура передается половым путем. Или рождаешься в семье дрессировщика, или становишься ее частью.       Саше «повезло» родиться в семье дрессировщицы, так что с четвероногими артистами он общался порой чаще, чем с двуногими. Может, потому сивучи для него были как открытая книга? Когда они радуются, грустят, ревнуют — это видно сразу. После них язык тела других животных давался легко. На репетициях Саша одинаково комфортно себя чувствовал что на спине скакуна, что между верблюжьими горбами, что на холке у слона. Даже к коварным макакам нашел подход. А вот остальное…       Жонглирование Саша не любил. А вот оно его буквально преследовало. Пять лет назад Фэллу взбрело в голову вставить в номер жонглирование фруктами на трапеции — сложно, муторно, да ещё и с подменой. Руки до сих пор помнили тяжесть воскового яблока, которым Саша мстительно запустил аккурат в лоб наставника. Теперь о жонглировании вспомнил Лео-Лео. И опять фруктами! Чёртовы фрукты.       Пареньки из коллектива Абакумовых не спешили давать фору «сеголетке». А Саша, не смотри, что отточил на трюках реакцию, подстраивался под чужой темп с трудом.       Какой-то остряк даже запечатлел Сашу на шарже — и прицепил творение на авизо с красноречивой подписью «Иллюзия жонглирования». Шарж продержался на авизо недели три: то ли кто из Абакумовских сжалился, то ли инспектор манежа возмутился.       С акробатами на першах Гаджикурбановыми тоже не все сразу шло гладко. Когда на первой репетиции Саша попросил подержать ему лонжу, те округлили глаза: «В смысле, лонжа?» Легко им говорить! Он, конечно, привык работать на высоте, но когда под тобой расстилается надежная страховочная сетка. Вибрирующий скользкий аллюминиевый перш надежным Саше не казался. Особенно, когда надо повиснуть на десятиметровой высоте, цепляясь ногой за единственную петлю.       То ли с непривычки, то ли намеренно, но после очередного срыва Сашу не подтянули на лонже, и он, раскачавшись, крепко прилетел плечом в перш. Лед в отношениях растаял только тогда, когда Саша научил парней фокусу с угадыванием стороны монеты. Так, тихой сапой, и притерся к коллективу.       Но оставался во всей труппе человек, с которым у Саши не клеилось. Как ни парадоксально, им был родной дядя.       Едва стрелки слились на двенадцати, акробаты разрушили собственную пирамиду, наспех утерли пот полотенцами и разбежались кто куда: одни — занимать очередь в столовку, другие — в курилку, третьи — в раздевалку.       Саша остался. Вместо того, чтобы куда-то спешить, растелил пенку и с надеждой посмотрел на дверь. Та не открылась. С тяжелым вздохом он опустился в шпагат.       Дядя тоже не ушел. В последние дни он предпочитал проводить перерывы в зале — все пытался покорить грушу. Однако та не отвечала взаимностью: нехотя приподнялась на пару сантиметров, звякнула цепями и тут же сорвалась вниз под ругань дяди. Внизу она раскачивалась куда живее, чем там — у потолка.       Саша сменил ногу в шпагате и потянулся пальцами к носкам.       На этой груше цирковые спускали пар. Сколько кулаков она приняла, когда не выходил элемент или подвел партнер — не сосчитать. Но для «нижних» акробатов груша служила отличной заменой «верхнего». Когда «верхний» был занят, а «нижнему» требовалось «покидать», он брал вместо партнера на плечи грушу. Восемьдесят килограммов песка и опилок отлично справлялись с ролью «дублера».       Дядя припудрил руки магнезией и снова подошел к груше. Присев, медленно подхватил ее за упругий бок.       Груша зависла, тихо скрипнув потолочным креплением. Один шумный выдох — и от мощного толчка крепление взвизгнуло. Груша взлетела дяде на плечи. Мышцы на его шее вздулись, он затоптался на месте, удерживая равновесие. Затем шагнул вперед, осторожно распределяя вес.       Саша не сдержал улыбки. Дядя балансировал грушу на плече — смотрел на нее бережно, почти влюбленно. Бросок — и груша рухнула ему в руки, на этот раз не сбив его с ног.       Не верх грации, зато не уронил.       Как тут не показать большой палец? Саша не его отец, жалеть похвал не станет. Дядя с широкой улыбкой ответил тем же, отряхнул руки и присоединился к разминке на пенке. Сев на поперечный шпагат, упер локти в пол.       — Лучше ведь? — выдохнул дядя, проведя ладонью по лицу.       — Не то слово, — Саша кивнул. — По сравнению с прошлой неделей — прогресс.       — Уф, Паша будет доволен. — Дядя тянул носки. Стопы у него всегда работали как надо.       — Паша-Папаша, — передразнил Саша и включил в работу стопу, копируя дядю. — Папа бывает довольным? Серьезно? Еще скажи, что хвалить умеет.       — Конечно. Ты его просто плохо знаешь.       — И кто в этом виноват?!       — Никто не виноват. Но Паша меня вырастил, так что я знаю его как облупленного.       — Вырастил? Он?       — А кто ж еще? Ты думаешь, нами занималась мама? Днем она нянчилась с сивучами, по вечерам — личную жизнь устраивала. Очень плотное расписание: на материнство окошка не оставалось. Со мной с пеленок возился Паша. Так всю дорогу меня и подтягивал. В цирковых яслях — на турнички, в школе — с алгеброй и немецким, на манеже — с трапеции. Он мне и брат, и отец, и мать.       Саша нахмурился:       — Хорошая попытка, дядь Вань, я почти поверил.       Дядя коротко рассмеялся: на щеках появились ямочки, глаза налились теплотой. Смотришь в них — и словно отпил свежего чая.       — Поди скажешь, что я кооперативку на Фестивальной так отрабатываю?       — Не скажу. — Но подумал.        — Даже если так — усмехнулся дядя, — это — самое малое, что я могу для него сделать. Где бы я был без него? Между нами, как-то раз я вообще хотел уйти из цирка.       — Ты? — Саша удивился. — Уйти из цирка?       — Молодой был… без царя в голове. В Иркутске работали. На первый Всесоюзный смотр шли. Пахота была будь здоров. А я возьми и влюбись — по уши. На репетиции начал опаздывать и много что еще. Паша ругался, а я будто контуженный. Не понимал, что творю.       — «А потом она вдруг забеременела, и я буквально разрывался». — Стандартная для цирковых история. Только даты и фамилии меняй.       — Какая беременность? Нет! — Ваня вспыхнул. — Не так все было!.. Хотя, может, похоже. Я решил остаться — в Иркутске. Устроиться на радиозавод сборщиком. Решить-то решил, а увольнительную все не подавал: Паша. Все думал, как ему сказать. В итоге — спрыгнул прямо с отъезжающего поезда. Только записку в купе оставил.       — И что отец?       — Вышел на Сортировочной. Два дня меня по всему Иркутску искал. Когда нашел — всю дурь выбил.       — Выбил… буквально?       — Паша и кулаки? Да ну! Но слов он не пожалел. На вокзал меня вез — я как убитый. Погрузил меня бандеролью в плацкарт, даже проститься не дал. Опоздали в Свердловск на три дня! Спасибо, Паша похлопотал — иначе б уволили.       — При чем тут увольнение? — Саша вскипел. — Сам говоришь, отец заставил, даже попрощаться не дал! Как ты жил-то с этим?       — Туго. Неделю с ним не разговаривал. Ненавидел! Но потом отпустило. На смотр попали — получили диплом первой степени. Потом гастроли: Будапешт, Бухарест, Варшава… Награды, признание и любовь зрителей. А что б меня ждало, останься я там? Э-эх. — Дядя рубанул воздух рукой. То ли порывая с прошлым, то ли сожалея по нему — непонятно. — Ты пойми: Паша крут, но делает все верно. И то, что вместе нас поставил — тоже. Вот увидишь. — Он похлопал себя по бедрам, вышел из шпагата: — Не знаю, как ты, а я рад, что могу с тобой работать. Когда ты ушел в иллюзию, я переживал. А теперь спокоен.       — Потому что я теперь у ноги?       Дядя покачал головой:       — Потому что вижу: ты вырос. И далеко пойдешь — дальше меня.       — Ну дядя! — Саша горел от смущения, но не отпрянул, когда тот взлохматил ему волосы. В нос ударил знакомый запах магнезии.       — Спасибо, что терпишь. Еще пару месяцев — и притремся. А потом и всем нос утрем!       Саша бы поспорил — но не стал. Дядя, такой скрытный и немногословный, вдруг стал понятным и почти родным. Оказывается, у них много общего!.. Кто знает, может, удастся выведать у него про ту иркутскую историю больше — между репетициями.       — Пока остальные не вернулись, давай отработаем бросок? Я разогрет.       — Давай. — Дядя с готовностью подал руку, и Саша ее принял.       — Алле… Ап! — Последовала команда.       Саша уперся ступней в подставленное бедро, схватил руку дяди.       Движение вышло слаженным — хорошее начало.       Толчок. Прыжок. Короткая стыковка — и бросок. Паркет спружинил с глухим «тук». Чисто. Даже ладони не дрогнули.       — Прекрасно! — выдохнул дядя. — Еще раз, чтобы закрепить.       Саша кивнул. Он любил эти мгновения — когда получалось.       Дядя присел, выставив ногу. Толчок. Саша прыгнул — чуть с опозданием.       Доля секунды — и хват хлипкий.       Бах. Полируешь задом пол.       На трико — капли крови.       — Твою ж… — Дядя прижал руку к лицу. Кровь хлестала, как вода из крана.       Саша застыл:       — Я… я не хотел! Прости, это …       — Фсё нофмально, — пробормотал дядя, вытираясь подолом футболки и размазывая кровь. — Ф сумке поло…       Но договорить не успел.       Дверь хлопнула — груша испуганно покачнулась. На пороге — великий и ужасный триумвират: Лео-Лео, Лапа и, разумеется, отец.       — Что тут у нас? — грозно спросил Лео-Лео. Прозвучало страшнее свиста хлыста. Режиссер обвёл балетный зал цепким взглядом и впился им в дядю, тщетно останавливающего кровь: — Ваня, опять все роняешь?       — Леонид Леонидович, несчастный случай!.. — Саша загородил собой дядю, от режиссера и отца. — Все нормально. Дайте нам пятнадцать минут.       — А счастливых случаев у вас и не бывает! — съехидничал Лео-Лео. — Петр Аркадьевич, вы видите, что устроил Гек?!       Лапа пожал плечами. У отца заиграли желваки — он не терпел, когда что-то шло не по его указке.       — Где это видано? — вспыхнул Лео-Лео. — Никакой гармонии! Никакого эстетического наслаждения!       — Магии, если прикажете! — добавил он, указывая на дядю.       Саша сбегал за сумкой и достал из нее воду и полотенце. Кровотечение утихало, но с полотенцем выйдет быстрее. Дядя благодарно улыбнулся, прижав влажную ткань к лицу.       — Саша! — Голос отца прозвучал резко. — Выйди.       — Но пап! Ничего страшного. У нас начало получаться. — Саша ощутил острую потребность защитить.       — Разговор тебя не касается. Выйди. — Отец не смягчился ни на йоту. — Мы ненадолго.       — Это мы еще посмотрим! — бросил Лео-Лео. Единством в триумвирате и не пахло. Видимо, решающее слово будет за Лапой.       Саша беспомощно взглянул на дядю, но тот только шепнул:       — Иди, Паша никому не даст меня съесть.        И добавил тише, уже себе:       — Он съест меня сам…       Отец был в своем репертуаре: все судьбоносные решения принимал за закрытыми дверьми. Будто сын — дитя малое. Похоже, так будет всегда.        Саша многое бы отдал, чтобы сейчас вернуться в балетный зал. Даже общество отца казалось ему благом — лишь бы не оставаться наедине с собственными мыслями. За работой они отступали на задний план. Теперь вышли на передний, и никуда от них не деться.       Фэлл пропускал уже третий четверг подряд. «Сегодня не могу, дела» — вот и весь ответ. Все бы ничего, головой Саша понимал: Фэлл наверняка крутится и выкручивается ради их аттракциона. Но что-то тут не клеилось: даже расчищай он Авгиевы конюшни, для своего «зайчика» всегда нашел бы час-другой. В день их ро́кового свидания — так вообще от себя не отпускал! (похоже, все-таки роково́го).       Теперь Саша жил от четверга до четверга в надежде объясниться.       Сперва он купил красивую коробку конфет — с розочками. Отстоял огромную очередь — лишь бы «поухаживать» за капризным пациентом. А тот — взял да и отфутболил. Даже конфет не взял!..       Первый блин комом. Саша не сдавался: набрал в «Мелодии» кассет с Никитиными, Визбором, Высоцким — всем тем, что, как он думал, могло понравиться Фэллу. Потратил сорок рублей! В ответ — протокольное «спасибо». На отчаянную попытку напроситься «в гости» — послушать вместе — Фэлл просто сунул подаренное в Сашин рюкзак: «Дома у себя послушаешь».       Что еще Саша мог предложить? Выцыганить для встреч понедельник — единственный выходной? Нет. Фэллу уже не хватит ни понедельника, ни вторника, ни какого другого дня. Ему нужны все — весь календарный год. «Все или ничего!» — вот его Фэлл.       И это тупик. Хотя казалось бы — Лурье жил в таком же и нисколько не страдал. Его уровень потребностей позволял. С Фэллом — так не выйдет. И не должно было. Если это не очередное постельное копошение, а настоящая любовь.       Но отец, бабушка, Надя, весь этот мир вокруг — ничего, кроме случайных копошений, не предполагали. И что теперь делать?..       Погруженный в невеселые мысли, Саша и сам забрел в тупик. В нос ударил сладкий аромат теплого сена и конского навоза. Над головой смачно всхрапнули. Вороной тяжеловоз с шеей в полтора Сашиных обхвата трогательно обнюхивал морду гнедой кобылы из соседнего денника. Кобыла кокетливо водила ушами, отчего разгоряченный жеребец едва не отбивал степ. Но крепкая дощатая перегородка и решетка сверху позволяли только невинный флирт.       Оставив коней ворковать, Саша повернул назад. Но куда бы ни шел — нигде не находил себе места.       На репетиционном манеже, пользуясь отсутствием инспектора, «нижний» Валька и гимнастка Лена устроили сеанс борьбы. Проще говоря — катались по полу. Как ни пытался Валька выбиться из «нижних», Лена — раскрасневшаяся и с налипшими на лоб волосами — неизменно брала верх. Не будь чужих глаз, из трико бы повыпрыгивали.       Инспектор манежа, Сан Сыныч, отыскался в инспекторской — но не один, а в компании Марины Хамитовны. Что, опять травит свои пошлые анекдоты? Судя по громкому хохоту и смущенному румянцу Марины Хамитовны — да.       Заметив слежку, Сан Саныч прикрыл носком туфли дверь — видимо, беседа обещала быть приватной.       Из-за форганга донесся четырехэтажный мат, перемежаемый портовой терминологией:        — Трепа, шаболда ты эдакая, на зюйд-вест летай. Зюйд вест, манда пернатая! Краля, кончай блядовать! Сюда!       Двое попугаев, по всей видимости, Трепа и Краля, игнорируя протянутый Сергеем жезл, проносились кометами под куполом. Натанцевавшись, парочка уселась на оставленный канатоходцами аппарат и принялась чистить друг другу перышки. Аккомпанемент из матерной ругани их нисколько не смущал.       Саша отошел от форганга. Уже возвращался в балетный зал, когда какая-то девица из кордебалета едва не сшибла его с ног.       — Живой? — бросила она, поправляя резинку в туго заплетенных волосах. — Тороплюсь!       И тут же врезалась в другого — уже намеренно. Гоша, красавчик из жонглеров. Девица повисла у него на шее, обвив талию ногами. Гоша со сноровкой ухватился руками за мягкое — и тут же по ним получил.       — Ай! Рабочий инструмент так-то! — воскликнул он, переместив руки на талию.       — Пойдем наверх, покажешь мне свой инструмент… — И под женское хихиканье влюбленные скрылись за углом.       Сальные шуточки, долгие взгляды, прелюдные поцелуи, шлепки и поглаживания — почему Саша стал их замечать?.. И, главное, почему так мучительно стало на них смотреть?..       Он превращался в один дикий пульсирующий инстинкт, которому не было выхода.       В детстве он ждал показа мультфильма «Маугли». Похищение бандерлогами, нашествие красных псов, схватка с тигром Шерханом — все это увлекало детское воображение. А вот финальную сцену с любовными метаниями Маугли Саша считал скучной.       Теперь же самому хотелось бежать так же — опрометью, прочь от этого любовного помешательства, которое невозможно разделить.       «Стоп, — Саша застыл посреди циркового коридора. — Эта же девица из кордебалета была… Стало быть, ОН уже освободился?!»       Круто развернувшись, он помчался в гримуборную для заслуженных.       В одиночестве Фэлл рылся в шкафчике. Все еще в коротких шортах, но уже без футболки.       Саша прикрыл за собой дверь. Тихо, даже замок не щелкнул.       Фэлл не обернулся. Как ни в чем ни бывало снял с вешалки рубашку — значит танцы уже прогнали, собирается в гостиницу. Не похоже, чтобы он кого-то ждал.       Саша задержал дыхание: еще секунда — и не вытерпит.       — Бу, — он обхватил Фэлла за талию.       — Подкрадываться сначала научись, если хочешь подарить мне инфаркт. — Фэлл даже бровью не повел!       Тишина. Только скрип шкафа. Неужели все еще злится?..       — Почему сразу инфаркт? — Саша скользнул рукой по груди. — Я могу подарить что-то и приятнее…       — Уже ощущаю это «что-то»! — процедил Фэлл, отталкивая его бедром. — Нашел время.       — Вообще-то я про объятия! — в голос Саши прокралась обида.       Морщинки множились на любимом лице: на лбу уже две… три… четыре.       — Так, понял. Вы не в настроении. Мне после репетиции домой чапать?       — Да. Я устал. И голова болит. В другой раз. — Фэлл потрепал по волосам, как пса — лишь бы отвязался.       Дядя тоже сегодня так же растрепал Саше волосы — но сейчас этот жест не вызывал улыбки. Стало страшно.       — Быстро.       — Что «быстро»? — Фэлл накинул рубашку на плечи. Пуговица нырнула в петлю: «тебе не светит».       — Я думал, вы сердитесь. За ту ночь. Что я ушел. Думал, наказываете. А теперь вижу — все куда проще.       — Ой ли?       — Ой. Я вам надоел. Что ж, не впервой. Правда, меня отшивали честнее. Без «голова болит». Вы тоже не стесняйтесь. Я воробей стреляный.       Руки Фэлла, застегивавшие рубашку, задержались на полпути. Уже не так получается изображать равнодушие?       — Мне, конечно, было неприятно, что ты ушел. Но не настолько, чтоб устраивать сцены. У меня и правда болит голова. Я сегодня не ложился.       — Ну, извините, — Саша шаркнул ногой, глядя в пол, а потом решительно развернулся к двери. — Не буду вашей головной болью.       — Мерзкий мальчишка! — Прилетело в спину, припечатав. Затем толчком припечатало уже к двери. — Ты уже моя вечная боль!       Висок заныл — только голову разбить не хватало! Саша попробовал нащупать дверную ручку — но та будто исчезла.       — Мне жа-а-а… — осекся: за подбородок потянули резко, словно собирались вспороть горло. Нет — горло осталось целым. А вот губам не поздоровилось. Фэлл не поцеловал — укусил. Не игриво, как бывало при ласках. Зло. Губа запульсировала. Прокусил?..       — Больно! — взвизгнул Саша, отпрянув, но ударился спиной о дверь. Несколько секунд хватал воздух, чувствуя, как губа наливается жаром. Провел языком — крови нет. Только обида.       — А мне каково?.. — сипло сказал Фэлл. — Стерпел. И ты стерпишь.       Укол вины заставил поднять глаза:       — Простите.       — Бог простит.       — Не обращайтесь так со мной… — Саша говорил тихо, почти шепотом. — При чем тут бог? Я к вам — по-человечески. А вы? Что я вам сделал?!       — Неверно вопрос ставишь! — Фэлл и не думал отступать. Навис с высоты своего роста, руки — вместо прутьев, чтоб обвиняемый не сбежал. — Вернее, что ты не сделал.       Фэлл не отводил взгляда. Воздух в гримуборной сгустился, и они вязли в нем, как в сиропе.       — Хорошо, — сказал Саша ровным голосом, но уши пылали. — Хотите действовать? Этой же ночью пакую чемоданы и еду к вам в гостиницу. Нет, черт с ней, с гостиницей, снимаем угол где-нибудь в Химках. Ни коменды, ни телефона, ни соседей. Живем там Робинзонами вдали от Нади, моего отца, коллег. Дня два. Чтобы потом с утра заявиться в цирк и увидеть те же лица. Представляете, как это будет выглядеть?       — Замечательно, — пробормотал Фэлл.       — Вы меня вообще слушали?       Замолчал, губы сжались в бледную линию. Сизая жилка бешено забилась о кожу на шее. Спустя десять ударов Фэлл отмер:       — Хороший план. Мне нравится.       — Вижу, вы не в себе, я лучше пойду… — Саша снова поискал ручку двери, но руку перехватили. Сжали сильно — мурашки пробежали по телу.       — Мне правда нравится. Завтра же наведаюсь в Банный переулок.       — Банная гора, Банный переулок, прослеживаете цепочку?.. — нервно усмехнулся Саша. — Отпустите пожалуйста.       Фэлл поднял бровь, потом медленно разжал пальцы:       — Думаешь, я свихнулся?       — Есть такое.       — Там всегда объявления об аренде висят. Схожу, посмотрю. В однушке развернемся, думаю.       — Гирша Натанович, ну вы же не серьезно?       — Я как раз серьезен, — мягко возразил Фэлл. — Надоело засыпать одному. И готовить тоже.       — Домработницу решили взять?       — Нет, — он потянул за медную кудряшку, намотал ее кольцом на безымянный палец. — Хочу кого-то рядом. На ночь. На утро. На жизнь.       Сашины догадки подтвердились. Или все-таки опасения?       Фэлл больше не собирался мириться с ролью «любовницы». А это влекло за собой ворох проблем — в придачу к уже имеющимся. Зато больше никаких недомолвок, сделок с совестью…       И почему все так сложно?       Фэлл обнял, прижав к груди.       Под ухом бешено стучало сердце — не разобрать чье.       «Думай головой!» — мелькнуло. — «Маэстро занесло. Не подыгрывай его слабости. Нельзя!»       Бесшабашное сердце возражало: можно-можно-можно. Разве его вразумишь?       Нежность поднялась к самому горлу, и, встав на цыпочки, Саша пролил ее в поцелуй. Фэлл ответил сразу, горячо, будто только этого и ждал. Его рубашка полетела на шкафчик, дверь дрогнула, когда в нее врезались сразу двое.       Лямки трико сползли с плеч, собрав гармошку ткани на талии. Тело затрепетало от поцелуев, сознание таяло.       «А как же бабушка?.. А Надя?.. Что скажет отец, если я уйду?..»       Саша провел ногтями по спине — негласное «притормози». Хотел паузы, передышки. Но Фэлл понял это иначе — только оживился: накрыл пах рукой, втиснув колено между бедер, начал ласкать сквозь трико.       Щелчок. Воздух застыл.       Дверь — не запертая — скрипнула и распахнулась.       Она открывается наружу?!       Грохот прокатился по коридору. Лишенный опоры, Саша рухнул на пол, увлекая Фэлла за собой. Вторженец едва успел отскочить.       — Гирша Натанович! — голос дяди Саша узнал раньше, чем увидел его лицо. — С вами все в порядке?! Вас обыскались, по громкой связи вызывали. О. Саша. И ты тут.       — Что-то случилось? — Невозмутимости у Фэлла в ЧС стоило поучиться.       «Только не двигайся, только не двигайся», — взмолился Саша, когда дядя протянул руку, чтобы помочь.       Фэлл понял. Отверг помощь, прижался ближе — скрывая то, что нельзя показывать.       — Лео-Лео требует вас на манеж, — сообщил дядя. — Там еще Лапшин и Паша.       — Я что-то натворил? — Фэлл тянул время. — У меня, знаете ли, с такими вызовами — неприятные ассоциации. То товарищеский суд, то на шефские позовут.       — Пройдите на манеж и узнайте, — нахмурился дядя.       — Что-то у меня голова кружится. — Фэлл картинно прижал пальцы к виску. — Кажется, приложился о вашего племянника.       — Я вообще-то вам удар смягчил! — буркнул Саша, чувствуя, как жар снизу отливает к щекам.       — Врача позвать? — насторожился дядя.       — Зачем врача? — Фэлл, похоже, смекнул, что аншлаг им тут ни к чему, и с кряхтением поднялся. — Не надо врача! Жить будем. Значит, мне на манеж?       — Да, и побыстрее.       Фэлл подал Саше руку:       — Ты там как? — И глазами указал на Ваню, благо, тот стоял позади.       Саша медлил. Соблазн удрать, прикрывшись широкой спиной, был велик. Но еще больше был страх. Страх неизвестности: что увидел дядя, и понял ли он то, что увидел? Узнать наверняка можно только сейчас — по горячим следам. Но не при Фэлле — при нем дядя не скажет.       Саша распрямился и помотал головой:       — Идите. Вас ждут.       Фэлл секунду мешкал, будто спрашивая: «ты точно уверен?» — но все-таки кивнул и развернулся. На спине, рядом с родинкой, алели тонкие полосы — любой поймет, что от ногтей. Саша подавил желание закрыть лицо руками. Хотел окликнуть, чтобы Фэлл надел футболку, но тот уже скрылся за поворотом.       Вот они с дядей остались одни. Тот стоял в позе скорбящего по усопшему, гоняя во рту несуществующую карамельку.       Смотрел вроде бы на Сашу, и в то же время будто внутрь себя.       Язык прилип к нёбу. Саша сглотнул — не помогло. Как теперь поправить лямки трико, чтобы это выглядело естественно?..       — Да напяливай их уже. — Прозвучало над головой могильным тоном. — Все свои.       Все. Можно было снимать маски. Дядя явно не купился на слабую игру. Но Саша все-таки еще попытается. В конце концов, он артист или нет?       — Ну ты, дядь Вань, устроил кровопролитие! — Саша натянул лямки. — Все трико заляпал, как мне репетировать? Ладно, Гирша Натанович согласился одолжить свое — тут бац. Чуть маэстро нос не расквасили. Бывает же, да? Вроде на страховочной сетке не лежал. Ладно, пойду, переоденусь…       — Да, заляпался ты знатно. — Теплый чай в глазах остыл.       — Ты это про кровь или…?       — Про то самое. — Дядя скрестил руки на груди, перевел дыхание. Было видно: сам хочет отвести взгляд, но удерживает себя усилием. — Про всю эту грязь, которой вы там занимались. Думаешь, никто не увидит? В цирке? Подумай, Саша. Подумай, пока не утонул сам и не утопил всю нашу семью.       Саша хотел узнать — узнал. Легче не стало. Стало мучительно тягостно. Не только смотреть в глаза. Дышать. Спорить, опровергать обвинения — нет спасибо, он пас. У него сейчас остались силы только доплестись до манежа. Уж с ролью гонца, несущего дурную весть, он справится.       Но если Саша надеялся, что его тактично оставят — он ошибался. Обвиняемый шел к арене тяжелым шагом конвоируемого — под прицелом дядюшкиных глаз.              — Сердишься? — Рука конвойного стиснула плечо.       — Мне обязательно отвечать? — Саша старался не выдавать голосом своего раздражения. Получалось скверно.       — Не хочешь — не надо. Но ты меня пойми. Промолчать я не мог. На другого бы глаза закрыл, на тебя — нет. Ты же семья. Пусть и с дурью в голове. Из меня в свое время выбили, теперь я из тебя выбиваю.       Саша боялся, что дядю сейчас пробьет на новые «откровения», но тот замолчал. Они уже подходили к арене — зоне шепота — последние метры перед форгангом.       Значит, вот как это выглядит. Раскрытие. В кошмарах эта картина напоминала учебный фильм по ОБЖ про ядерный взрыв: сначала ударная волна вопля и мата, потом ослепляющая вспышка омерзения, в финале — смертельная доза нравоучений.       А оказалось — никакого тебе взрыва. Только ползучая химическая атака: глаза режет, горло сдавливает спазмом, во рту — омерзительный привкус тошноты.       Помереть, конечно, не дадут: конвоир на то и конвоир, чтоб доставить пленного в целости к начальству. А там уж пусть решают, что с ним делать.       Скорее всего Фэлла сейчас разжалуют в рядовые (повод найдется) и отправят в далекий полустанок, в какую-нибудь передвижку. Зато семья в безопасности.       Нет, уж лучше был бы ядерный взрыв. Только такой, чтобы разметал всех в разные концы страны, подальше друг от друга.       Гирша отодвинул форганг и вышел на манеж, залитый светом софитов. На первых рядах — Лапшин с Геком-старшим, выше — артисты. Лео-Лео, как заведенный, шагал по кругу — ровно тринадцать метров в диаметре.       И в честь чего все это?!       Неужели и правда — товарищеский суд?       Гирша невольно попятился. Хватило в жизни подобных «сборищ»: нравоучений, коллективных позоров, публичных исповедей. Очень хотелось просто задернуть форганг и исчезнуть, но Лео-Лео, как ищейка, уже учуял его присутствие.       — Фельдман, ну наконец-то! Уж думали, ты из цирка усвистать успел. Иди сюда. — И поманил рукой.       Гирша подошел неохотно.       «Что я опять натворил?..»       Попробовал прочесть по лицам начальства — без толку. Эта троица могла бы играть в покер: непроницаемая стена. Оставалось гадать. Может, пронюхали про карточные игры? Сергей проговорился?.. Нет, улыбается, большие пальцы показывает. Тогда что? Выговор за срыв сроков аттракциона? Или вспомнили, что Гирша, вообще-то, иллюзионист — и «попросят» развлечь высокое начальство платочками Акопяна?..       — Посмотрите, каков орел! Даже раздевать не надо — сам разделся! — Лео-Лео неожиданно похлопал Гиршу по животу.       «Ну вот, думал: дна достиг. Ан нет, сейчас до наложницы понизят».       Гирша натянуто улыбнулся:       — Чем обязан?..       Из-за форганга показались Саша с Иваном. Саша бледной тенью перемахнул через бортик и занял место сбоку. Иван рядом.       Много ли Саша успел выслушать от дяди?.. Понял ли тот, свидетелем чего стал?..       Вряд ли. Иван до мозга костей советский. А советские люди читают советские газеты и смотрят советские передачи. Где слова «секс», а уж тем более «гомосексуализм», нет в природе. Да что уж там, Гирша сам таким был!       Но, когда Гирша пересекся взглядом с Иваном, его приподнятая бровь посеяла сомнение. Неужели все-таки понял?       — … Гирша Натанович, так что скажете? — спросил Лео-Лео.       — А? — Гирша моргнул. Кажется, он прослушал все, что сказал режиссер.       — Вы согласны попробовать?..       — Что согласен?       — Продемонстрировать нам свои способности. Уверен, вы в роли джинна будете гораздо органичнее, чем в роли султана.       — А… зачем?       — Вы вообще слушали, что я сказал?! — Режиссер разъяренно топнул ногой. Однако голос его стал тише. — Я вижу вас с парнем в дуэте. Ничего не могу с собой поделать! Органичнее вы смотритесь, чем он со своим дядей. Динамика у вас лучше. Мне всего лишь нужно убедить вот этих! — Кивок в сторону Лапшина и Гека-старшего. — Скрутите парочку сальто, флик-фляков — и будете Сашиным «нижним». Акробатическую составляющую вам, если что, облегчу. Да и это же логично. Джинн — прирожденный иллюзионист! Не все же ему по манежу носиться. Будете развлекать детишек фокусами по ходу представления.       «Нижним»? Гимнастика осталась в прошлом — вместе с русыми волосами и юностью. В сорок семь это звучало абсурдно. Гирша не забыл, что такое спорт. Это — режим, усталость, травмы. А если повредит руку — прощайте, карточные манипуляции. Лео-Лео сошел с ума очень не вовремя.       — Это очень щедрое предложение, но я вряд ли потяну. Не хочу тратить ничье время.       — Фельдман, вы с ума сошли?! Тряхните стариной напоследок. Вы отлично сохранились.       — Очень лестно, но…       — Фельдман, вы долго еще будете манеж занимать? — старший Гек подал голос, нетерпеливо махнув рукой. — Или показывайте, что можете, или не задерживайте нас, — затем сказал, обращаясь уже к Лапшину, — я с самого начала знал: все это чепуха. Где он, и где Ваня?! Лео все неймется! Выдумал же!       Гек говорил правду, но сказал ее так, что она очень задела. А Гирша прекрасно знал, что бывает, когда его задевают — он злится. Вот и сейчас раздражение всколыхнулось в груди и начало медленно тлеть, как угли в мангале. Но раздражение он еще мог унять. Лишь бы никто не взялся раздувать.       — Я пока твоего Ваню натаскаю, репетиционный кончится! — крикнул Лео-Лео Геку. — Фельдман и то быстрее в форму войдет.       — Видно же, товарищ Фельдман не хочет. — метко парировал Гек. — Да и какая форма в сорок семь? Мне сорок пять — и я ушёл. Манеж любит молодых, старых — презирает.       — МАЭСТРО, ДАВАЙТЕ! — на выкрик Саши все разом повернулись, но тот не смутился. Смотрел только на Гиршу. Иван предупреждающе положил руку племяннику на плечо, но тот сбросил ее. Подскочив с кресла, снова заорал. — БУДЕМ ВМЕСТЕ. Так вы сказали. Да?       И бешено сверкает глазами. А в них — надежда. Только на что?.. На совместную работу? Жизнь?       Гирше стало весело: «Глупый зайчик! Мало будет меня дома, тебе весь день подавай? Думаешь, испугаюсь? Как бы не так!»       Он с улыбкой покачал головой: ветер все-таки подоспел. Подул, и угли вспыхнули, зашипев. Правда, не от раздражения, а от чего-то другого. От чего в груди потеплело, а на душе стало светлее.       — Позорюсь только ради тебя, — сказал Гирша. — Оркестр, музыку!       Оркестр нехотя ожил, словно проверяя, а стоит ли вообще расчехлять инструменты. Труба сипло взвыла, барабанщик замешкался. Но Лео-Лео свистнул, и музыканты собрались, как лошадь под хлыстом.       Гирша глубоко вздохнул, настраиваясь. Сделал шаг — ещё один — и разбежался, будто хотел пробить собой воздух.       Колесо прошло чисто: ладони шлепнули о манеж, ноги вытянулись. Тело выполняло элемент на автопилоте.       Рондат — резкий, с разворотом. Чуть занесло при приземлении, но устоял.       Перекатился через плечо, поднялся в стойку на руках — мир перевернулся вверх тормашками.       На мгновение всё зависло: кровь прилила к голове, ударные отозвались ритмичным стуком в висках. На языке померещился металлический привкус.       Но Гирша продолжал стоять на руках, бросая вызов законам притяжения и старения.       Потом — бросок. Силой плеч оттолкнулся, сделал прыжок с поворотом, приземлился в выпад — точно, как когда-то в юности, на соревнованиях, когда ему ставили оценки за судейским столом, а не аплодировали в зрительном зале.       Музыка оборвалась. Гирша замер. Ногами он стоял на манеже, но земля и не думала прекращать вращение. С трудом сохраняя равновесие, сделал комплимент. Металлический привкус становился все ярче. Аплодисменты раздавались глухо, будто из-под воды.       — А я что говорил? Есть, есть еще порох в пороховницах! — Лео-Лео ликовал. — Петр Аркадьевич, с вас причитается!       — Помню-помню! — пораженчески замахал руками Лапшин. — Столик в «Арагви» за мой счет. Я вас, Леонид Леонидыч, на скачки буду брать. Заместо талисмана!       Старший Гек поднялся, застегнув пиджак, бросил презрительное:       — Понятно все с вами.       — Павел Францевич, а вы разве не с нами?       — А что, тут есть что праздновать? — старший Гек кивнул в сторону арены и, проигнорировав поданную Лапшиным на прощание руку, поспешил к выходу.       А Саша… Саша глядел влюбленным взглядом, не замечая ни хмурого дядю рядом, ни уходящего по лестнице отца.       Гирша подмигнул ему, прежде чем скрылся за форгангом. И со всех ног рванул в гримуборную, пока никто не заметил.       Захлопнув за собой дверь (которая снова предательски отворилась), стащил футболку с дверцы шкафчика и прижал ее к носу. В висках нарастал давящий ритмичный стук. Кровь капала под заданный ритм. Гирша запрокинул голову, отчего перед глазами замелькали мушки, и осел на скамейку.       Сердце екнуло вместо предупреждения. То, что в молодости казалось легким и вечным, сегодня было тяжелым и скоротечным. Взваленная ноша тянула вниз, рождая сомнение: а потянет ли?..