Маг и я

101

      Какие сокровища только ни найдешь на восточном базаре! Тут скалились лезвия дамасских клинков. Там по велению иглы на коврах распускались пышные сады с райскими птицами. Отлитая в золоте стрела вечно гналась за дичью на огромном блюде.       Все эти вещи — настолько дорогие, что их не то что коснуться, узреть было страшно! Однако обезьяны подобного трепета не разделяли. Вспрыгивая на прилавки, они хватали первое, что попадется, и тут же улепетывали на пальмы. Торговцам оставалось только посылать вдогонку проклятья.       Саша присоединился к бранному хору: у него своровали масленку — то немногое, что осталось на чужбине из родных краев. Ковер — и тот бросил: ссадил посреди базара, как безбилетника, и был таков.       — Отдай! — Саша погнался за обезьяной, но не успел.       Она взобралась на пальму и, усевшись среди листьев, торжествующе завопила.       Напрасно Саша грозил кулаком. Воровка только корчила рожи. Потом подняла маслёнку над головой и потрясла её, как трофей. Из ржавого носика брызнули остатки тормозухи и попали Саше на лицо.       Саша закричал. Раззадоренная обезьяна захотела повторить свой триумф — увы. Уж что она с масленкой ни вытворяла: и била о пальмовый ствол, и царапала ногтями, и терла лапами. Тормозухи — ни капли. Зато из носика вырвалась струя белого дыма. На этот испуганный вопль обернулись все.       Вуаля! Упущенная было масленка упала Саше прямо в руки, но засиживаться не стала: подпрыгнув, золотистой пчелой закружила в воздухе. И снова — погоня. Удивленные прохожие еле успевали уворачиваться. А масленка все дразнила и дразнила, оставляя за собой плотный шлейф из дыма. Вскоре его стало так много, что он окутал собой всю округу.       Саша бросился наперерез и поймал беглянку. Однако его радость продлилась недолго.       Что-то изменилось.       Некогда шумный базар разом затих: словно по чьей-то указке все люди застыли изваяниями.       Саша огляделся: он точно не спит? Сначала ковер ожил и утащил его на тысячи километров от дома, потом своей жизнью зажила масленка, а теперь это! Чертовщина и не думала заканчиваться.       Саша крикнул — только эхо ответило ему. Тогда он подошел к шатру, на прилавке которого блестела от масла выпечка. Помахал перед глазами торговца — ноль реакции. А лепешки такие ароматные — аж живот сводит! Ничего страшного, если взять одну? А расплатиться потом… Когда-нибудь. Не сводя глаз с торговца, Саша потянулся за лепешкой…       — Ха-ха-ха-ха! — разнесся зловещий громкий смех. — К твоим услугам все блага мира, а ты тянешься за черствой лепешкой? Ты заставляешь меня краснеть, о, господин.       Саша так и подскочил на месте. Обернувшись, он увидел странное существо, восседавшее на кресле у одного из шатров. У существа были заострённые уши, тёмная блестящая бородка и длинная коса с вплетенными в нее бубенцами. Оно поднялось во весь свой внушительный рост и тут же согнулось в глубоком поклоне.       — Слушаю и повинуюсь, — прошелестело существо и дало краткую справку: оно — джинн, заточенный на сотни лет в лампе-масленке. Любой смертный, потерший лампу, может повелевать им, как хочет. Джинн выполнит все: достанет несметные богатства, осушит океаны и даже остановит время.       — Что за розыгрыш?! — шарахнулся Саша, прижимая к груди масленку. — Докажи!       Джинн взмахнул руками, и дым рассеялся. Люди ожили и снова заспешили по своим делам: торговцы на все лады нахваливали товары, покупатели галдели, сбивая цену.       — Во дает! — ударил себя по ляжкам Саша. — А это что за диво?       Он показал джинну на попыхивающего кальяном старца и тут же получил объяснение: так местные курят табак. Заслышав про табак, Саша хватился и порылся в карманах. Нашел только одну сигарету — и то смятую. Кивнув джинну, показал на пальцах: сделай таких десять штук. Тот тут же достал из шаровар десять дымящихся сигарет. Достал и разом затянулся, выдохнув большое белое облако…       — СТОП! — Лео-Лео подскочил со зрительского кресла. — То-то смотрю, дым у вас какой-то странный. А теперь вижу: это крахмал!       — Что, настолько заметно? — Гирша пожалел, что заговорил: в горле и без того жутко першило.       — Да у вас на лице написано!       Закашлявшись, Гирша наспех вытер испачканные крахмалом щеки и нос. Кажется, тщетно, так как Саша встал на цыпочки и принялся сам его отряхивать.       Лео-Лео продолжал:       — Просто дым набрать в рот не думали?! Вам не впервой: за день больше паровозите!       — Между прочим, я бросил! А вы искушаете не хуже джинна.       — Не курите, а на перекуры с Геком бегаете?! — Лео-Лео подозрительно сощурился и затряс пальцем. — Клин клином вышибаете? И какой у вас клин?       «Большой, не жалуюсь», — подумал про себя Гирша и улыбнулся.       К счастью, вопрос Лео-Лео был риторическим:       — Раз с куревом — пролет, надо заменять.       — Могу доставать из рук бесконечные платочки…       — Лучше бы достали мне бесконечное терпение. — Лео-Лео указал на простаивающие шатры. — А это все будет мебелью стоять, да?       — Что уж сразу — мебелью? Придумаем что-нибудь, — Гирша взглянул на ближайший прилавок, где красовалась бутафорская посуда, наспех собранная по хранилищам столичных театров: закопченные кофейники, мятые подносы, пузатые горшки. На невзрачном фоне выделялся кувшин в форме лебедя. От прикосновений тысяч пальцев его клюв блестел как золотой — терли на удачу?..       Саша проследил за Гиршиным взглядом:       — А что если…       — Ну, сказал «а», говори «б», — терпение Лео-Лео и правда было не бесконечным.       — Это пока мысли вслух, но что если поставить трюк с «оживлением» птицы? Из кувшина! — И Саша многозначительно по нему постучал.       — Фокус с подменой? Великолепно, но где вы найдете вышколенную птицу, чтобы тихо отсидела весь пролог?!       — А это не проблема! — Саша щелкнул пальцами. — У меня как раз есть превосходно выдрессированный гусь. Сейчас он на заслуженной пенсии, но, уверен, не против тряхнуть стариной.       — Ну, тащите сюда вашу «птицу счастья», посмотрим.       — …докажи! — потребовал Саша.       Люди, как по волшебству, отмерли и снова пришли в движение. Джинн распростер руки, призывая восхититься его могуществом. Золотые браслеты блеснули на жилистых запястьях.       Саша не сдавался:       — Это гипноз!       Джинн принял вызов: топнул ногой. Небо, еще мгновение назад кристально чистое, заволокло тучами. Сверкнула молния, и весь базар содрогнулся от раската грома. Джинн гордо приосанился.       Саша отмахнулся:       — Эка невидаль, прогноз соврал!       Джинн снова топнул ногой, и тучи разбежались восвояси. Он заметался взад и вперед, ломая голову над тем, как впечатлить взыскательного господина. Неожиданный оклик оборвал его раздумья: торговец предлагал купить у него бронзовый кувшин, отлитый в форме птицы.       Джинн ухмыльнулся и, поклонившись, подозвал Сашу. Достав из воздуха платок, накрыл им кувшин. Ткань всколыхнулась и слетела: бронзовая птица ожила! Гогоча, она забила крыльями.       Саша как был, так и сел от удивления. Джинн взял возмущенного гуся под мышку и поманил за собой…       — Отлично! — выкрикнул из зрительного зала Лео-Лео, — Хотел бы придраться, да не могу. Берем вашего серого в работу!..       Ступив на манеж, он прикрыл рот ладонью, будто от этого жеста другие артисты его не услышат:       — Если не секрет, куда вы девали кувшин?..       — Это настолько просто, что не стоит вашего внимания! — отбрехался Гирша.       Даже не слукавил: кувшин только внешне казался бронзовым, а на деле был слеплен с оригинала из папье-маше и обтянут покрашенным тканевым чехлом. Гузя все время прятался внутри муляжа. Все, что оставалось — прихватить муляж вместе с платком и смять обоих, пока зрители поражаются «ожившему» гусю. Лео-Лео только расстроился бы, узнав простоту трюка. Хотя нет, все равно расстроился: сколько Лео-Лео ни пытался приманить Гузю сухариком, тот, надменно вытянув шею, дугой обходил режиссера.       — И когда вы все успеваете, товарищ Фельдман! — хрупая невостребованным сухариком, спросил он. — И аппараты проектировать, и рондаты крутить, и птиц дрессировать?       — Строго говоря, это не моя заслуга, — признался Гирша. — А одного замечательного брюзги, которого уже нет с нами.       — Земля пухом. Хотя немного завидую: человека нет, а наследие его живет. Приносите вашего лапчатого завтра, у меня созрела еще пара идей на его счет…              — Удивительно.       — Удивительно?       — Птица Стручковского кому-то пригодилась, — пояснил Гирша после репетиции. Под дубленкой уже вспотела спина, а он все ждал, когда Саша бережно укроет клетку с Гузей домотканым чехлом. Над Гузей Саша теперь трясся не меньше, чем над ржавой масленкой в постановке. Никакого метро — вдруг замерзнет, только такси.       — Разве не ты мне сказал его выкупить?.. Сказанул еще так: «Гузя — все равно что человек!»       — Делай скидку на то, где я это говорил, — Гирша покрутил пальцем у виска.— Хотя… в чем я был неправ?!       — Да, как говорит Михал Сергеич, уходящий год был трудным… — Саша подхватил клетку, и они поплелись к выходу.       — Неужели только трудным?       — Ну, как сказать, — замялся Саша. — Хорошего понемножку…       — Понемножку?! А харя не треснет?!       — Я к тебе со всей душой, а ты — харя.       — Молодежь! — хохотнул Гирша, дернув шапку Саши ему на лоб. — Харя тут — не про лицо, это блюдо такое. Еще мама готовила. По сути это картофельная запеканка со всякой всячиной внутри. После запекания у нее румяная корочка делается, очень хрупкая. Так сготовить, чтоб она не треснула — высший пилотаж. А твоя «харя» — вне конкуренции.       — Скажешь тоже!.. — буркнул Саша, а сам как-то подтянулся от услышанного. — Намек понят, обкатаю новую духовку — вернем тебя в детство. Надеюсь… г-хм. Духовка там есть?       — Есть. Этим излишества, правда, исчерпываются.       — Мне много и не надо, — Саша как бы мимоходом сжал Гиршино плечо и поставил клетку у КПП. Сам побежал на мороз — ловить такси.       Ждать пришлось долго. Гирша развлекал себя тем, что разглядывал за стеклом коллекцию колокольчиков: цирк получил наследство от почившего артиста, покупавшего их в каждом гастрольном городе.       Витрины с сувенирами здесь стояли у каждой стены.       Чуть дальше дразнились клоуны: два неразлучных спутника: рыжий и белый, веселый и грустный — дуэт что в жизни, что в фарфоре. Следующие полки едва не трещали под грудой камней всех форм и размеров.       Можно было бесконечно любоваться неувядающими минеральными розами, но тут донеслось вопросительное гоготание. Пока глухое и даже терпимое. Гирша подошел к клетке и опустился на корточки, отогнув край чехла.       — Что, бросила тебя нянька твоя?..       Сделал только хуже. Гузя скрипуче взвыл.       — Т-с-с-с, никто тебя не бросит больше. — Гирша заговорил так ласково, как только мог разговаривать с птицей. — Мы тебя с собой возьмем. А что? У всех — сторожевые собаки, а у нас — сторожевой гусь. Будешь охранять нас, как твои предки — древних римлян?       Гузя лаконично гакнул.       — Будем считать, что это «да».       — Поймал на Коперника, скорее!.. — махнул рукой вернувшийся Саша, и Гирша с клеткой вылетел на обжигающий мороз.       Потрусили по заснеженной площади к парку. Через него — к проезжей части.       — Я тут подумал, — Саша на ходу кивнул на стихийно развернувшийся елочный базар. Укутанная в пестрые платки старушка продавала пушистые елочки. Припорошенные снегом, они словно сбежали с Васнецовского «Зимнего сна». — Неплохо бы к новоселью купить, а?.. Хоть Новый год по-человечески встретим. А то елка всегда или гостиничная, или цирковая. Или вообще нет.       — Губа не дура: еще излишеств захотел?       — Я, конечно, куплю все сам: и елку, и игрушки. Ты и без того крупно потратился. Но ты не против, если я поставлю?..       Гирша покачал головой, передавая клетку:       —… я тебе куплю и то, и другое. Только приезжай. — И посадил Сашу с Гузей в такси.       Дома Сашу поджидала мнимая идиллия: на кухне Надя чаевничала с бабушкой. Кажется, в самом разгаре было обсуждение предновогодних приготовлений. Под негромкий аккомпанемент «а знаешь, все еще будет», вымучивался список покупок и гостей, отряхивались от пыли старые рецепты, а новые переписывались из газет.       Ботинки юркнули на полку. Куртка и шапка — на крючок. Оставалось всего ничего: прокрасться незамеченным мимо кухни. Или пыточной. Судя по голосу Нади, та держалась из последних сил:       — … да запомнила я, Маргарита Андреевна!       — Записывай, говорю! — Раздался знакомый приказной тон. — Берешь полтора кило рульки, косточка побольше, пишешь? В крайнем случае суставы. Они наваристый бульон дают. А мясо отдельно бери, лучше оковалок!.. Так, погоди, а в этом рецепте что?..       Развалившаяся у батареи Клевретка неожиданно встрепенулась и залаяла. Бабушка осеклась: ее только что буйно лившуюся речь словно обрубили бичом.       Саша ругнулся про себя: засекли.       — Всем добрый вечер! — сказал он нарочито радостно.       Бабушка улыбнулась так же нарочито — до сих пор не оттаяла. Что ж, Саша был готов к заморозкам. Потому сделал вид, что не заметил. Выпустил Гузю на волю и сообщил о его ангажементе.       Надя отшвырнула от себя блокнот с рецептом холодца и пошла на приступ:       — В смысле завтра репетиция? У нас после обеда у детей праздник, помнишь?!       — Праздник?.. У детей?.. Ах да! Помню.       Гузя ретировался в ванну. В надежде уцелеть Саша поспешил за ним, но возмездие его все равно настигло.       — Ты забыл! — нагоняя, добивала его Надя.       — Ничего я не забыл! — прикрылся Саша, хотя понимал всю бессмысленность сопротивления.       — Да я уже поняла, что тебе ничего не нужно, — Надя подперла собой дверной косяк и устало вздохнула в потолок. Ждала чего-то пооригинальнее? Даже тут разочарование. — У нас детская программа от силы минут на сорок, а нам забашляют куда больше, если добьем до часа. Главное, говорила же тебе: птица нужна, а ты?! Он же дерганый будет после цирка. Бля, и соскочить не получится: я уже заявила им «зверулек». Только этим гусем их и зацепила. Вот наймут первого попавшегося проходимца с кроликом — будешь знать! Короче, выкручивайся, как хочешь, нам завтра птица самим нужна.       Саша слушал вполуха: повернув кран, следил за столбиком водяного термометра. Увидев заветные восемнадцать градусов, посадил Гузю в ванну. Тот немедленно окунулся с головой, всплыл и обдал щекотными брызгами.       — Вот дрянь! — Надя попыталась отряхнуть забрызганное рабочее платье, но подол уже промок насквозь. — Ты меня слушаешь?..— Путь к отступлению отрезала захлопнувшаяся дверь.       — Ты что-то говорила про проходимца с кроликом?       Ее злость пролилась на щеки ярким румянцем.       — М-м-м… мудак!       Надя филигранно выверила тональность ругательства, чтобы не перекричать поющее на кухне радио. При бабушке она была вынуждена фильтровать свой богатый словарный запас. «Мудак» находился где-то между «мудилой» и «долбоебом». Но еще не вечер: может, Саша дослужится до высшего звания, а пока он мыльной тряпкой полировал лапу Гузе.       — Мне бы так любовно ноги натирал. — В голосе Нади сквозила черная зависть. — Я, между прочим, целый день по Главку носилась, воняю, как твоя бабка, а моется первым какого-то фига он.       — Хочешь, чтобы завтра наш реквизит выглядел опрятно? Тогда потерпишь. — Саша остервенело потер Гузе под хвостом. Три-не три, а грязь все равно ощущалась. Если бы только на руках. — Чего носилась-то?       — По вашей с Монстерой милости! — присела в шутливом книксене Надя. Шутит — значит, обошлось. Видимо, решила, что гусь за ней «зарезервирован»: — Султан же нам не по пошибу, джинна подавай! Папье — туда же. «Мой брат будет работать в Москве», а дальше хоть трава не расти! Вот, носилась между отделами, устраивать твоего безработного дядю на Цветной в воздушный номер. Тебе, кстати, от него привет.       Саша насторожился. «Покаянное» письмо ждало своего часа во внутреннем кармане куртки. Отдать его он собирался только перед самым уходом. Неужели дядя проболтался? Саша представлял, каково услышать такое от постороннего человека. Это страшное унижение, после которого можно и не оправиться. Сейчас Надя непринужденно беседует, завтра черт знает что выкинет. Так оставлять все нельзя.       — А он передавал что-то с приветом?.. — Саша старался держаться непринужденно.       — Да ничего особенного. Сказал, чтоб ты не переживал. Что он даже рад, что так все сложилось — и все в таком духе.       — И все?..       — И все. — Надя вздернула брови. — Мне казалось, ты не очень расстроен его уходом. На его месте — твоя обожаемая Монстера — радуйся!       — Между прочим, у нас с ним только начало получаться… — Саша сам не ожидал, что его голос прозвучит так расстроенно.       — Да… Папье тоже не рад, что не выгорело.       — Не рад?! — Саша швырнул тряпку в раковину. — Естественно. Ведь получилось не по его дудке. А так — плевал он, что мы друг другу не подходим.       — Ты сам сказал, что начало получаться, — едко заметила Надя.       — То, что мы с дядей мучили месяцами, у нас с Гиршей выходит на раз.       — С Гиршей? Ну-ну. Помой ванну после Гузи. Не хочу, вместо бабки, пахнуть птичьим двором. В детстве хватило.       Надя чуть помедлила, будто хотела что-то сказать напоследок, но промолчала и вернулась на кухню. Саша привык, что так она давала ему время на «самостоятельное» принятие решения. Знала бы она, какие решения он уже успел напринимать…       Гузя на детском утреннике? Что ж, в такой мелочи, так и быть, он пойдет ей навстречу. Переживет же Лео-Лео без Гузи денек-другой?       Как там обычно говорят, «дети — превыше всего»?.. Хотя в душе Саша понимал, что дети тут совершенно ни при чем. Словами классика: «Всему виною деньги, деньги. Все зло от них, мне б ввек их не видать. За мной пришли, спасибо за внимание. Сейчас, наверно, будут убивать».       Саша возвращался домой в приподнятом настроении. Стихийный триумвират «Саша-Гирша-Лео» пришел к общему знаменателю: сцена с пиром во дворце султана приняла свой окончательный вариант.       Запланировали трюк с мгновенным перемещением: даже подыскали достаточно похожего на Гиршу по росту и комплекции униформиста — час-другой работы гримера, и публика не увидит между джиннами разницы.       Сейчас Саша на скорую руку перекусит, снарядит Гузю и, дождавшись Надю, пойдет развлекать детвору — их последнее выступление в этом году. Да и вообще. Завтра Надя получит письмо со всеми ответами.       Наверное, по-скотски бросать жену под праздник, но, с другой стороны: а хорошо ли оставлять Гиршу одного?.. Всем не угодишь. Все равно для кого-нибудь останешься сволочью.       Саша отпер дверь на строчке «Now December found the love that we shared in September» в наушниках и так и замер на месте.       В квартире стоял сильный запах. Нет, на этот раз не газа. Чего-то удивительно вкусного: бархатные тёплые нотки— в них чудилось что-то ореховое. А может хлебное?..       Саша сглотнул слюну. Неужели бабушка надела фартук и решила обкатать какой-нибудь рецепт к празднику? С чего бы?.. Оттаяла и приняла решение внука?       Клевретка, виляя хвостом, процокала в коридор и ткнулась в ногу вывалянным в пуху носом.       — Что, с Гузей поцапались? — Саша потрепал таксу по холке и вытер ее мордочку. — Вы же дружные ребята… Бабушка? Чем это так вкусно пахнет? Какой-то новый рецепт?       — Шура, это ты? — С кухни донесся знакомый шаркающий шаг. — Извини, недавно поставила в духовку, боюсь, только к ужину дойдет. Больно большой.       — Кто большой? — Саша стащил с головы шапку.       Бабушка вышла из-за угла. Ее седые, обычно убранные в аккуратный пучок волосы паклей торчали во все стороны. На грязный передник налипли бело-серые перья. Жутковатое зрелище.       — Ты что, ощипала кого-то? — усмехнулся Саша. — Чем удивишь? Курица? Утка?       Бабушка улыбнулась пустой отрешенной улыбкой. Смахнула пару перьев. Сквозняк тут же подогнал их к Сашиным ногам. Почему они показались смутно знакомыми?..       Саша несколько мгновений разглядывал эти перья, прежде чем, не разуваясь, кинулся на кухню.       — Нет-нет-нет. Прости господи. Нет!       Аппетитный запах теперь вызывал тошноту. Не слушая причитания бабушки «не трожь, жар уйдет!», Саша рванул на себя раскаленную дверцу духовки.       На противне пузырился, наливаясь румяной корочкой, добротного вида гусь.

102

      Очередная Гиршина примета, появившаяся за годы цирковых мытарств: по окончании года коридоры цирковых гостиниц начинали благоухать мандаринами. Не стал исключением и этот канун Нового года. Несмотря на дефицит всего и вся, оранжевый символ праздника встречался на каждом шагу.       Вот и бегавшая по коридору «Арены» детвора перекидывалась этими мандаринами. Один такой чуть не зацепил Гиршу. Поймав «снаряд» в полете, он заставил его «исчезнуть». Честно говоря, подумывал вообще не возвращать замученный мандарин маленьким негодникам, но все-таки уступил их мольбам.       Оставив подрастающее поколение бесноваться за дверью, Гирша окинул взглядом опустевший гостиничный номер. Видавший виды, с «невиданным» за прошедший год этот номер все-таки столкнулся. Пожалуй, с него хватит.       Гирша сложил постельное белье и полотенце. Вроде все?.. Нет. Один вопрос все еще оставался — Сергей. Без малого девять месяцев они мирно соседствовали, а расстались на плохой ноте. Надо помириться.       На стук никто не ответил. Хотя из щели между дверью и порожком пробивался свет. Гирша прислушался: телевизор вовсю бормотал вечерние новости.       «Тут одно из двух: либо Сергея загнали в туалет неотложные дела, либо он сейчас сидит и обижается. Кажется, все-таки второе».       — Сереж? — Стук раздался снова. — Может, откроешь?..       — Пр-р-р-роваливай! — прокартавил Трепа. Что-то подсказывало, что хозяин с любимцем был солидарен.       Какое-то время Гирша стоял, прислушиваясь, но подвижек со стороны Сергея явно не предвиделось. Ну и черт с ним! Не стоит терять время: лучше побыстрее забрать пожитки и разобраться с комендой.       — Значит, все-таки съезжаете? Давно бы так! — хмыкнула она, принимая белье и ключи. — А то взяли моду с Геком полуночничать. Загоняли по этажам, а у меня суставы!       — Каюсь, грешен!.. — сказал Гирша для галочки и тут же подался вперед. — Как там с моей просьбой. Не выгорело?       — Почему же? Славочка вернулся из Чехословакии. Привез, как я и просила. Они же все носятся с покупками в последний день гастролей: спускают суточные. — Аида Иосифовна достала из-под стола два пакета. Но едва Гирша к ним потянулся, отставила подальше: — Деньги вперед.       — Двести? Как и договаривались?       — Триста пятьдесят за срочность, вы можете себе это позволить. — елейно произнесла алчная коменда. — Или идите в магазин и подгадывайте, когда что-нибудь выбросят. Я другим продам.       — Пользуетесь моим бедственным положением? — Гиршу так и тянуло крикнуть «спекулянтка!», но он только отсчитал названную сумму. Обидится же еще! — Благодарствую.       — Надеюсь, мне не понадобится сейчас подниматься к вам?..       — Помилуйте! — Гирша картинно схватился за грудь. — После всего подозревать меня в недостаче?!       — Да нет, как бы вы там чего лишнего не оставили, — пожала плечами Аида Иосифовна, — Кстати, чуть не забыла! Вам же почта пришла!       — Серьезно? — теперь Гирша удивился взаправду. — Откуда бы? Ладно, на месте разберусь.       В парке Олимпийской деревни тоже чувствовалось приближение праздника. У Олимпийских прудов мигала тысячами огоньков пышная новогодняя елка. К ней с накатанных до блеска склонов колобками скатывались на картонках дети. Чудом избежав столкновения с «ездоками», Гирша добрался до новехонькой высотки и со второй попытки ввел на двери четырехзначный код. Тоже мне, ментальный математик. Не беда, у него будет достаточно времени, чтобы выучить его наизусть…       Чистый, безлюдный, прибранный подъезд. Лифт, еще не испорченный ругательствами и трагическими историями любви а-ля «Ваня «♥» Аня», ниже: «Аня — дура». И на финише — полупустая квартира.       Условия, прямо сказать, спартанские. В жилой комнате из удобств — кровать, табурет и тумбочка. Светильника и того нет — мрак робко отгоняла «лампочка Ильича». Что уж говорить о такой роскоши, как телевизор. И все же здесь нашлось место одной зеленой колючей прихоти, заполняющей комнату еловым ароматом.       Разобрав пожитки, Гирша захотел получше взглянуть, что же такое ему привез из братской Чехословакии комендин сынок.       Чего в пакетах только ни было: стеклянный золотой месяц, хитроглазая белочка с орешком, карапузы в разноцветных шляпках-грибках. Расписные шарики, посеребренные шишки, пухлые снеговички — глаза разбегались.       «Саше понравится».       Месяц повис на ветке и закрутился, бликуя стеклянной ухмылкой. Совсем как его суровый собрат, который висел в ту ночь над логовом Али. Гирша потряс головой: эти воспоминания, как и многие другие, должны остаться в уходящем году.       Месяц вернулся в пакет: теперь на ветке качался безобидный снеговичок — так спокойнее. Остальные украшения будут дожидаться Сашу. Все-таки елку наряжают не в одиночку, а с дорогими тебе людьми.       А пока Гирша поставил чайник и сел читать письма.       Первое пришло от руководства аэрокосмического завода в Королеве: справлялись, как показало себя их «детище». Обещали скидку на следующий заказ. Ха-ха, спасибо, в следующей жизни.       Второе — от Штрум. Жаловалась на главную по дому: мол, та возомнила себя королевой и пропускает дежурства по подъезду. Без ЖЭКа нынче тоже не обошлось: из-за старого шланга в квартире Гирши отключили газ. Но Штрум уже купила замену и просила выслать два рубля. Аж чек приложила — сама дотошность. Надо добавить ей за хлопоты.       Третье… от Миши. Вот так сюрприз! В графе «отправитель» значился до боли знакомый поселок. Это что же такое приключилось, чтобы Миша в глубинку подался?..       Вскрывая помятый конверт, Гирша ощутил болезненную неловкость: после последней встречи с Мишей минул год. Они не писали и не звонили друг другу: жизнь и время развели их в разные стороны. Однако, расправляя листочек, Гирша улыбнулся. Радостное предвкушение охватило его, будто вот-вот он увидит друга вживую.       Глаза забегали по букашкам букв, и в голове зазвучал простецкий Мишин говорок.       «Привет!       Не надеюсь, что моя писанина найдет тебя до Нового года, а все равно думаю: поздравлю друга!       Чижик-пыжик, где ты был? Все старые связи напряг, чтобы узнать, где ты! Лазаревич уже от меня шарахается. А ты вона где — в Москве устроился! Еще и на Вернадке обосновался. Правду говорят: ваш брат везде пролезет. Шутка, шутка!       Ты уж не поскупись, напиши, как ты там? Как у вас в Москве с продуктами? У нас совсем туго. Еще и из сторожей поперли: сменщик недостачу на меня свалил. Ну, тут Наташа уже не вытерпела. Уехала. Собак с собой всех собрала, даже Марту. Ух и злился я тогда, а теперь понимаю — так лучше. Я ее на дно тянул. А так, глядишь, в цирке восстановится, новую жизнь начнет…       Я тоже попробовал. Подался на малую родину, в Майкор. Как приехал — так целый месяц не просыхал. Все пропил. Ружье тоже пропил бы, да дай, думаю, настреляю в лесу дичи, ее и пропью — так надольше хватит. Хожу по лесу, стреляю, ни в кого не попадаю — совсем от сивухи окосел. Да куда там, заблудился я! Представляешь, чтоб я и заблудился? А мне все равно уже — сгину и хай с ним! Только подумал — глядь: кустик шелохнулся. Вскидываю ружье, уже палить готов, а из кустика медвежонок выкатывается. Малехонький такой, еще с белым ожерельем на холке. Я — на дерево, мамку жду. Минуту жду, пять, полчаса. Нет мамки. А этот пострел за мной лезет, бурчит. Страха никакого! Гляжу на сиротку, и вдруг как защемит в груди. Я ведь так Чучу в свое время подобрал. Артиста сделал. А теперь что я могу? Сдать в зоопарк? В нашем — не вольеры, а казематы. В цирк возил — не лучше, имеющихся бы выкормить. Мелкий мне все в карман носом тыкается, а у меня сердце кровью обливается. Не выдержал: забрал к себе жить. Назвал Дымкой. Так знаешь, с тех пор — ни капли! Некогда! Вкалываю, лишь бы этого прокормить. Зато домой прихожу — а Дымка от радости аж прыгает. Повозишься с ним — и вроде жить хочется. Кульбитики уже делаем, мячик держим. Глядишь, артиста выращу, будем как цыгане по базарам ходить.              Подумываю корову купить — молочка своя будет. Баню закладываю. Живу потихоньку!       Окажешься в наших местах — заезжай в любое время! И Сашку с собой чтоб прихватил! Я про него много чего зря молол, а ты с ним вон как воспрял, не узнать!       Лазаревич говорил, что вы с ним на пару что-то грандиозное удумали. Саша держит шефство над тобой, Дымка — надо мной, получается?       Авось баньку слажу к твоему приезду. В общем, жду!       Твой Миша.       P.S. Звонить не пытайся — у нас тут со связью как при царях. Пиши!»       Дочитав, Гирша сложил письмо назад в конверт. Некоторое время сидел молча. Никак не мог понять, что прочитанное пробудило в нем больше: радости или сочувствия? Грустно, когда одна единственная близкая тебе душа — медведь. С другой стороны, не все ли равно с кем жить, если ты счастлив?..       Интересно, Миша будет того же мнения, если в ответном письме Гирша так же раскроется? Нет-нет, он даже проверять не станет. Хотя бы потому, что не имеет на это права без Сашиного согласия.       Но написать ответное письмо — напишет. Вот только какой адрес теперь указывать? «Арены» или этот?.. Ладно, не горит, а вот чайник уже начал сипеть и угрожающе погромыхивать крышкой.       Гирша потянулся к последнему письму. Оно выделялось на фоне остальных как графой «отправитель» — девственно чистой, так и входящим штампом почтового отделения — московским.       И какому москвичу вдруг вздумалось написать цирковому иллюзионисту? Поклоннице? Или поклоннику? Гирша уже ничему не удивился бы. Только какой смысл отправителю не указывать обратный адрес: ответ же не получит!       Гирша вскрыл конверт.       Внутри — выцветший тетрадный листок. Немного для письма. Только он был чист! Ни единой строчки. Чья-то неудачная шутка? Гирша уже хотел смять листок и отправить в урну, как на просвет увидел, что с обратной стороны что-то наклеено. Перевернул.       Вырезанные из какой-то газеты заглавные буквы собирались в три нехитрых слова:

Я ВСЕ ЗНАЮ

      Чайник уже истошно вопил, плюясь кипятком из-под крышки. Гирша не обращал на него внимания. Как околдованный он вглядывался в три загадочных слова и пытался найти им безобидное объяснение. И не находил.