Маг и я

103

      …раскидывая нищим медяки, царевна посмотрела на Сашу дольше положенного. Когда караван верблюдов уже уносил ее с торговой площади, она дала ему вместо милостыни свой голубой платок.       Караван уже давно скрылся вдали, но Саша, прижав платок к лицу, так и застыл. Джинн украдкой подошел к нему сзади и, взяв за плечи, шепнул на ухо:       — О, джинн понимает своего господина, этот взгляд сгубил не одного смертного!       — Кто? Что? — Пришедший в себя Саша отмахнулся от заигрываний джинна, как от наваждения. — При чем тут вообще она?! С чего ты взял?       Джинн толкнул его плечом, с ехидством отметив:       — Я вижу, что у тебя на уме.       — Видишь?!       В ответ — кивок и косая ухмылка.       — Что, прям у любого желание угадаешь?!       — Это моя работа. — Джинн указал на одного из торговцев. — Этот желает себе арбу, чтоб перевозила тонны масла разом, а вон тот желает, чтобы не вскрылось, как он обвешивает покупателей, а третий…       — Откуда мне знать, что ты это не выдумал?! — возмутился Саша.       — Господин, ты до сих пор не веришь мне? — воздел руки к небу джинн. — После всего, что я для тебя сделал?! Как мне доказать тебе мою правоту?       — А что ты сделал-то? — удивился Саша и тут же осекся. — С торговцев спросу мало. У них у всех одно на уме. А вот если спросить простой народ?! Что он думает?..       Гирша перевел взгляд в зрительный зал, где заседала их труппа. Коллеги — на манеже, а теперь — судьи, они внимательно следили за происходящим.       Все было готово. Трепа с вымпелом притаился в колосниках. Обезьяна с табличкой — в пальмах. Под конфетти скрывался заряженный манеж.       Три сценария. Три решения.       — Что ж… — Гирша улыбнулся и поднес одну руку к виску, другую простер в сторону зрительного зала. — Магнитофон, куртка замшевая импортная, в туалет бы успеть… Нет, — Гирша сморщил лоб и театрально затряс кистью. — Слишком много мыслей, невозможно сосредоточиться!       — Так и быть, дам тебе фору! Люди! Я разрываюсь между желаниями! Помогите определиться! Сейчас вы увидите три моих желания. Втайне от джинна я буду по очереди показывать на каждое — а вы хлопайте за то, что вам ближе. Только т-с-с-с, — Саша приложил палец к губам, — без выкриков. Мы же не хотим подыгрывать джинну?..       Тут-то и пригодился платок царевны — Саша завязал им глаза Гирше.       — А он точно не подглядывает?.. — Выкрикнули с первого ряда.       Гирша отрицательно качнул головой, словно отвечая: «Как будто мне это нужно!..»       Световые пушки дали залп, и на манеже появились три кружка света с силуэтами внутри. В одном — знак доллара, «богатство». Во втором — фигуристый женский силуэт — «любовь». В третьем — серп и молот. Советский союз, «Родина».       Саша обвел рукой все три желания. С растерянным видом помотал головой и сложил ладони в молитвенном жесте. По залу прокатилось удивленное шушуканье.       Саша показал пальцем на «Родину», потом на зал. Громко захлопал в ладоши, после чего пожал плечами.       Раздались тихие, нерешительные хлопки: зритель то ли не понял правил, то ли записал его в невозвращенцы.       Саша указал на «доллар» и поднес ладонь к уху, будто пытался расслышать, за какое именно желание хлопают громче. На деньги зал отреагировал оживленнее. На женском силуэте все уже освоились. Любовь побеждала с большим отрывом.       — Полагаю, выбор сделан? — протянул Гирша и снял платок с глаз, — С желанием долго не гадай. Ответ нам явит… попугай!       На этом моменте по команде Сергея с самых колосников должен был спуститься Трепа и отдать Гирше вымпел с женским силуэтом.       Только по какой-то причине Трепа тянул с выходом. Время шло. Сидящие в зале цирковые начали недоуменно переглядываться.       — Магия — тонкая материя, владыка! — Гирша улыбался на публику, хотя с самого пот валил градом. — Ей нужно время… и слова. Попугай, явись!.. Сновá!       Позорная импровизация подстегнула лентяя. Или магия? Или Лео-Лео, который потрясал кулаком в сторону Сергея?..       Трепа соизволил спикировать Гирше на руку и передать чертов вымпел. Гирша развернул его и показал всем сбывшееся предсказание — женский силуэт.              Репетиционный манеж — неизвестный публике двойник своего знаменитого «брата». На нем куются лучшие трюки советского цирка, а вся слава достается другому — главному манежу. Но, пускай для зрителей сюда был вход заказан, зато глазеющих — артистов, технических работников и прочей цирковой братии — хоть отбавляй.       В последнее время «младший» так вообще столкнулся с невиданным перенаселением: пока «старший» принимал «цирк на воде» и положенные овации, «младший» отдувался сполна. Шутка ли: артисты двух трупп общей численностью с две армейские роты бились за репетиционное время на нем. А тринадцать на два, как известно, не делится. «Выгрызть» кусочек этого манежа хотя бы на час — большая удача. Даже ценою обеденного перерыва.       — …нужно меньше слов. Они тормозят!       — Они со словами-то туго понимают!.. — резонно возразил Саша. — Без слов вообще будет глухой телефон.       — Глухой-не глухой, а слов чтоб минимум! — напутствовал Гирша. — Мы что, в драмкружке?! Следи за движениями, за темпоритмом, а тут еще стишки до кучи сочиняй!.. Чего это у тебя за ухмылочка?!       Саше, застигнутому врасплох, оставалось только признаться:       — Да это твоя сегодняшняя импровизация. Никак из головы не идет.       — И что здесь смешного? — совсем не шутливым голосом спросил Гирша.       — Ну, например, призываешь попугая «снова», хотя раньше он на манеже не появлялся. Не говоря уже о рифме. Она вообще где-то гуляла…       — Продолжишь в том же духе и отправишься гулять сам!       Сигнал был услышан: ухмылочка пропала. Гирша опустился на колено, выставив вперед свободную ногу. Саша уперся в нее ступней, схватился за руку — толчок. Мелькнули рыжие волосы.       Бросок.       Приземление получилось почти бесшумным, дыхание осталось ровным. Такое уже и показать не стыдно. Однако в горле пересохло.       Гирша взял бутылку с водой с бортика манежа. Пока пил маленькими глотками, Саша спросил:       — И что предлагаешь?       — Пока не знаю. Следующим сальто сделаем?       — Уверен? Только с репетиции — отдохнуть, набраться сил не надо?       — Давай я буду решать, что мне по силам?! — И к чему эта резкость в голосе?.. Будто бы их отношения не вышли за рамки служебной субординации.       Гирша опустил глаза. Бессонные ночи брали свое: и без того скудный запас такта иссяк.       Благо Саша привыкший: покорно встал напротив, выставил вперед ведущую ногу. Сейчас чисто отработают сальто и пойдут по домам… Порознь, как всегда. И, кажется, навсегда. В груди тягуче стянуло.       «Господи, избавь уже от этих мыслей!»       Они точили, как древоточец дерево. А трухлявое дерево имеет свойство падать.       Саша разбежался, взмыл на плечи Гирше. Тот уже было распрямился — дать импульс…       Нога проскользнула.       Вместо сальто они рухнули вниз. Удар выбил весь воздух из легких. Эхом рассыпался топот спешащих к ним ног.       — Ёдрить твою!.. Эй, униформа! Молнией за Сан-Санычем! Не убились, братцы? — откуда-то донесся женский голос. Точно. Стародубова, работала воздух в действующей программе. С ходу стала тягать Гиршу натруженными руками — похоже, инструктаж по оказанию первой помощи при падении она слушала вполуха.       Еще не просветлело до конца в глазах, еще не унялся шум в ушах, а Гирша рванул к Саше. Впрочем, тот уже был окружен вниманием.       Сан-Саныч бранился вполголоса:       — Ударники проклятые!.. Не труда, так головы. Мне что, разорваться?! Обедать надо, а не сальто крутить!       Саша сидел — уже хорошо, спина целая — а Василич показывал ему пальцы, будро играл в считалочку.       — Сколько видишь? — спросил он, показывая два.       — Вижу два, один в уме, — морщась, Саша пытался шутить, пока ему щупали затылок.       — Шутки шуточками, а гематома у тебя будет нешуточная, — прокряхтел Василич. — На сегодня отстрелялся, герой. Сан Саныч, проводишь его до кабинета? Я пока товарища джинна осмотрю.       Растолкать бы эту парочку и понабежавших из гримуборных зевак, обнять Сашу, по-матерински подуть на ушибленное место и заговорить боль, осыпав любимое лицо извинительными поцелуями. Нет. Нельзя. Гирше оставалось только наблюдать, как Саша удаляется на второй этаж в обнимку с Сан Санычем.       С Гиршей сыграли в считалочку одним пальцем и погнали с манежа.       Ожидание своей очереди в медкабинет напоминало изощренную пытку. В голове снова и снова прокручивалось произошедшее. Саша ведь легкий: через семь мостов пронести можно. Раньше Гирша ловил падающих. Теперь — падает сам?..       Несмотря на канифоль, ладони вспотели. Он вытер их о шорты — не помогло. Тогда он стиснул их, зажав бедрами.       — Ура. Отпустили пораньше, — Саша помахал справкой, выходя из медкабинета. — Точно с последнего урока в школе — за пять минут до звонка. Хотя звенеть, сказали, еще полчаса будет. Ты иди, я тебя подожду.       По правде, Гирша не хотел, чтобы его ждали. Не готов он, глядя в глаза, врать, что все в порядке. Делиться съедающими изнутри страхами и подозрениями — не готов тем более.       Увы.       Саша дожидался его у репетиционного манежа, читая стенгазету с заголовком «Наши заслуженные пенсионеры!» Гирша вымученно улыбнулся, когда ему кинулись навстречу.       — Все к лучшему! — Его солнечный зайчик сиял изо всех сил. Пытался, золотой, развеять хмурь. — Не проводишь меня до поликлиники? Дня три отлично обойдутся и без нас. А я загляну к тебе завтра к двум: Василич сказал, что после падения рекомендуется ежедневное наблюдение…       — Я не буду брать больничный, — неожиданно для себя самого отрезал Гирша и поспешно добавил. — Ты, конечно, лежи, сколько потребуется.       — В смысле «не будешь?» — Рыжие брови трагически потянулись друг другу.       Гирша мысленно чертыхнулся: мог бы и догадаться, что Саша будет о нем беспокоиться. На ум не пришло ничего лучше, чем сказать:       — Я еще не такая развалина, чтоб после любого падения отлеживаться.       Обеспокоенный взгляд никуда не делся. Зря Гирша пытался от него сбежать, свернув в коридор — к гримуборным.       — Просто… — протянул Саша, волочась хвостиком.       — Ну? Говори, коли начал.       — …ты скверно выглядишь.       — Спасибо, знаю, что не Ален Делон.       — Нет, я серьезно. Ты сколько спал?       — Я не засекал. Часа три-четыре, наверное.       — Это не дело, — покачал головой Саша. — Тебе телевизора там не хватает. Ты под него мгновенно отключаешься.       Гирша остановился.       — Ты прекрасно знаешь, чего мне действительно не хватает! — Он не со зла (со зла) выделил голосом «действительно». Своего добился — задел.       Саша заозирался по сторонам: после обеда коридор кишел артистами. Взяв за локоть, он толкнул Гиршу в первое подвернувшееся помещение — цирковую душевую. На удивление, та оказалась безлюдной. Но Саша перестраховался.       Затрещала ржавая лейка. Теперь можно было вдоволь потрещать самим, не беспокоясь о праздных слушателях.       — Ты знаешь, что я не могу разорваться. — Саша колупал ногтем растущую трещину в кафеле. — Ну, или подыщи мне двойника, чтоб приглядывал за бабушкой.       — При всем уважении к Маргарите Андреевне, у нее как минимум еще два соглядатая.       — Они работают так же, как и я.       — Что, и ночью тоже?!       — Отец спутался с очередной кралей, и та точно не станет его делить с другой женщиной. А дядя Ваня… Ваня это Ваня. И потом. Я с ней восемнадцать лет прожил. Я вижу, когда что-то не так. Они — нет.       Саша был прав. Но когда осознание чужой правоты приносило радость? В Гирше зрело куда более низменное чувство. Оно заполонило его всего и требовало выхода. Нет, в последние годы Гирша научился усмирять свой спесивый норов, как дрессировщик дикого зверя. Но вся эта история с письмом выбила его из колеи, и то ли бич не слушался руки «дрессировщика», то ли «зверь» перестал бояться его ударов.       — Очень хорошо. Замечательно! Посидишь еще полгода у бабушкиной постели, изображая хорошего внука — а там гастроли. Дальше что? Деменция волшебным образом отступит? Какой смысл?!       Саша забыл о трещине, раскрасневшись:       — Тот же вопрос. Какой смысл съезжаться на полгода, если потом все равно разведут?!       — Время — понятие относительное. Ты молодой. Для тебя полгода — пшик. Для меня уже целая жизнь.       — ЧИТД.       — Изъясняйся понятней.       — «Что и требовалось доказать». Для моей бабушки шесть месяцев тоже — жизнь. Так что пока, при всей моей любви к тебе, ты — второй в очереди.       Гирша хотел сказать правду: «Мне прислали анонимку. Возможно, пустые угрозы… А если нет? Я боюсь за тебя!» Но он только стиснул зубы: «Парень и без того на пределе — аврал, жена, бабка. Письмо может его добить».       — Ты мне местом в очереди не тычь, — И Гирша толкнул Сашу в грудь. — Не дорос еще людей по очередности расставлять! Что, голова не болит? Завтра чтоб был засветло, отрабатываем трюк с ковром.       — Потешил свое эго, показал мальчику его место? Давно за тобой такого не замечал — и тут… Дело не в бабушке ведь? Причина серьезней, ты не стал бы по пустякам изводить и себя, и меня. Что с тобой?       Гирша поджал губы. Он исчерпал свою фантазию, оставалось только позорное бегство. От него спас нагрянувший в душевую коллектив Мирзоевых — гимнастов на подкидных досках из другой программы. Душевая мгновенно заполнилась едким до рези в глазах запахом пота и досужей болтовней из разряда: «кто к кому сегодня завалится».       — Папаша, вы туда или сюда, — подал голос бессмертный, пытаясь пробраться к кабинке.       Гирша нехотя отступил. Но не Саша.       — Загляну к тебе сегодня, договорим. — Он на публике не только не перешел на удобоваримое «вы», но даже дотронулся до руки, вдарив разрядом статического электричества. — А может, и не только поговорим…       «Успех — это десять процентов таланта и девяносто процентов труда». Кажется, Эдисон сказал? Отработай изобретатель лампочки хоть одну репетицию в цирке, его бы не осенила такая «светлая» мысль.       Гирша после репетиции состоял на девяносто процентов из усталости и на десять — из раздражения. Едва передвигая ноги, он доплелся до гримуборной. Покимарить, что ли, на протертом диване? Соблазн был так велик… Нет-нет-нет, проспит все на свете: с Сашей еще разминется.       Последнее усилие — стянуть намертво прилипшее к потному телу трико, чтобы то не треснуло по швам — нового ведь не выдадут. Самое время костерить себя за то, что не помылся при случае в душевой. Зато наговорить Саше гадостей — за милую душу. Старый дурень!       В самый интимный момент, когда стоишь в трусах, а трико цепляется за ляжки, как пьяница за «раиску», в гримуборную ввалилась девчонка из администрации.       — ОЙ! — Девчонка прикрыла лицо конвертами. — Извините. Было не заперто, и я подумала…       — Вас стучаться не учили?!       — Мне в-велели… — пролепетала она и, просеменив к дивану, оставила на нем кипу конвертов.       Не читая, Гирша сложил их в сумку. Он и так знал, что это: стотысячные правки Лео-Лео по сценарию: где что заменить, довести до ума или вовсе вычеркнуть. Сил скандалить уже не осталось. Дома посмотрит.       Хотя… какой это дом? Скорее пустующая жилплощадь.       Пустота встретила Гиршу прямо с порога. Слепящей лампочкой Ильича, «голышом» болтающейся под потолком, обнаженными когтями крючков и забытой на столе чашкой с остывшим чаем. В холодильнике — мышь повесилась — если не считать бутылки просроченного кефира и окаменевшего кусочка сыра.       Гирша даже натянул ботинки, собираясь в магазин. Но, представив очередь длиннее, чем к Мавзолею, решил, что лучше уж голодная смерть.       Чем занять все еще гудящую голову?.. В душе дольше получаса не проторчишь. Библиотека съехала вместе с хозяйкой. Свежая газета — только в киоске. От безысходности Гирша уселся на кровать и взялся за письма.       Точно, Лео-Лео. Этот размашистый куриный почерк не спутать ни с чем. Опять старого черта понесло — кроит мизансцену. Джинн, видите ли, в центре действия, значит, ему место в центре манежа. А Саше что делать: метаться по периферии, чтобы тыкать публике в нужное желание?.. Как и ожидалось, длинное объяснение Саши тоже велел «сокращать». И это только первая страница.             Борясь с искушением выбросить режиссерские опусы в урну, Гирша взялся за другой конверт. Замер. Лучше бы и дальше читал «опусы».       Снова, как и тогда, прочерк в графе «отправитель» и входящий московский штамп. Пальцы дрогнули, едва не выронив письмо.       Вскрывать?.. Или сразу отправить в урну? Предыдущее послание стоило Гирше здорового сна. Чего ждать от этого?..       Бумага с треском разошлась, и на пол выпала фотокарточка.       Маленькая.       Черно-белая.       Саша.       Сердце оборвалось. Значит, не розыгрыш. За фотокарточкой последовал выцветший тетрадный листок. Аккуратно приклеенные газетные буковки выдвигали дерзкий ультиматум:

«Молчание — 1000 рублей».

      Строчкой ниже:

«Жду до конца месяца. Отправь пятью частями в разные почтовые ящики простыми письмами. Получатель — Москва, 119311, а/я № 5628».

      Гирша отшвырнул листок.       Хороши аппетиты: зарплата за три-четыре месяца.       Неужели все-таки Сергей?.. Нет. Слишком просто.       Гирша бросился к тумбочке. Достал из ящика шариковую ручку и, сковырнув торцевую заглушку, вытряхнул сигарету. Да, он бросил, но хранил при себе заначку — на черный день. Вот он и наступил — чернее некуда. Сломав пару спичек, с третьей раскурил. Но лучше не стало.       «Надо найти шантажиста… Но как? Через абонентский ящик? Надо узнать, где он. Сходить на почту? Скажут ему там ФИО отправителя, щас! А если по фото?.. Черт. Явно на документы. Маленькое, три на четыре — такое на любой пропуск лепят. Может, Оскар что-нибудь скажет?..»       Гирша мерил комнатку шагами — пять вперед, пять назад, когда щелкнул дверной замок. Из коридора донеслось возмущенное Сашино:       — Эй, чего не встречаешь? Спишь?       Гирша поспешно потушил сигарету о тапок и сунул письмо с фото под подушку, хотя Саша даже не зашел в комнату. Вместо этого вовсю зашуршал на кухне. Гирша пошел на интригующий звук хрустящей бумаги.       — Накурил, посуду не помыл и конечно еще не обедал! — запричитал он, вытаскивая румяную курицу-гриль из оберточной бумаги. — Хорошо, я догадался забежать на рынок! Вот что бы ты без меня делал?!       — Даже не представляю, — Гирша прислонился к дверному косяку и попытался улыбнуться.       Стало неловко и за груду грязной посуды в раковине, и за доносящийся из комнаты запах табака. Но больше всего за то, что не кинулся с порога обнимать.       Саша хлопал дверцами шкафчиков в поисках чистых тарелок. Не нашёл. Полез за фартуком — тоже нет. Неслышно плюнул и встал у раковины перемывать этот Мамаев курган.       «Бесконечно можно смотреть на огонь, воду, и как другой человек работает».       Следуя этой догме, Гирша наблюдал за Сашей. Однако из головы не шла та проклятая фотография. И, казалось бы, вот он — Саша. Что сто́ит показать ему и спросить: «Не помнишь, где и когда тебя могли так сфотографировать?» Но нет. Лучше умереть, чем сделать это.       — Если интересно, Василич пророчил мне легкое сотрясение мозга, — Тарелка втиснулась в сушилку. — Но ты прав. Уйду на больничный — Лео мне тогда такое сотрясение устроит — уже не оправишься. Он нынче как с цепи сорвался, заметил, да? Видимо, Главк давит. — Теперь под краном плескались чашки: — Я, кстати, почаще буду к тебе заходить. Праздники прошли, по шабашкам сейчас затишье, так что Надя от меня поотстала. А то, что с бабушкой надо сидеть… Дядя Ваня репетирует на Цветном в первую смену, ничего страшного, если два дня в неделю он посидит на три часа подольше! Ты рад?..       «Черт, есть же еще этот Ваня… — хватился Гирша. — Конечно, он не похож на «Короля шантажа», но они все с виду не похожи…»       — Прием! Ты меня слушаешь вообще?! — покончив с мытьем посуды, Саша поставил на стол чистую тарелку, — Чаще приходить буду, говорю! А у тебя лицо преснее огурца. Не томи, что-то и вправду стряслось? Кроме сотрясения?       Саша пытался шутить, как обычно. Но сегодня Гирша не отбивал его подач.       От напряжения в животе он даже не притронулся к курице. Саша завернул невостребованный кусок обратно в бумагу:       — Почему не ешь? Ты же любишь. Тебе нездоровится?       — Можно и так сказать. Ты сам ешь, если хочешь. А я… вечером.       Но Саша не стал. Вместо этого обхватил Гиршино лицо еще влажными ладонями, чтобы посмотреть глаза в глаза:       — Ну же, признавайся, произошло что-то ужасное? Квартира в Горноуральске сгорела? Пронюхали про наш секрет?       — Какой такой секрет?! — Сердце подпрыгнуло к горлу.       — С ковром конечно, какой еще? — нахмурился Саша.       — Н-нет, за него будь спокоен. Ничего такого. Просто устал.       — Точно? Гирш? Я волнуюсь.       — Точно.       Саша сузил глаза. Пытливая зелень «колола», как светящая в лицо лампа. Но Гирша привык к слепящим софитам. Лампа потухла. Губ коснулись другие губы, многообещающе шепнувшие:       — Тогда чего сидим, пойдем, разомну тебя. Будешь как новенький.       Меньше всего Гирше сейчас хотелось «разминок». Да и «новеньким» он уже не станет — сколько ни мни. Но Саша уже толкал его в комнату — прямо на кровать.       От первых касаний забегали нервные мурашки. Но, когда Сашины пальцы стали уверенней, это прошло. Месяцы практики давали о себе знать.       Стоило смять загривок — и Гирша приглушенно застонал. Видимо, это было воспринято как поощрение: Саша налег на спину с двойным рвением. Даже переусердствовал: от его напора поясница захрустела.       — Полегче!       — Неженка, — усмехнувшись, Саша сбавил обороты. Когда добрался до зада, его руки стали совсем нежными. Чего не скажешь о члене: он напирал на задницу.       — Не мучься, — пробормотал Гирша в подушку.       Саша стянул треники одним движением, заодно справившись и с Гиршиными. Где-то по наитию нашёлся вазелин. Все. На качественный массаж можно уже не рассчитывать. Нет, Саша продолжал проминать хребет и шею, но больше по остаточному принципу.       Гирша дернул задом, когда что-то скользкое и твердое начало его буравить:       — А ты втянулся, я смотрю?       Саша навалился сверху, угодив губами ему в ухо. Короткий выдох — и струя горячего воздуха погнала кровь вниз:       — А ты против?       — А как же уступить дорогу старшим?!       — А ты хочешь, чтобы тебе уступили? — Сашины губы обхватили ушной завиток, втянули его в рот. Язык обвел изгиб уха.       — Понежнее, будь добр, — пробормотал Гирша.       — Я хоть раз был зол к тебе? — Осадить бы остряка… Но на сегодня довольно слов, душа просила пантомимы.       Гирша выгнулся, насколько позволяла спина: скользкие пальцы закружили внутри. Но возбуждение нарастало медленно. Будто что-то противилось его минутному счастью.       Что там Саше мозгоправы советовали? Кажется, аутотренинг?       «Надо подумать что-то приятное?»       Ладно, попробуем.       «Я — известный цирковой артист, мужчина в самом расцвете сил. Меня любит Саша. И хочет. Едва сдерживается, чтобы не… боже мой, стыд-то какой!»       Стыдно-не стыдно, но Гирша стал повторять незатейливую формулу, точно мантру. И это работало. Он больше не убеждал себя, что успешен и любим — он верил в это. Чем не магия?       Член, наливаясь, уперся в матрас.       — Давай! — приглушенно скомандовал Гирша, по дыханию улавливая, что Саше уже невтерпеж. Его ладони — горячие, хоть воду ими грей — обхватили бедра и потянули на себя.       Когда Саша наконец издал глухой вздох, мантра вылетела из головы. Вместе с чувством наполненности пришла похоть.       Гирша застонал, подаваясь навстречу: яйца со шлепком бились о зад, а обхваченные Сашей бедра горели. Внутри нарастало напряжение, но избавление приближалось: приятное, теплое, вязкое — оно вот-вот бы хлынуло через край и разлилось по телу.       Не владея толком своими руками, Гирша запустил их под подушку. И нащупал глянцевый жесткий прямоугольничек.       Фотокарточка Саши.       Фотокарточка Саши от неизвестного шантажиста.       Большего воображению и не требовалось. Оно быстро нарисовало, что за ними наблюдают. А дальше бегущей строкой — «молчание-молчание-молчание». Постыдное молчание, которое еще предстоит оплатить.       Напряжение упало, как давление в батареях. Внутри все натуго затянулось в узел. То, что мгновение назад приносило удовольствие, стало не больше, чем серией механических толчков.       Магия испарилась. Остались только двое мужчин, занимающихся чем-то сомнительным в полупустой квартире.       — Ты что-то притих! — Саша притормозил. — Все хорошо?       — Ничего, продолжай! — На это купился бы только дурак. Саша дураком не был.       — Погоди. — Его рука нырнула под живот. — Да у тебя совсем опал! И молчит, поганец!       Саша выскользнул и вернул пальцы, чтобы подстегнуть возбуждение. Гирша попробовал подбодрить себя рукой. Бесполезно, эта колымага уже не заведется.       — Саш, — как можно мягче сказал Гирша, отстраняясь. — Саш, все. Закругляемся. Видишь же, я сегодня никакой. Если хочешь, подрочу тебе.       — Мне не надо, чтобы мне дрочили, — не скрывая расстройства, ответил Саша. На него было жалко смотреть: — Мне надо, чтобы тебе было хорошо со мной!.. — Он отвернулся. Пустое серое небо в окне теперь занимало его больше.       — Мне и хорошо, — Гирша легонько провел пальцами по Сашиной спине, но тот раздраженно передернул плечами. — Просто сегодня я не в форме, вот и все.       — Просто?! Когда ты стонал, ты тоже был «не в форме»? Или так наловчился симулировать? Надя за все время не научилась, но куда ей до такого маэстро, как ты!       Мягкое поглаживание сменилось жестким щипком.       — АЙ!       — Полай. Ничего я не симулировал, сначала было приятно.       — А потом?! Что происходит? Объясни! Ты сам не свой. Гирш, раз мы пара, мы должны быть откровенны друг с другом. В паре это так работает, понимаешь? Что случилось? Проблемы по мужской части? Дай знать, я через бабушку со всеми врачами Москвы знаком, сведу, с кем надо…       — Куда ты лезешь? Какие еще проблемы по мужской части?! — Гирша уже не мог усидеть на месте. Он заметался по комнате: — У меня проблемы по человеческой части, понятно? Лео-Лео исчеркал весь сценарий. Я уже не знаю, что там осталось моего. Этот спектакль меня в могилу сведет! Крутимся как белки в колесе. А легче не будет!       Саша встал с кровати и приобнял Гиршу сзади:       — Знаю-знаю. Не пробовал смотреть на все это с такой стороны. Зато мы вместе.       — Молчал бы лучше! — Сашины объятия не грели. Сковывали. Гирша с остервенением расцепил их: — Вместе мы… Только что-то я этого «вместе» не вижу. Вместе мы пашем — да. А в остальное время что? «Буду забегать пару раз в неделю»? Я, выходит, проплатил полгода — и сиди теперь, как дурак, в этой коробке с кухней, которая одному мне нахер не нужна. Тьфу ты…       — А для тебя «вместе» означает, чтобы я, как Клевретка, по команде к ноге бежал? — несмотря на наготу, Гирша впервые ощутил себя голым под Сашиным взглядом. — Я же русским языком сказал, что пока не могу съехать с концами. Про-сто не мо-гу. Потому как несу ответственность за что-то помимо работы.       — Это ты меня сейчас бобылем назвал?! — Гирша ткнул себе в грудь. — Мол, я сирый и убогий? В полтинник только мальчиком утешаюсь?!       — Не приписывай мне своих мыслей, пожалуйста! — Саша сжал кулаки. Как бы не пустил в ход. — Я сейчас никого не принижал, в отличие от тебя! Ладно, я знал, с кем связываюсь: сгоряча наговоришь гадостей, а потом будешь ходить как ни в чем ни бывало…       — То есть я еще и самодур, да? — Выплескивающийся яд горчил на языке. — Спасибо, Сашенька, ты такая поддержка…       — Ты дашь мне договорить? Я пытаюсь думать трезво: никого не превышаю и не принижаю. И если ты меня действительно любишь, то поймешь, что сейчас я не могу тебя поставить выше семьи.       «Семья». Это слово только подлило масла в огонь.       — Да?! Отлично! Вали к своей дражайшей семье! У вас же такое доверие и взаимопонимание, правда? Они же не плюнут тебе в рожу, когда узнают, чем мы сейчас с тобой занимались?       Испытывать на себе Сашин взгляд Гирша не стал, вместо этого малодушно отвернулся, вцепившись в подоконник.       Немая сцена.       Потом вернулись звуки: шелест натягиваемого свитера и звонкое «вжи!» ширинки джинс.       Потом добавился торопливый уносящийся топот, шуршание пуховика и скрип затягиваемых шнурков.       — Курицу убери в холодильник, пожалуйста, — сказал Саша. Голос у него был какой-то сдавленный. — Не хочется выбрасывать двенадцать рублей в мусорку.       Дверь захлопнулась. Тут бы самое время одуматься и опрометью помчаться догонять. Но Гирша только достал порядком помятые письмо и фото из-под подушки.       Некоторое время Саше лучше держаться подальше.       «Мы пара, значит, должны быть откровенны друг с другом» — ну конечно. Что толку от этой откровенности?       Сейчас Гирша не мог дать Саше ничего, кроме обиды и страха. Все его мысли будут о том, как быстрее и вернее расплатиться с анонимом. А потом, дай бог, все вернется на круги своя.       «Все вернется — все вернется — все вернется».       Не помогало. Он этому не верил. Мантра осталась просто мантрой.