Маг и я

99

      Сумерки прокрались в заснеженный двор. Одно за другим в пятиэтажке зажигались окошки. Небо сыпало снег, как разорванная хлопушка конфетти. Но семенящие граждане не замечали зимнего великолепия: роняя по пути окурки и фантики, они петляли мимо гаражей в тепло домов. Только дворник никуда не спешил. Он наводил порядок.       Вот закутанная в пуховые платки ребятня полезла на качели. Жуткий скрип на весь двор — смазка замерзла. Дворник достал чумазую масленку и, налив в нее немного тормозухи, смазал петли. Качнул качели — ни звука. Для верности добавил еще несколько капель и удалился в дворницкую.       Сумерки перетекли в затяжную январскую ночь. Запоздало загорелся уличный фонарь, захватив кругом света покосившуюся ковробойку и обледеневшую тропинку. Дворник снова вышел — теперь на борьбу с гололедом. Он побрел, разбрасывая за собой песок из ведра. На полпути песок иссяк. Кряхтя, дворник прислонился к фонарю и вытряс последние крупинки.        А вот снег иссякать и не думал. Он все валил и валил в холодном безмолвии, заметая тонкий песчаный след.       И тут — женский вопль на всю округу:       —… ковер ему выбить лень! Мужик называется!       Дверь в подъезд отворилась. Пошатываясь под весом вышеупомянутого ковра, на крыльцо вывалился Саша.       Бросив свою пыльную ношу у входа, он что было духу заорал: «Дура!» — и трахнул дверью. Дверь в обиде не осталась: наподдала в ответ получше жены — да так, что Саша кувыркнулся в снег и распластался под фонарем.       Дворник с сочувствием покачал головой и протянул руку. Не теряя времени, вынул из-за пазухи четвертушку. Саша указал пальцем на ковер, потом на горящее окно третьего этажа. В окне маячил женский силуэт. Дворник понимающе кивнул.       Сообща подняли и потащили ношу к ковробойке. Та оказалась очень высокой. Ковер перекинули через перекладину не с первого раза.       Подав знак «отойти», Саша со всего маху ударил выбивалкой по ковру — и тут же исчез в облаке пыли. Откашлявшись, сердито погрозил кулаком светящемуся квадратику на третьем этаже. Погрозил — и начал жаловаться дворнику на долю свою, тяжелую. Брачную.       Он хочет на рыбалку, жена — фигу, хочет на гитаре играть — фигу, хочет шуры-муры — фигу.       Дворник снова искусил четвертушкой. А Саша возьми да согласись!       Приложились. Потом еще. И еще…       Допились до того, что Саша развалился в снегу а-ля падишах, а дворник, сложив ладони, кланялся ему и обмахивал выбивалкой-опахалом. Как будто они на югах, под солнцем, где море, пальмы и никаких жен.       — Ты чё разлегся?! — Жена в бигудях высунулась из окна.       Саша — с перепугу — бежать. Далеко не вышло: тропинку-то посыпали песком не полностью! Поскользнулся и со всего маху приложился о лед…       На манеж натрясли новую порцию конфетти. Световые пушки приглушили освещение и сделали его более теплым.       Сказка началась.       Раздался громкий стон. Придерживая ушибленную голову, Саша подобрал выбивалку и медленно поднялся. Ковер все еще покачивался на ковробойке. Выбивалка взметнулась вверх, но в тот же миг ковер пошел волной, словно задрожал от страха. А затем упал с перекладины и пополз восвояси.       С криком: «Куда?!» — Саша ухватился за крупные кисти, усмиряя беглеца. Не помогло: тот яростно затрепыхался. На подмогу подоспел Гирша: рванул ковер на себя с противоположной стороны.       Сработало. Судороги прекратились так же внезапно, как и начались: ковер шмякнулся пластом о манеж и замер.       Саша утер пот со лба. Носком валенка ступил на побежденного — тот не подавал признаков жизни. Ступил всей ногой — без изменений. Тогда он уверенно встал на него полностью. Довольно попрыгал, издав залихватское «ха»! И тут ковер снова ожил…       Гирша едва успел отскочить, кувыркнувшись. Ковер птицей взмыл в воздух, унося Сашу прочь от родного заснеженного двора.       Свет в зале потух.       Скрипнув коленями, Гирша встал и быстро двинулся к бортику. Масленка лежала в центре манежа, сразу притягивая взгляд. На этот раз получилось в кувырке отбросить ее туда, куда следует. На прошлой репетиции все было иначе: она упрямо улетала к гаражу.       Не дожидаясь отмашки Лео-Лео, Гирша расстался с ушанкой, ватником и валенками и, сложив их на манежный бортик, увенчал бутафорским красным носом. В спектакле будет десять минут форы, чтобы за форгангом преобразиться из забулдыги-дворника в обаятельного джинна. Преображаться пока приходилось лишь в воображении: костюмерный цех «зашивался» во всех смыслах, даже эскизы еще не согласовали. Проще будет в кооперативном ателье пошить за свой счет. Неприятно, но не смертельно. Нашлись и более веские поводы для беспокойства.       Эпопея с лебедками осталась позади, но расслабляться было рано: требовалось еще как следует их освоить. Спасибо, что Главк позволил отложить сертификацию «на потом».       Испытывать несертифицированный аппарат — огромный риск, но Саша на него пошел.       «Если уйдем на сертификацию сейчас — можем не выйти вовсе. Ничего, будем работать с колес» — так и сказал.       От его слов легче не становилось. Каждый раз, когда Саша оказывался под куполом, в ушах стоял тот звук лопнувшей веревки. Затем — глухой стук упавшего на манеж тела.       Но, как и тогда, Гирша мог только смотреть.       Да. Саша не Тери. Полет на платформе не обрыв на штрабатах — разница колоссальная. К тому же никто не позволил бы испытывать несертифицированный аппарат, не убедившись в безопасности испытателя: на лонже стояли сразу два униформиста. Но Гирша все равно готов был молиться, если б знал хоть одну молитву.       А что если Саша не до конца защелкнул карабин?.. Или сталь у карабина недостаточно прочная? Или узел затянули слабо, и ковер провиснет на высоте пятиэтажного дома?       Тери ведь тогда тоже не планировала падать!.. Но упала же.       То ли старость подкралась незаметно, то ли маразм крепчал, но хотелось уже не воздуха, а твердой земли под ногами. И чтобы Саша стоял тут же — рядом. Но попробуй скажи ему об этом!.. Не поймет. Да и Гирша в его возрасте не понял бы.       Саша горел этим. Немудрено. Каждый элемент этого аппарата они вымолили и выстрадали. А сколько ломали голову над подачей?!       «Невидимые» тросы собирались в четыре пучка, которые с помощью альпинистских карабинов пристегивались к углам ковра. Благодаря тому, что углы украшались кистями, карабины надежно скрывались от публики. Одно «но» — чтобы произвести должный эффект, крепить тросы требовалось непосредственно на манеже посреди представления.       Крепить быстро и незаметно!..       Сашу осенило: а не подвести ли карабины к самой перекладине еще до представления? Все что требовалось — перецепить их на углы ковра. Только за раз управиться со всеми четырьмя не выходило. Отсюда и первая «неудачная» попытка повесить ковер. Благо, будучи фактически ковёрными, они могли сколько угодно кривляться на публике. Кто увидит за смешными кувырками и фальшпадами подготовку к сложнейшему трюку? Когда Гирша с Сашей отточат пантомимы — никто.       Софиты снова вспыхнули: манеж залило золотым светом. Блестящее конфетти из снега обернулось песком.       Двухметровые палатки, вывернувшись наизнанку, стали шатрами — точь-в-точь как приконченный Трепой макет. Теперь на месте невзрачных гаражей раскинулся восточный базар. Торговцы в цветастых тюрбанах закричали наперебой.       Уличный фонарь выпустил пальмовые листья. Гладкий металлический столб превратился в шершавый пластинчатый ствол, по которому сновали вниз-вверх макаки.       Но Гирша смотрел только на Сашу, вцепившегося в замаскированные на кистях страховочные петли.       Загромыхала в колосниках тележка, увеличивая скорость. Лебедки подтягивали тросы.       Ковер набирал высоту.       Пять метров над манежем. Десять. Пятнадцать…       В животе у Гирши тревожно сжалось.       Да, Сашину талию стискивал страховочный пояс, да, под слоем ткани и ворса ковер поддерживали продольные и поперечные ребра жесткости… И все равно, когда тележка разгонялась на рельсах, раскручивая ковер и вместе с ним Сашу — дыхание перехватывало. Наверное, потому что Гирша ни на что не мог повлиять?..       Внезапно гости базара бросились врассыпную. Ковер-самолет заходил на посадку.       — Держим темп, держим! Без пауз идем! — крикнул Лео-Лео, сидящий на первом ряду в зрительном зале.       Гирша облегченно выдохнул и отвернулся: Саша благополучно приземлился — остальное неважно.       Дальше — прогон номера с макаками. Саша только подберет брошенную масленку — и ее тут же украдут. Развернется беготня по базару, пока макака не заберется с масленкой на дерево и не потрет ее — тогда наступит выход джинна.       «Он появится будто из ниоткуда, сотворенный из дыма, волшебства и теплого ветра» — как поэтично сказанул Лео-Лео.       На самом деле Гирше предстояло вылезать из кресла одного из торговцев. В такие обычно пихают тонконогих ассистенток, но Лео-Лео раздвигал границы возможного.       В отрепетированном спектакле номер с макаками займет минут восемь. На репетиции — все полчаса.       Хорошо. Время есть.       Гирша зашел за форганг. Оттуда — прямо. Мимо репетиционного манежа, на котором, разогреваясь, молотили копытами вороные жеребцы, мимо режущихся в пинг-понг жонглеров, и вверх — по лестнице. Полураскрытая дверь с поцарапанной табличкой «Врач» так и приглашала войти.       Не успел Гирша постучаться, как услышал:       — Гирша Натанович, Заходите-заходите. Давление пришли померить?       Лохматый дедок со счастливой улыбкой сгреб кипу карт в ящик и пододвинул к себе тонометр. Гирша сел на стул перед врачом, покорно вытянув руку. Сразу начал рассказывать, лишь бы побыстрее со всем покончить:       — Гипотиазид начал пить. Устал, правда, от него в туалет бегать.       Руку сжала потрепанная манжетка. Холодная головка фонендоскопа ткнулась в локтевой сгиб, и резиновая груша запыхтела.       — Ну а что поделать? Мочегонка. Так, что тут у нас?.. Все те же сто пятьдесят на девяносто.       — Это я вас боюсь, — попытался отшутиться Гирша. — Я вечером у себя мерил, сто тридцать было.       — Нет-нет, так дело не пойдет. Может вас на «Триампур» перевести?.. Это комбинация из двух диуретиков. Или сразу «Резерпин» добавить?.. Как у вас там дела с курением?       — Какой «Резерпин»?! — Гирша округлил глаза. — Последние в загашнике докуриваю — и все. Ни сигареты в рот!       — Чем вам «Резерпин» не угодил?       — Слышал про побочки — у меня мать фельдшером работала. Не хочу их проверять на собственной шкуре. Зазноба расстроится — она это дело любит.       — Какие в вашем возрасте зазнобы? — отмахнулся врач. — О здоровье надо думать, а не о юбках! Побереглись бы!       Гирша раздраженно поджал губы:       — Ну знаете…       — Ладно, попробуем «Триампур композитум». — Погрозил пальцем врач. — По одной таблетке утром. Так же диета — ограничение соли, и сами понимаете. Курить надо бросить, волноваться поменьше… Так, давайте я чиркну вашему режиссеру, что вы допущены с оговоркой: рекомендуется ограничение физической нагрузки…       Гирша покорно со всем согласился. Получив на руки новый рецепт и неосуществимые рекомендации, вышел из кабинета. Дальше поступил в традициях большинства маминых пациентов — отправил обе бумаги в первую попавшуюся мусорку.       Две мочегонки — да они с ума посходили! Он на одной уже бегает, как простуженная девчонка, на двух — вообще из туалета не выйдет.       А рекомендации? «Меньше нервничать и снизить нагрузки». О да, Лео-Лео понизит… в должности! Что до «меньше нервничать» — легко сказать!       — Гирша Натанович! Где вы бродите?! — едва Гирша подошел к форгангу, на него накинулся униформист. — Лео-Лео вне плана решил прогнать акробатический номер. Все только вас ждут!       Пришлось с обреченным кивком возвращаться на арену. Тут же дали отмашку начинать.       «И вечный бой. Покой нам только снится», — подумал Гирша прежде, чем сделал сальто назад, уклоняясь от захвата жадного «торговца», пытающегося поработить джинна. Не поработил.       Гирша никогда не отличался общительностью, «компанейским» его никто бы не назвал. Нет, коллег он не избегал: мог поделиться сигаретой или анекдотом в курилке. Даже играл в нарды, когда Сан Саныч ловил его у инспекторской в перерывах. Но всё-таки шумной компании он предпочитал тишину грим-уборной.       Последние дни Гирша своей традиции изменял: старался как можно чаще бывать на людях, а, если заходил в грим-уборную — наспех переодевался и тут же выходил. Головой понимал: хотели бы его тронуть — тронули бы тогда, в «Арагви». Но что-то внутри заставляло оставлять дверь открытой и резко поворачиваться на звук приближающихся шагов.       Вот, пожалуйста: в коридоре как раз раздались чьи-то. Гирша не удержался: выглянул за дверь. Ложная тревога, Настя. Оглядела сверху вниз, похлопала накладными ресницами и двинулась дальше. Еще бы: на нем одни трусы да сорочка! Поди решила: совсем дурак из ума выжил — недалеко от правды.       Додуматься же надо: какой киллер будет топать слоном на весь цирк?! Когда он придет, Гирша ничего не услышит.       «Все-все-все, хорош уже. — Гирша вернулся к зеркалу и попытался похолодевшими пальцами затянуть на галстуке английский узел. — На работе не тронут, пропускной режим в цирке под стать оборонному объекту».       Как знал: широкий конец вышел изнаночной стороной. Что ж такое?! Нужно переделывать.       «Если кто всерьез захочет достать — достанет. Эти — достанут».       Удавка галстука стиснула шею. Теперь язычок нелепо выглядывал из-за широкого конца. Тем хуже для галстука. В припадке ярости Гирша сорвал его и швырнул на пол.       А ведь чтобы произвести должное впечатление на хозяйку, быть одетым с иголочки явно не помешает. Гирша очень рассчитывал на сегодняшнюю встречу. После бесплодных самостоятельных поисков по наводке Оскара он вышел на однушку в Гагаринском районе, неподалеку от парка Олимпийской деревни: достаточно близко от работы и достаточно далеко от Сашиных родственников. Если сегодня с хозяйкой сойдутся в цене — можно въезжать уже на этой неделе. Хотя нет, не так. Они сойдутся в цене, и Гирша тут же переедет.       «Арена» больше не казалась безопасным местом. Такие, как Али, быстро не сдаются. Перетрясет всех местных исполнителей и пойдет по приезжим. Со связями в гостиничном деле поиск будет недолгим! А вот раствориться в многомиллионном спальнике…       Гирша шлепнул себя по щеке. Опять. Опять его несло. Какие исполнители? Какой Али?! Тот даже имени его не знал! А Гирша съезжает из «Арены» вовсе не потому, что хочет залечь на дно. Он хочет быть рядом с Сашей, и…       — От кого прячемся?       Гирша вздрогнул и крутанулся на месте. В приоткрытую дверь грим-уборной протиснулась круглая физиономия Сергея. У него что, талант приходить не вовремя?!       — У тебя мозг вообще есть?! — рявкнул Гирша и постучал себе по лбу. — Меня тут чуть Кондратий не хватил.       — Какой Кондратий? Ты про что? — часто заморгал Сергей.       — Про то.       — А-а-а! — просиял Сергей и махнул рукой. — Да перестань! Проехали уже. Живи и радуйся!       — Тебе легко говорить. А я один остаться боюсь.       — О, так бы и сказал! Раз такое дело, я тебя провожу!       — Мне сегодня в другую сторону… — отваживать назойливого соседа Гирша не спешил. И такая компания скрасит дорогу до метро. Однако, когда они вышли из циркового вестибюля, Сергей с какого-то перепугу свернул к улице Николая Коперника.       — Сереж, ты чего? Метро в другой стороне.       — Знаю, — самодовольным голосом ответил Сергей. — Мы не на метро поедем.       — Что, ни в чем себе не отказываешь? На такси рассекаешь?       — Лучше! — Сергей прошел вдоль ряда припаркованных машин и остановился напротив белого в ржавую крапинку девятьсот шестьдесят восьмого «запора». Хлопнул ладонью по крышке капота. — Садись! Прокачу с ветерком!       Гирша долгое мгновение разглядывал машину, прежде чем понял, что она Сережина.       — Ветерок — это у тебя в котелке! Какого ляда?!       — Да ладно тебе, добрая машина, — насупился Сергей и сел за руль. — Гришань?       Гирша поморщился: он едва вписался в габариты «запора». Даже с откинутым креслом затылок целовал крышу, а колени упирались в приборную панель.       — Ну, куда подкинуть?       Тут Гирша стиснул зубы, чтобы не обматерить уже самого себя. Соглашаясь на проводы, он рассчитывал разойтись с Сергеем сразу на входе в метро. Раскрывать кому-либо свое будущее пристанище в планы не входило. Но увиливать, называя случайный адрес, казалось мерзким и унизительным.       — Двигай в район Олимпийской деревни, — угрюмо велел Гирша.       Тарахча не хуже трактора, «запор» тронулся в путь. Путь, как назло, был небыстрым: четырехколесный «раритет» то и дело уступал дорогу авто поновее. Возможно, оттого Сергей, защищая железного «друга», так живописал его достоинства.       — Меньше, чем за четыре куска урвал! — И с упоением тискал обитый кожей руль, поигрывая выцветшим именем «Инна» на опухлых костяшках. — Да, это тебе не раздольная «Волга», не развернешься, зато двигатель — всеядный! Даже семьдесят шестой жрет! Поговаривают, нам его немцы по заказу разработали…       Гирша с тоской вспомнил свою просторную ГАЗ-21. Вместо раздельных пассажирских кресел спереди у нее был сплошной диванчик с откидной спинкой. Откинешь ее — и вот тебе любовное ложе. Выручало, когда на гастролях не выделяли номер на двоих, а от воздержания уже лезешь на стенку. Отъедешь куда-нибудь за город, в лесок — и вперед.       В бардачке всегда лежали про запас презервативы, в багажнике — вода, плед и полотенца. У Тери было оранжевое, со слоником, у Гирши фиолетовое, с цыпленком. Она всегда ругалась, когда в темноте он их путал и вытирался не своим.       И почему он до сих пор это помнит?..       — Едет и едет, бог с ней, с машиной, — Гирша отмахнулся от воспоминаний.       — Что это тогда было, там, на улице? — проворчал Сергей, безуспешно пытаясь обогнать фуру.       — Я хотел сказать, на кой ляд ты вообще машину купил? В нашем положении надо сидеть тише воды, ниже травы. А не рассекать по Москве на авто ценой в годовую зарплату!       — При всем, ты волну не гони. Че тебе не живется? Все только наладилось! Ты сам с аттракционом разрулил, вон, свой угол с зазнобой снял. Зажил как человек! Только представь, еще одну такую партейку — и полная бамбалейла будет!       — Еще. Партейку?! — Гирша чуть не пробил головой крышу «запора». Голос подвел, скакнув вверх. — Ты сидел с Али за одним столом? Чтоб один на один? Нет, а если б сидел, то уже не встал бы. Сам оттуда на полусогнутых ушел. А мог как тот охранник — вперед ногами. Вот уж бамбалейла, блядь!       — Ясен пень, мы к бандосам ни ногой! Ничего, пощипаем интеллигентишек. Подольше, но и побезопасней. Мне правда деньжата нужны, Гриш. Еще пара-тройка партий…       — Я непонятно выразился? Больше никаких игр. Хочешь получить пером под ребра, чтоб набить имя очередной бляди — без меня! — взвизгнул Гирша, обхватив себя руками.       Повисло молчание. Жестко, да. А что делать, если по-другому не доходит?..       Сергей затрясся не хуже «запора».       — Инна не блядь, — сказал сдавленным голосом. Голосом обиды. Искренней и очень глубокой. — Инна мне сына родила. Без всяких ЗАГСов знаю, мой. Уедем на гастроли — машину оставлю ему. Сделаю хоть что-то хорошее.       — У тебя разве есть ребенок? — Гирша недоверчиво посмотрел на Сергея.       — Ты дурачка мне не строй, я тебе сколько раз рассказывал?!       Гирша повел плечом. Ну, рассказывал и рассказывал. Нанимался он все слушать!.. Иногда отключался и уходил в себя: Сергей часто говорил много и не по делу. Нельзя же упомнить весь его треп?!       Похоже, Сергей был иного мнения:       — Нехер моему ребенку век в коммуналке ютиться. А тебе нехер делать в моей машине. — Он крутанул руль и припарковался прямо посреди автобусной остановки.       — Что, уже не прокатишь с ветерком? — Гирша поджал губы, отстегивая ремень безопасности.       — Ничего, прогуляешься с ветерком. И еще, — Сергей показал кулак с выцветшей татуировкой. — Еще что про Инку скажешь — познакомлю тебя с ее именем поближе. Поверь, не забудешь.

100

      Кавинтон 5 мг — по 1т х 3 раза в день       Пирацетам 400 мг — по 2т х 3 раза в день (последний прием до 17:00)       Пентовит — по 2т х 3 раза в день (после еды)       Постоянный распорядок дня!       Исключить перегрузки, шум, конфликты, резкое изменение обстановки       Не оставлять одну надолго (особенно в вечернее и ночное время)       Контроль приема лекарств — самостоятельный прием не рекомендован!       Саша последним глотком осушил чашку и пролистнул пару страниц в блокноте. Эту монолитную арабскую вязь, считавшуюся врачебным почерком, он расшифровал пару дней назад. Таблетки были уже выкуплены: на подоконнике лежали нетронутые коробочки с кавинтоном, пирацетамом и витаминами группы В. А вот до дальнейших рекомендаций руки дошли только сейчас.       — Занимайтесь упражнениями на память! — велел психиатр, когда Саша провожал его в коридоре. — На худой конец — пусть стихи учит. Знаете, как у меня один пациент Лермонтова читал?.. А Пушкина? Все рыдали!       Стихи бабушка учить, конечно, не стала бы. Не то зрение и терпение. А вот развивающие игры — другое дело. Может пойдет. Особенно за какое-нибудь поощрение в конце. Например, запретную конфету или зефир — то что Дуров прописал.       — Ну что, попробуем? — Саша прочистил горло. — Говорю тебе десять слов, а ты запоминаешь. После этого сразу повторишь. Кошка-собака-корова-цветок…       Бабушка сидела за кухонным столом и с деланным равнодушием грызла крекер. Визит психиатра на дом она приняла как личное предательство. Все вопросы о здоровье бойкотировала: будто это не она чуть не превратила квартиру в крематорий!        Презрение в ее глазах напоило зелень: из старческой, блеклой она стала ядовито-зеленой.       — … самолет, — Прозвучало последнее слово. — Ну, что запомнила?       — Яйца курицу не учат. С моей головой все в порядке. Уж точно лучше, чем с твоей!       Что ж, бабушка — крепкий орешек, чтобы его расколоть, потребуется терпение. И время.       С тяжким вздохом Саша потянулся к чашке — промочить пересохшее горло, но та была пуста. Ох, надо плеснуть себе еще чая. Коль нет ничего покрепче.       Пока Саша возился с чайником, на кухню пришлепала группа поддержки в лице Гузи. Правда, поддержка предназначалась не Саше: пернатый подлиза, вытянув шею, положил голову на колено бабушке. Та немедля вознаградила его кусочком крекера. Гузя отвесил подобострастный поклон.       — Бабушка! Ну это же не моя блажь, это доктор наказал! — упорствовал Саша. — Не упрямься. Скажи ты эти слова, и я отстану. Или мне повторить?       — …собака. — Бабушка начала загибать пальцы. — Крыса. Козел. Баран. Свинья!       — Не было там такого! — Чашка врезалась в блюдце, расплескав чай.       — А я не такое вспомню! Нечего было меня врачам сдавать!       Эти слова пронзили неожиданно больно. Саше было что припомнить в ответ. Как будто в свои семнадцать он горел желанием вести дневник и отчитываться, сколько раз он мастурбировал и на кого. Нет! Но найденный бабушкой психиатр вынуждал его рассказывать. И стыдил, когда получал не те ответы, которые хотел услышать.       «Девочки, Александр. Как у вас успехи с Олей? Разговоры разговорами, но это не то. Представляете ее, когда мастурбируете? Нет? Почему?»       «Вы постоянно думаете о том человеке. Поэтому он вам и снится. Попробуйте не думать!»       «Александр, вы самый халатный, самый проблемный пациент в моей практике! Полгода лечения, а у вас до сих пор положительные ассоциации с обнаженным мужским телом! Чему я вас учил, помните? Если мужчина кажется вам симпатичным, представляйте что-нибудь максимально мерзкое, испражнения, например».       Саша представлял: по горло плавал в этих испражнениях, но толку?.. Тогда казалось, что выхода нет.       Сейчас — всё это осталось далеко в прошлом, но воспоминания на мгновение всплыли на поверхность. Саша стиснул в руках чашку, пытаясь вернуть себе спокойствие. Не время выплескивать старые обиды: бабушка нуждалась в помощи. Она всегда хотела, как лучше!.. И искренне считала, что так правильно. В тот год бессонные ночи они делили поровну.       — Слушай внимательно, — Саша запасся воздухом. — Кошка-собака-корова…       — Да кто эту бессвязную абракадабру упомнит? — взвилась бабушка, вспугнув Гузю так, что тот, гогоча, умчался в ванную. — Отпусти меня, мне надо пару открыток подписать!       — Подождет твоя софийская подруга. Абракадабра говоришь? Ладно, возьмем, что тебе поближе…       Саша схватил ручку и за минуту написал новый «памятный» список:       — Вот, слушай: арена, шпрех, авизо, вьян, лонжа, писта…       — Все не оставит в покое, а?! Какого невоспитанного внука я вырастила! — Бабушка подперла щеку рукой. — Думаешь, я совсем из ума выжила, что цирк не упомню?! Ладно уж, дочитывай.       Через пару минут стол сотрясся от ударов кулака.       — Да что это делается?! — Блокнот вырвали из рук Саши. — …и правда. «Вьян»… А я разве не назвала?       Он безрадостно помотал головой. Бабушка умудрилась забыть команду, которую тысячи раз произносила на манеже. Это был уже не звоночек, набат!       — Ну и что тут такого?! — Ни в чем не повинный блокнот ударился о стол. — Я всегда на слух плохо информацию воспринимала. Зато если что увижу — навек впечатывается. У меня эта, как по радио говорили? Фотографическая память!       И Бабушка зашарила рукой, отыскивая прислоненную к стене клюку — средство к побегу.       — Постой! — Упрямство у Геков семейное.       Саша сбегал к куртке и принес слегка потрепанную колоду карт. Достал первые пять и разложил лицевой стороной вверх.       — Шурочка, милый, — расплылась бабушка в снисходительной улыбке, а сама — на низком старте. — Я уже не в том возрасте, чтоб мне гадать на картах!       — А никто не собирается гадать. — Саша отставил клюку подальше. — Ты запомнишь карты, я переверну их, и ты назовешь, где какая. Готова?       — Ты ведь не отвяжешься?.. Ладно, переворачивай.       Первое время фортуна или память улыбалась бабушке: три карты были отгаданы. На четвертой — осечка. Пиковый туз оказался заурядной шестеркой червей. Пятая — тоже мимо.       — Вот видишь! А слушала бы доктора и пила таблетки…       Договорить у Саши не получилось. Затрезвонил телефон, и бабушка без клюки рванула в коридор:       — Я отвечу!       Саша слышал, как живо шаркают бабушкины тапочки. За ними — шлепанье Гузиных лап, цокот коготков Клевретки.       — Квартира Геков! — запальчиво произнесла бабушка. Затем сказала куда более спокойнее. — А, Гирша Натанович. Что с вашим голосом, не узнала?.. Шура? Тут он, сейчас позову.       Саша подошел к телефону, строго поглядывая на бабушку. Надеялся, что его взгляд был красноречивее слов. Указал подбородком в сторону кухни — «мы не закончили». Бабушка обреченно побрела обратно.       Детский сад! Кто бы мог подумать, что со стариками столько проблем!..       Саша прикрыл на мгновение глаза, но утраченное равновесие все равно не вернулось. Поднес трубку к уху.       — Все готово. — На фоне шумело оживленное шоссе. Кажется, Гирша звонил с таксофона. — Я нашел квартиру. С хозяйкой договорился, она наша. Готовь потихоньку вещи.       — Да знаешь, я могу закинуть все сегодня… — Саша накрутил кольца телефонного провода на палец, затянув его до густой красноты. Опомнившись, распустил обратно. — Ох. Извини. Я не забыл о плане.       — Шустрый какой. Что-то случилось? Голос какой-то грустный. Я думал, мой зайчик будет прыгать от радости.       Саша прислонился виском к стене. Вместо ответа спросил:       — Гирш, а можно я магнитофон тоже перевезу? Он все равно тут только на нервы всем действует.       — Чтоб действовал мне? — Знакомый сдержанный смех в трубку. — Можно, конечно. Ладно, пойду, а то меня тут товарищи замерзающие линчевать готовы. Люблю тебя.       Раздались короткие гудки. Саша положил трубку на рожки.       Ну вот и все. Пути назад нет: тянуть с объяснениями больше не имело смысла.       Сделав крюк в бабушкину комнату, он взял несессер и прошел на кухню. Бабушка уже крошила очередным крекером, прикармливая Гузю. Тот хлопал крыльями и крутился вокруг своей оси, совсем как Клевретка когда-то. Сама Клевретка лежала в уголке, сложив морду на лапы, и почти по-человечески вздыхала. Наверное, по месту любимицы.       — Бабушка, — Саша опустился на стул. — Мне нужно тебе кое в чем признаться.       Она неохотно оставила Гузю вальсировать в одиночестве. Ей бы такое выражение лица, когда Саша про газ говорил!       — Тебе следует заниматься. Меня тут скоро не будет, а я должен быть уверен, что ты в добром здравии и ненароком не навредишь себе.       — Ты это про гастроли?       — Нет, — как можно мягче ответил Саша, — не про гастроли.       — Про командировку в Королев?.. — Бабушка заговорила сдавленным голосом.       — Нет. Королев нам все дал. И я… я в тот раз ни в какой Королев не ездил.       — Ты мне врал?! — Старческие щеки налились пылким румянцем. Саша держал наготове несессер, ожидая любого поворота событий.       — Врал. Но больше не буду. Я встретил хорошего человека и… полюбил. И это взаимно. Мы решили жить вместе. Я хотел, чтобы ты узнала об этом первая.       — Нашел нового проходимца, который тебя попользует и бросит?! Ничему тебя жизнь не учит. — Бабушка со свистом выпустила воздух сквозь зубы.       Саша пропустил обидные слова мимо ушей. Объяснять, что на этот раз все по другому, не имело смысла. Какого бы мнения о Гирше она ни была раньше, в ее глазах он мгновенно превратится в грязную мерзкую сволочь. Былые заслуги забудутся и сотрутся. Останется только клеймо «проходимца», который толкнул любимого внука назад. Назад в яму с испражнениями.       — Я буду заезжать, минимум, дважды в неделю. Продукты завозить, почту отнести-принести и прочее. По возможности — чаще. Обязательно договорюсь с соседкой, чтобы с тобой занималась. Надо — заплачу. И с папой. И с дя…       — С продуктами Надя управится, — едко перебила бабушка. — Я прописала ее на неделе. Чтоб ты знал.       Саша призрачно улыбнулся. Намек был кристально ясен: квартиры ему не видать.       — Что ж… тем лучше. У Нади будет отдельная комната, и за тобой — пригляд. А после развода решим как-нибудь. — Это «как-нибудь» представлялось весьма смутно, но неразрешимых вопросов будто бы больше не существовало.       Бабушка красноречиво промолчала. Нет, она не побледнела. Дыхание оставалось ровным, как у спящей. Что ж, лучше тогда оставить ее в покое на полчасика — Саше самому требовалась передышка.       Скуповато получилось, но даже такая скромная речь далась ему очень тяжело. С Надей придется объясняться не скупо. Но как?.. При ней он терялся. Будет стоять и жалко мямлить, опустив глаза в пол?..       Саша ушел в свою комнату. Достав из тумбочки ручку и бумагу, с тяжелым сердцем сел на кровать. Оставался один вариант — написать письмо. И Саша его напишет. Пусть это и будет самое трудное сочинение в его жизни.