Маг и я

104

      — Музыка! — скомандовал Лео-Лео уже в пятнадцатый раз.       Седой старичок в оркестровой яме промокнул лоб платком и снова взялся за кларнет. Звук вышел тугой, надсадный. К нему нехотя подтянулась флейта, скрипки заскрипели, как ржавые петли.       — Давайте, девчонки, все хотят домой. — балетмейстер «Нонна-полтонны» закатила глаза и отбила такт ладонями. — Мы танцуем танец наложниц, а не «Сон в летнюю ночь». Бодрее! Раз, два, три!       «Сказали бы уже честно: не наложниц, а проституток», — Надя мысленно проклинала режиссера, Нонну-полтонны и вместе с ними того, кто сшил ее трико. Под конец репетиции оно натерло до красноты самые нежные места.       «Нет, проституткам хоть много платят».       Бубен сухо треснул.       — Это что за умирающий лебедь? — Лео-Лео всплеснул руками. — Девочки, вы так же на дискотеках уныло танцуете? Энергичней! Двигаем плечами, бедрами — всем телом!       Надя сбилась, неуклюже дёрнула ногой — по колготкам поползла стрелка. Длинная, она рассекла ляжку надвое.       — Лео-Лео, вот объясните мне, зачем мы тут сиськами трясем? Бред же полный!       — Потому что, золотце моё яхонтовое, — он улыбнулся, не разжимая губ, — у вас на лифах и бёдрах будут монетки. Монетки должны звенеть.       — Ну и где они?       — У швейного цеха спроси. Надька, не зли меня! Танцуй давай!       — Я бы предпочла видеть монетки в другом месте — в кошельке!       — Не натрясла еще!       — Надюха, не барагозь! — шикнула ей Светка Селемянкина, сама еле волочащая ноги. — Как огребем все из-за тебя!..       — Ладно-ладно. Веселее трясем, у кого что есть! — крикнула Надя. Понимала: если из-за нее Лео-Лео задержит весь коллектив, девки ей это припомнят. Как говорится: «Если ты плюнешь в коллектив — коллектив утрется, если коллектив плюнет в тебя — ты утонешь».       Конечно, у циркового кордебалета были не только тяготы, но и маленькие радости. Поотмокать в душевой — по двое в немногочисленных кабинках. Ритуально обменяться косметикой и сплетнями в гримуборной. Ну и продолжить процесс уже в цирковой столовой.       Но Надю в эти бабские ритуалы не звали. Нет, в коллективе ее уважали. Уважали, но избегали. Может, из-за ее тяжелого, цепкого взгляда? В школе математичка пересадила Надю с первой парты на третью: «Слишком мрачно на меня смотришь, Подшивалова, урок не даешь вести». Или из-за ее якобы «подвязок» в Главке?.. А может, просто завидовали, что замужем за молодым многообещающим артистом, еще и москвичом в придачу? Было бы чему завидовать…       То ли дело мужики. Они бабскими заморочками не страдают. Поедят глазами при первой встрече, поймут, что баба не по зубам, и общаются как нормальные люди. Потому в редкие моменты перекура Надя предпочитала мужскую компанию. Одна такая собиралась в нелегальной курилке — аккурат на винтовой лестнице, ведущей в пультовую. Мужики там были простые, из обслуживающего персонала: осветители, смотрители за животными, униформа. За специфику ремесла и манеру общаться Надя прозвала их «черными курильщиками».       Распотрошенная на всех новехонькая пачка Winston освободила для нее место на ступеньке. Вовремя вставленная шутка — втянула в разговор.       Сигареты и шутки — эта простенькая формула покорила мужские сердца и превратила Надю из приблудыша в завсегдатая винтовой лестницы. Вот и сейчас, поднимаясь по ней, она издалека услышала своих «черных курильщиков». Неожиданно говорили не о бабах и даже не о политике. Об авиарейсах!       — А я билет до Иркутска урвал. Туда-обратно слетать на двести вышло!       — Мелко плаваешь, Иваныч! До Магадана не пробовал? Полтораста только в один конец!       — Полтораста? Двести не хочешь? — подал голос Васюра, смотритель за слонами.       — Гонишь! — хором отозвались все.       — «Москва — Анадырь — Москва». Еще и повышенной комфортности.       — Ну ты птица высокого полета, Васюр!       — О, Надюха! — просиял Сидорыч, осветитель по работе и чернушник по натуре, — Как жизнь молодая?       — Спасибо, хреново. Все седалище себе натерла — думаю, лишняя дырка там образовалась. А вы чего херами меряетесь? В первый раз слышу, чтобы хвастали, кто больше кого потратил. Наш человек экономить любит.       — А ты что, в танке? — выдрессированный Сидорыч дал Наде прикурить. — Не слышала, что наверху сочинили?       — Не-а. — Надя выпустила тонкую струйку дыма, и в душе появилось обманчивое ощущение, что жизнь налаживается. — Что, придумали, как лечить триппер подорожником?       — Если бы, — горько усмехнулся Иваныч, почесывая лысину. — Эта напасть хуже триппера. Сначала была демократизация. Потом децентрализация. Теперь деноминация, мать ее. Слух, Васюр, все, что на букву «д» в нашей стране ни назови, выходит дерьмо!       — Деноминация? Это что еще за херь? — не успев наладиться, жизнь начала резко разлаживаться, и даже дорогие Winston не спасали.       — Не херь, а «изъятие избыточной денежной массы у населения», — официозным голосом прогундосил Васюра.       — Хорош кривляться, Васюр, по-человечески объясни! — вспылил Сидорыч. — Короче, меняют полтосы и сотенные на новые деньги. Вчера объявили. На все про все дают всего три дня. И то — обменяют не больше штуки с носа. Закроил больше — подотрись ими. Вот что удумали. Враги народа, мать их. Что побледнела? Тоже чего закроила, да?       Надя легонька кивнула, мысленно хороня заработанное с шабашек.       — Ты не ссыкуй, мы подскажем! — утешающе зашушукал Иваныч. — У тебя есть еще полтора дня! В банки не суйся: до следующего вечера в очереди проторчишь, а деньги тю-тю. Беги в авиакассу, на вокзал и покупай билеты куда подороже. Так хоть сколько денег спасти можно. А через недельку, как все уляжется, сдашь, получишь возврат новыми деньгами.       — Спасибо, мужики! Спасибо, родные! — Надя в порыве чувств поцеловала Иваныча в лысину, отчего тот покраснел как помидор. — Все, усвистала я! Чао!       Промчав по фойе, Надя чуть не сшиблась с Монстерой. Та даже ядом не прыснула. Стояла какая-то жухлая, поникшая. Небесная синева в глазах отцвела.       «Что, тоже погорел? Ну и поделом ему!»       Так. Сейчас в Главк — отсортировать тарификацию, а дальше — папки в руки — и к больному Папье на дом. По-быстренькому передать ему это добро — и вперед, спасать кровно заработанное!..       Упс, акт о тарификации выскользнул из-под мышки и упал на пол лифта. С Надей ехал какой-то сопляк — хоть бы помог! Нет, только глазел, как она, зажимая кипу таких же актов подбородком, приседает в ублюдочной юбке-карандаш. Еще поди увидел поехавшую стрелку на колготках, паскуда.       — Телефончик не дашь? — спросил напоследок. Точно заметил.       «И чего я добилась к двадцати трем годам?.. Стать мечтой озабоченного сопляка?»       Поднявшись на двенадцатый этаж, Надя рассчитывала сбагрить Папье ненавистную кипу и опрометью помчаться в ближайшие авиакассы. Но с самого порога все пошло наперекосяк.       Кнопка звонка почти утонула в стене, прежде чем с той стороны зазвенела цепочка. В амбразуре появилась Настя: в дебильной растянутой футболке с Микки-Маусом, едва прикрывающей зад, и таких же дебильных меховых тапочках. Хоть бы штаны надела — хотя где Настя, а где приличия?       — Неужели подождать не может? — Дверной проем перекрыла измазанная маслом лопатка. — У Паши температура под сорок, а вы все никак не отстанете!       — Настя, впусти, я сам просил, — Из недр квартиры донеслось сиплое подобие голоса Папье.       Скисшая Настина физиономия придала тонуса. Не дожидаясь приглашения, Надя отпихнула лопатку и ступила на скользкий паркет прихожей.       В этой квартире не было ничего «типового»: обои причудливого тиснения и рисунка, какие-то диковинные, будто из пузырящегося стекла, бра вдоль стен. Деревянные маски, привезенные невесть откуда, скалились желтоватыми зубами. Надя украдкой показала одной язык: а нечего так гостей встречать!       Вся эта диковинная обстановка плохо вязалась с запахом горелых блинов, отчетливо тянущимся с кухни.       — Насть, ты иди, — вполголоса сказала Надя, пристроив свою старую дубленку рядом с ненавистной шубой. — Не то погоришь вслед за своими блинами.       Напрасно Настя пыталась испепелить ее взглядом: Надя уже прожженная. Не надевая тапочек, она пошла туда, откуда слышала голос начальника. Папье нашелся в гостиной на диване.       Поглядишь со стороны — не скажешь, что болеет. Ни тебе горчичников во всю спину, ни шарфа, шерстяные носки — и те валялись сморщенными комочками на полу. Сам, развалившись падишахом, гонял в руках камушек.       Надя кашлянула.       Папье открыл глаза и сел, спустив ноги на пол. Черный шелковый халат пополз с его рельефного плеча. В широком вырезе мелькнули верхние кубики пресса: не соврала афиша в кабинете!.. Кличка «Пресс-Папье» заиграла новыми красками.       — Чего так долго?! — захрипел Папье, как засорившийся сифон. — Ты из Главка пешком шла что ли?!       — Да это Лео все неймётся. Петипа недоделанный. Ишачили четыре часа без перекура! Всех девок уже загонял.       — Ты Леню не трогай, — просипел Папье, зажав камушек в кулаке. — Его на руках носить надо, что с вами в свободное время цацкается. Создает спектакль, а не приходит в цирк для галки, как многие.       — Да знаю я, что, и побрюзжать уже нельзя? Или я тут чисто как курьерская служба? Кстати, я же вам принесла… что просили. Подвиньтесь-ка. — Надя бухнула кипу актов на низенький столик перед диваном — к остывшему чаю, градуснику и нетронутому блистеру с таблетками.       — Их настолько много?! — Папье резко запахнул халат.       — А чего вы хотели? Больше должность — больше геморрой! Видать, ваш предшественник любовно для вас приберегал.       — Да тут же целые годы ничего не трогалось! — Папье шмыгнул покрасневшим носом и начал давиться кашлем.       — Паш, ты бы выпил таблетки — Робко донеслось с кухни. Затем в дверях показалась жалостливая Настина мордашка. — Ты же их вообще сегодня не пил. Хочешь, я их растолку? Чтобы глотать было проще?       — Отстанешь ты от меня сегодня или нет?! — рявкнул Папье. — Не видишь, сколько у меня работы?! Что я на заседание тарифкомиссии принесу? Твои блинчики?       Настин носик обиженно задрожал. «Хоть носки надень» — капитулировала она и скрылась на кухне.       — Слушайте… — Надя посмотрела на настенные часы с кукушкой — кукушка не накуковала еще и трех часов. — Что-то мне вас жалко. Я наверно подсоблю немного. Вы замдиректора, а я — замзама!       — Прямо как священный колодец… — пробормотал Папье.       — Чего?       — Ничего. Садись, помогай, Замзама!       — Нет-нет-нет, и еще раз нет! — Неизвестно, как Папье целиком, но голос его уже совсем поправился. — Ты посмотри, сколько я уже…       Не вслушиваясь в это нытье, Надя довольно поглядела на пустую ячейку блистера. Четыре акта назад таблетка успешно перекочевала из него в капризного больного, невзирая на протесты: «Знаю я эти антибиотики! Всю микрофлору мне убьют!». Что ж. Надин взгляд оказался страшнее антибиотиков. Больной встретился с ним и смирился с лечением.       Как оказалось, не зря: вон как заголосил.       Надя пододвинула к Папье не подписанный акт:       — А что мы такие вредные стали? До этого ведь сто семнадцать человек как-то одобрили.       Папье надул щеки:       — Именно, что сто семнадцать! Да ты пользуешься моим беспомощным состоянием!       — Но это же Зося Вербицкая! Балансирует, стоя вниз головой на перше и поет. Причем даже не фальшивит! И вы считаете, что это не стоит надбавки во вшивых полтораста рублей?       — Да хоть цыганочку с выходом пусть там танцует! — Тарелка с блинами, оставленная Настей на краешке стола, резко отъехала в сторону.       — Вы этот… из «Мёртвых душ», который мух голодом морил.       — Плюшкин?       — Вот! Он.       — Что ж ты, щедрая душа, мне предлагаешь? Всех премиями осыпать и по квартире в Москве дать?       — Ну, с квартирой вы загнули. Но даже премия в сто пятьдесят рублей — это разве много? Вы в магазине когда последний раз были?       — Я Ашота посылаю. Премии, говоришь? Да пожалуйста. Только ты мне фонды сначала найди.       — Что за богадельня, куда я устроилась?! — страдальчески возвела глаза к потолку Надя. — Где вся валюта? Из-за бугра вагонами ее тащим!       — Валюта, Наденька, оседает у того, у кого надо. То есть у Госконцерта. Нам крохи возвращаются.       — А у Госконцерта вашего того… не треснет? — Наде стало внезапно обидно не столько за себя, сколько за весь коллектив, отпахавший за символические суточные целый квартал в Турции. — Мало ему театра с эстрадой, еще и цирк подавай?!       — Цирк — слишком лакомый кусочек, чтобы предоставлять его самому себе. У нас с концертниками своя холодная война. Похлеще чем менты с гэбистами цапаемся, — И под шумок Папье написал заветное «рекомендую». С его новой должностью заместителя директора по творческой части это «рекомендую» приравнивалось к «утверждаю». Теперь Вербицкая разживется лишней парой ботинок.       Одобренный акт Папье отправил к ему подобным и придавил стопку камушком, который не выпускал из рук весь разговор. Камень блеснул знакомой звездочкой. Да это же близнец того, что подарили Наде!       — Это он, да? Этот… как его. Черт. Забыла.       — Узнала-таки. — А Папье был только и рад отвлечься от работы. — Да. Звездчатый диопсид, моя звездочка.       — А у вас их много…       Камушек лег в руки. Звездочка заметалась по блестящей смоляной поверхности.       — Помнится, вы говорили, что у вас целый карьер этих камней дома, да?       — Так и есть. Только не здесь. В спальне.       — А вы знаете, чем похвастаться в спальне, да? — Да что ж такое, опять не удержалась! Ввернула свой мужицкий юморок. Только юморок на то и мужицкий, что его прощают только мужикам…       Надя отвела взгляд. В ответ услышала сипло-каркающее:       — Я и не в спальне могу!       Даже она опешила от такого. Да нет, показалось!.. Кое-кто просто слишком испорчен.       Папье не соврал. Все полки в югославской стенке кренились под этим добром. Поразительно, как это Настя еще не отжала под свои цацки?! Ждала заветного штампа в паспорте, который даст ей карт-бланш?       Папье брал каждый камень по очереди и крутил в руках, рассказывая, где и как его отковыряли.       — …это голубой агат, — Он развернул невзрачный с виду камень яркой сколотой стороной. — Витя Горбунков привез из Индии. Валялся в куче строительного щебня — представь везение!       — Ого, вот это да! — Надя фальшиво присвистнула. — Все-таки не умеете вы рассказывать истории, Пал Францевич!       — Что, выдумывать предлагаешь?       — Конечно! Сказали бы: это не просто камень, а фрагмент статуи могущественной индийской богини, под страхом тюремного заключения вынесенный из стен древнего храма! Лично от нее кусок отламывал!.. Пока отламывал, богиня рассвирепела, и камень стал голубым.       — И кто теперь хвастает? — Папье издал странный хрюкающий звук.       — Не хвастаю, а учу. Историю, как и камень, тоже можно продать.       — А голубая богиня у них действительно есть… Кали, кажется? Но ты лучше посмотри, какой необычный рисунок!..       — Ага, — Надя осмотрела мутно-голубую в круговых разводах сердцевину камня. Ближе к середине в нем была полость, напоминающая распахнутый улыбающийся рот. Над «ртом» природа будто поставила два темных пятна: — Ржущего Капитоныча напоминает.       Папье забрал камень. Прищурился:       — Точно. Похож!.. Ну вот зачем ты мне сказала?! Как мне теперь это развидеть?! На работе его рожу не переношу, а еще тут!       — «Павел Францевич, вам в продзаказ салями добавить или сервелатика? Берите сервелатик, моя жена попробовала…» — передразнила Надя Капитоныча.       — Ой, уйди! — Папье закрыл стеклянную дверцу своей «сокровищницы» и ретировался в гостиную. — Что у нас там дальше?..       Надя вернулась к бумагам:       — Станислав Возженников, эквилибрист, живая пирамида на …       — Нет.       — Ну Павел Францевич!       — Нет — это нет, Надежда. Еще подумают: размяк Гек!       — Между прочим в прошлом член олимпийской сборной по пятиборью и лауреат Всероссийского смотра… — продолжала процесс размягчения Надя.       — Да будь он хоть из отряда космонавтов. — Папье попытался забрать акт, чтобы приумножить худую стопочку с отказами, но неожиданно застыл и потемневшими глазами вперился в Надю. — Этот Возженников сейчас же на репетиционном фортели с вами крутит! А он тебе часом это… глазки не строил?!       — Мне бы санузел отдельный кто построил, а вы все «глазки-глазки»!       — Да, моя мама скорее костьми ляжет, чем даст даже сливной бачок поменять… — Новый «невзначай» росчерк ручкой — и положение Возженникова стало уже не такое шаткое. — Как там в вашей коммуне, не передрались еще? Я хоть к вам наведываюсь, но ты же знаешь: из моей матери правду клещами не вытянешь.       — Как живем? Сходим с ума всем коллективом! Сашка тут хотел на ночь глядя к Монстере усвистать, так ваша мать потеряла челюсть! Поставила Саше ультиматум: пока не найдешь — никуда не пойдешь. Час Сашу по всей квартире гоняла, всю душу из него вытрясла, а челюсть в итоге оказалась в кармане ее халата!..       — Да, несладко вам, — опер голову о локти Папье. — Со мной мама только молчит и телевизор смотрит — никаких проблем… Не хочешь поужинать? — вдруг оживился он. — Настя блинов напекла, а у меня аппетит ни к черту. Поболтаем… не о работе.       — Ужинать? Как-то рано… а-а-а-а-а! — Надя, точно оглушенная, уставилась на часы с пока еще безмолвной кукушкой. Как она хотела, чтобы глаза ей лгали. Но глаза видели, как минутная стрелка подкрадывается к двенадцати. Без пяти шесть. Кассы закроются в семь. Все кончено. Ей ни за что не успеть.       — Ну, говори, что у нас за катастрофа на этот раз. — Услышь Надя такое от кого-то другого — сочла бы это за издевку, но Папье явно не издевался. Он вообще был лишен этого ценного навыка. Потому Надя без утайки посвятила его в свои финансовые мытарства.       — М-да, поэтому я стараюсь наличность на руках долго не хранить. Либо в сберкассе, либо что-то покупаю... Способ с кассами рабочий. Но тебе не подходит. Касс по городу немного, да и все дорогие направления наверняка уже раскупили. Намучаешься только.       — И что мне теперь, купюры на стены клеить?!       — А кто сказал, что покупка билетов — единственный способ? Посылаешь почтовым переводом надежному человеку, а когда все уляжется, получаешь свои кровные уже новыми купюрами.       — На почту, говорите?.. — Надя бросила взгляд на настенные часы. — Так, до закрытия еще часа два осталось. Черт, мне же сегодня вечером с Маргаритой Андреевной сидеть… Успею…       Ей казалось, что она тоже заболевает. Мандраж сотрясал тело не хуже озноба. Если она сегодня же не отошлет деньги, то наверняка заболеет по-настоящему!       — Кого ты обманываешь, на почту ты уже не успеешь. — Слова Папье подействовали как опрокинутый на голову ушат холодной воды.       — А если завтра?!       — Если очередь прямо сейчас займешь…       — Кабздец!       — Выбирай выражения! — насупил брови Папье.       — Могу еще похлеще выбрать, хотите?       — Я хочу, чтобы ты успокоилась и дала мне телефон… — Папье помахал рукой в сторону стола. Прекрасно доковылять мог вполне и сам, но зачем, когда есть шустрая секретарша? Ладно, принесла. Несколько оборотов циферблата, и Папье уже с кем-то разговаривал:       — Ничего не знаю. Отвезешь ее по адресу, а потом дуешь с деньгами на Центральный телеграф. Повторить?       — Павел Францевич, ну вы чего!       — С Ашота не убудет. На служебной машине своих девок катает — и на телеграф скатается. Он же все отправит. Телеграф работает круглосуточно, точно успеет. А сама лучше с мамой сиди.       — Х-хорошо. Что, пусть на наш адрес и высылает тогда?       — Как бы моя мать с извещением чего не учудила. Лучше давай ко мне. На неделе отдам. Будет тебе сверхпремия!       Надю переполняло непривычное чувство. Она долго не могла найти подходящее слово.       Нашла:       — Спасибо!       — Пользуйся на здоровье! Кстати, здоровье… Ты побереглась бы: я тут невесть чем болею, ты б хоть отсела.       Надя моргнула. Когда только успела подобраться к Папье так близко?!       — Если я вас переношу, то мне любая зараза нипочем, — засмеялась она и на этот раз не была одинока.       Что ж, положенные мандарины не принесла, зато принесла смех. А смех у нас что?..       Уже в дверях ее, рискующую второпях сломать молнию на сапогах, настигла Настя.       — Можешь не провожать, — Надя вдела левую руку в рукав дубленки, правую оставив на лифт. — Пусть больше горячего пьет. Он поогрызается сперва, но сделает. — И, чувствуя на себе испытывающий взгляд, не выдержала, — Ну что?!       — Как ты это делаешь? — внезапно Настя переключила режим «суки» на «человека».       — Что именно?       — Как заставляешь его смеяться? Что я ни делаю, при мне он таким никогда не был.       Надя пожала плечами:       — Я не заставляю. Само выходит.