Цикл рассказов «Три дня дождя»

— Ты же вернешься? — русоволосая девчонка с веснушками на носу и щеках смотрела в душу своими серыми слезящимися глазами. — Конечно, мелочь, мы будем общаться каждый день с тобой, созваниваться, чего ты плачешь? — парень крепко прижимал её к себе, смотря на поезд, который готовился к отправлению. Он докуривал крайнюю сигарету, ожидая скорых перемен в жизни. — Я буду скучать и ждать, когда ты вернешься, — девушка отстранилась в сторону, доставая из кармана джинсовки красную нить, — Пускай она напоминает тебе обо мне, так я буду рядом, помни это, чтобы ни случилось, мы будем связаны ею, — она крепко перевязала ниточку вокруг запястья, затягивая крепкий узел. — Какая прелесть, Бог ты мой, — кудрявый хрипло посмеялся, целуя в макушку, — Я не сниму её никогда, даже когда вернусь, буду ходить с ней. — Я запомнила, — крайний раз прижимается к нему и отходит в сторону, смахивая ладонью слезу, — Поезд скоро отправится, тебе пора. — Ну всё, не хнычь, мелочь, я же не умер, а так прощаешься, мы скоро увидимся. — Да, да, всё заходи, я больше не могу так стоять, сейчас пуще разревусь, — подталкивала скорее к вагону, чтобы он не видел, насколько размазывает от боли. Кареглазый зашёл внутрь, проводница громко хлопнула дверью, запихивая лестницу куда-то в сторону. Улыбается и машет, покачиваясь от резкого движения поезда. Самая крепкая детская дружба оборвалась именно в тот день, когда шатен зашёл в вагон и помахал рукой. Тогда Лина слушала обещания вернуться, будучи погрязшей в первой самой трепетной любви, когда это чувство было светлым и чистым, а не скомканным листом бумаги с текстом. С того момента прошло девять лет, Глеб уехал и не вернулся, он выходил на связь в самом начале, а потом и вовсе оборвал все контакты. А она продолжала ждать, каждую ночь проверяя его страничку в сети, но ответа не было, после уже не пыталась. Бессмысленно. Жизнь закружилась, обиды оставались где-то далеко-далеко, лишь изредка нагнетали мысли о прошлом, видя друга детства на большой сцене. Гордость каждый раз захватывала, понимая, чего ему это стоило, она даже пыталась его оправдать, мол, ну, пришлось выбрать: дно или успех? Ответ очевиден. Но кто вообще дал этот выбор, неужели, нельзя было не терять связь хотя бы с ней? Ерунда и сюр. Но сердце предательски замирало, когда Лина смотрела его кружочки в канале, где на руке мелькала красная ниточка, потрепанная и на последнем издыхании, но держалась. Помнит, получается. Вскоре, русоволосая сама перебралась в Москву, поступая в институт и устраиваясь на работу. От былой жизни остались лишь глаза, пронзительные и уставшие, но такие же большие и хрустально-чистые. Всё шло своим чередом, тяжело, сложно, но шло дальше. Жизнь вообще любит незаметно пролетать, тогда, в детстве казалось, что всё ещё впереди, а смотря назад, ничего уже не осталось. С каждым годом лишь пополнялся запас ненависти ко всему, миловидное детское личико превратилось в каменную стервозную рожу, светлые длинные волосы отстрижены по плечи, тонкие брови, надменно поднимающиеся при виде коллег по работе и подружек и губы в кривой улыбке, заставляющей ежиться. За двадцать пять лет выучилась вести себя так, чтобы фильтровать мусор в окружении, а он был везде: на работе, на улице, дома. Разумовская собирала себя по кирпичикам, выстраивая модельку такой, какой хотела видеть в отражении зеркала. Наверное, именно поэтому её окружал процветающий бизнес, кругленькие суммы и выгодные знакомства. Людей держала близко, на расстоянии вытянутой руки, но дальше не пропускала, выстраивая дистанцию, залезть в голову — невозможно, как и считать эмоции с сухого лица. Лина владела крупным издательством, выпускающим модные глянцевые журналы. Вокруг неё крутились самые сладкие сливки общества, очень уж хотелось оказаться на обложке нового выпуска. Каждый день её телефон разрывался с предложениями о сотрудничестве. Днём она — Алина Алексеевна, сучка в узкой юбке и строгих очках в черной оправе, а по ночам соскребает себя с пола, объебаная на левых вечеринках малознакомых людей. Такой контраст помогал оставаться живой, почувствовать себя немного счастливой, пока в первой половине дня заставляешь сотрудников рыдать и переписывать статьи по кругу. Одиночество, съедающее успешную женщину, охватывало со всех сторон. В огромном загородном доме ни любимого человека, ни котёнка, ни мышонка. Лишь высокие потолки и минимализм, бар и порошки, а в постели симпатичные парни, сменяющиеся раз в две недели, чтобы не испытывать стыда, мол, потаскуха. Такая вот вселенная, два разных человека, два разных ритма жизни чередуются меж собой. А может, деньги и небольшая власть также вскружили голову как другу детства. — Лина, ну я соскучился, давай увидимся сегодня? — мужской голос в трубке умолял о встрече, выдавливая нежный голос, — Что думаешь? Посидим у тебя, выпьем вина. — Макс, мы виделись три дня назад, слишком много встреч за короткий срок, — нельзя частить, иначе можно привязаться. Держаться близко, но на расстоянии вытянутой руки. Так и полюбить можно, если оступиться, — Я свободна во вторник, пойдет? — Может мне нужно записаться к тебе на прием, чтобы встретиться? — Попробуй, — русоволосая стянула с носа очки и откинулась на кожаное красное кресло, закидывая ногу на ногу. Она накручивала прядь светлых волос на палец, безразлично бегая глазами по кабинету, — Всё? Обиделся? — Нет, просто не понимаю, почему тебе так плевать на меня, — злился. — Не начинай, мы сразу договорились о том, что никаких отношений, весело проводим время вместе, да и только. — Заеду во вторник вечером, стерва. Звонок оборвался. Настенные круглые часы пробили семь вечера, впереди два пустых выходных. Хотелось домой, но сильнее хотелось разъебать пару бутылок абсента в каком-нибудь баре, а потом завалиться к себе и продолжить утопать в беспорядочных связях и грязи. Длинные ногти быстро перебирали по экрану в поисках заветного контакта. Этот номер всегда выручал в такие моменты, не давал зачахнуть, напоминая о том, как можно разъебываться. Долгие гудки, а потом бодрый голос. — Мать моя женщина, кого я слышу? Лина, неужели, я думал, ты забыла про меня! — Обойдешься, работы много было. Какие планы на сегодня? Я освободилась, — улыбка сразу появилась на лице, вызывая небольшие ямочки. Какой хороший сегодня день! — Есть предложения? Ты же знаешь, я всегда свободен для тебя, — было слышно, что Кирилл тоже улыбается. Всё было понятно. — Хотела предложить сгонять в клуб, но думаю, что можно скипнуть этот этап и сразу собраться у меня, — девушка в спешке стала закидывать вещи в черную сумку параллельно натягивая на плечи плащ, — У меня дома много вкусного, думаю, ты помнишь, осталось с прошлого раза. — Мадам, а вы знаете как давить и манипулировать. Так, а чё, кто будет? Или я первый из приглашенных? — Первый и последний, обычно ты занимаешься поисками людей на вечер, — Разумовская открыла мини-бар, доставая бутылку водки, отхлебывая смачный глоток и морщась, — Ну позови своих друзей-ебанатов, я же знаю, у тебя дохуя таких. — Эти ебанаты спонсируют нам каждую тусовку, меньше бы выёбывалась. Ладно, я тебя понял, к десяти будем, — Кирилл отправил воздушный поцелуй через динамик и отключился. Черный «porsche» скользил по мокрой от дождя дороге, превышая норму стрелки скорости. В машине пахло водкой и крепкими сигаретами, салон разрывался от громкой музыки. Девушка игнорировала светофоры, играя с соседними автомобилями в шашки, подрезая и резко затормаживая. Камеры дорожного движения то и дело, что печатали новый штраф. Огни города сменились лесом и загородом, появлялись крупные особняки и поля, вдали которых виднелись деревушки, в которых загорался желтый свет. Разумовская заехала на территорию огромного двухэтажного дома, собака сорвалась с места, от чего серебряная цепь натянулась и начала раздражающе звенеть. Шоколадная овчарка встала на задние лапы, разрываясь от лая в попытках спугнуть. — Чико, заткнись нахуй! — хлопая дверцей машины, закричала русоволосая и закрыла ворота, щёлкая пультиком с кнопками, — Мамина собака такая, не узнаешь? Ну что ты, облаялся совсем! Лина села на корточки, прижимая собаку к себе и целуя в нос. Пёс довольно прикрыл глаза, уши отъезжали назад от удовольствия. Любовь к огромным собакам — единственное, что грело мрачную душу. Шторы пузырились по полу от холодного ветра, проникающего сквозь открытое окно. Гостиная комната переливалась разноцветными бликами, выплевывающимися из светодиодной лампы. На журнальном столике стояли бутылки дорогого алкоголя и хрустальные бокалы. Из колонки доносилась быстрая мелодия, одна за другой сменялись в бешеном ритме, телевизор крутил дешевые клипы. Дым сигареты впитывался в одежду и потолок, от чего побелка становилась грязно-желтой. Лина крутилась перед зеркалом, размазывая алую помаду на губах, светлые волосы торчали в разные стороны, создавая эффект неопрятности. На плечах висела кислотная футболка из мужского отдела, она была исписана неприличными надписями и рисунками, ноги обтягивали велосипедки, пятки прятались в открытых тапочках на каблучке. Зеркало отразило свет фар, машина несколько раз просигналила, стремясь попасть во двор. — Кого я вижу? Сама Лина Разумовская, издатель года по мнению России, бог ты мой, — блондин раскинул руки, крепко обнимая девушку. — Сколько пафоса, пиздец! — Исправь, если ошибаюсь, — из машины вышли ещё четыре человека. Парни в зип-худи с особым интересом рассматривали дом и масштабную территорию, видимо, они думали, что попадут в коммуналку с выбитыми стеклами и тараканами. Кирилл обогнул автомобиль и открыл багажник, доставая ящики едкого пойла, — Гости дорогие, чувствуйте себя как дома. Ещё кто-то будет? — Обижаешь, подруга. Ещё две машины в пути, вот там и начнется веселье. Егор, Стас, помогите дотащить. За считанные минуты в доме стало шумно, шесть человек заполнили все пространство. Сероглазая была уверена, что эти парни — обычные барыги, которые торгуют наркотиками и дерут шлюз днём и ночью за дозу, а каждый из них оказался по-своему интересным и образованным человеком со своими целями и амбициями. Лина могла бы их осудить за продажу веществ, но сама является покупателем, так что, не в этот раз. — Пацаны, я отвечаю, она сейчас нажрется и сиськи будет показывать, — Кирилл сделал глоток ликера и кивнул в сторону подружки. Хотя сложно было назвать это дружбой, выгодное общение для двоих сторон, — Это она сейчас сидит, вся такая, бизнесвумен, а как только водка откроется — нам пиздец. — Шутов, ты рот прикрой, я уже не молода для такого, — она откинулась на спинку кресла, наигранно закатывая глаза, — Вообще, тухло сидим, нет такого ощущения? — Подожди, писака, смотри, что есть, — Стас, приехавший с блондином, кинул на стол зип-пакет с разноцветными колёсами, — Брат намутил, снесёт сразу, только передоз не слови, одной таблетки более чем. — Не учи учёного, ты меня этими витаминками не удивишь, у меня есть что-то круче. Лина поднялась в комнату на втором этаже и открыла тумбочку, под книгами и блокнотами лежал пакетик с порошком. Он занимал свое место уже пару месяцев, ждал своего момента. Девушка пыталась не относить себя к категории наркозависимым, лишь маленькое баловство, иногда можно. После бурных ночей её не ломает, организм не требует повторной порции, открытый доступ к веществам не заставлял желать этого особо сильно, есть и есть. Необходимости нет, разве что, когда совсем мысли пожирают изнутри. На выходе из спальни светловолосая услышала радостные вопли и звонкий смех, голоса увеличились в несколько раз. На стенах комнаты появились светлые полосы от ещё нескольких машин. Спрятав заветный груз в карман, Разумовская пошла вниз, прислушиваясь к тому, кто добрался. Остановившись на лестнице, перед ней оказалось уже не шесть человек, а лбов двадцать, из которых было две девушки. Они были похожи на кукол, которых она снимает для фотографий своего журнала. — А вот и она, женщина, заставившая нас всех собраться, она очень богатая и классно трахается, а ещё это её дом,— Шутов не унимался. Он встал возле лестницы и галантно протянул руку, помогая спускаться. — Спасибо-спасибо, про трахаться было лишние, а так всё по факту. Прошу всех чувствовать себя как дома, хотите бухайте, хотите занимайте спальни, разносите третий этаж, только без смертей и передозов, — блондинка прильнула к бутылке водки и спрыгнула через две ступеньки, игнорируя протянутую ладонь. Люди рассосались по разным углам гостиной, общаясь между собой и переключая музыку вновь и вновь, пытаясь угодить каждому. — Кирюх, а Глебас приедет? — незнакомый парень появился на горизонте неожиданно, его язык заплетался. — Будет через пару минут, сказал, что уже возле шлагбаума, — в ответ получил кивок, и короткий разговор закончился, — Лина, ты там что-то предложить хотела? — А, точняк, лови, — пакет с порошком прилетел в руки друга, — Угадай, что? — Пиздишь, ты говорила, что он ещё тогда закончился, — глаза загорелись, рассматривая запрещенку, — Кокос? — Кокос. — Чего мы ждем тогда? — разговор прервал звонок на телефон. Молодой человек сначала нахмурился, а потом протянул трубку, — Водителя не пропускает охрана, поговори. Какого хуя тогда остальных пропустили? — Алло, да, это ко мне, Вы же только что пропускали, дом 79. Куда мне подъехать? Вы в курсе, что мне на машине минут десять минимум петлять? Сука, я завтра позвоню твоему начальству и тебя уволят нахуй, ты меня понял? Я сейчас подъеду с документами и напихаю тебе в рот, идиот. Жди, сука, — Разумовская кинула телефон на диван и, схватив ключи от машины с полки, вышла на улицу, громко хлопая дверью. Больше всего на свете её бесило две вещи: тупость людей и неправильные ударения в словах при их использовании. Как можно быть такими ебанатами? Черная машина неслась по прямой дороге, несмотря по сторонам. Вдали показался пост охраны и желтая машина такси. Она, конечно, приукрасила, ехать от силы минуты три, но это неважно. Резко затормозив, от чего в автомобиле завоняло горелыми колодками, блондинка выскочила наружу, параллельно доставая из сумки с пассажирского сидения документы. — Какие проблемы, командир? Я подтвердила, что это ко мне, что за хуйня? — Откуда я могу знать, что это Вы? Мне нужно убедиться было, — толстый мужчина листал паспорт и бумаги о доме, после чего кивнул, — Ну вот, а сколько проблем было! Вы, дамочка, за языком следите. — Слушай сюда, ты завтра окажешься без работы как минимум за то, что до этого пропускал чужие машины к моему дому, на камерах всё зафиксировано, если что. Тебя это не особо парило, так вот, собирай свой доширак и радиоприемник и смотри вакансии на Авито, придурок, — девушка подошла к желтой машине и постучала по окну, — На выход, на моей доедем, командир, Вы свободны. Дверь с другой стороны открылась, и из неё вышел парень, его лицо прикрывал капюшон, лишь вьющиеся волосы торчали наружу. Лина не дожидаясь, пока он дойдет, запрыгнула в автомобиль и сделала глоток алкоголя, запихивая бутылку обратно в подстаканник. Молодой человек вальяжно сел рядом и открыл настежь окно, подкуривая сигарету. — Жестко ты с ними, — хриплый голос нарушил тишину, эхом раздаваясь в ушах. — Я не люблю, когда люди хуёво выполняют свою работу. — В этом мы похожи, Глеб. Парень протянул руку, край серой толстовки задрался, и вниз съехала красная потрёпанная ниточка. Холод прошёлся по спине, останавливаясь в ногах. Вновь резкий тормоз, вновь воняет горелым. Лина крепко сжимала в руках руль машины, от чего костяшки побелели. Хотелось повернуться и посмотреть в глаза, но тело онемело, лишь сердце стучало быстро-быстро. Кажется, щёки полыхали огнем. Девушка краем глаз осмотрела пассажира напротив, он испуганно от внезапной остановки держался за ремень безопасности. Было ощущение, что время остановилось, и они молчали уже несколько часов. — Ты чего так тормозишь? Всё в порядке? Мы сбили кого-нибудь? — Викторов атаковал вопросами, ей тоже очень хотелось, только вопросы были сложнее. — Кошка, на дороге была кошка, — с паузами и заикаясь, пробормотала Разумовская, открывая дверь и выходя на свежий воздух. Не узнал, а может узнал, но не подал виду? Хотя темно, как тут можно узнать? Неужели, спустя девять с половиной лет они вновь встретились, как это вообще может быть возможно? Разве, такое бывает? Узнает ли он её? Помнит ли? Почему нет ответов на вопросы? — Хочешь я за руль сяду? Чет ты трясешься, кошки вроде нет на дороге, — Викторов настаивал на своём, вежливо предлагая помощь, словно, его это волнует. Он просто хочет набухаться за чужой счёт и понюхать. — Не надо, всё нормально. Оставшиеся две минуты ехали в тишине, изредка блондинка кидала тревожный взгляд в сторону кудрявого. Автомобиль замер на кирпичной дорожке, открывая двери. На крыльце стоял Кирилл с сигаретой. Его глаза были большие и черные как небо, а губы расплылись в улыбке. — Глебас, кого я вижу! Сколько мы не виделись? Полгода? — крепко пожал руку, приобнимая за плечо. — Кир, ну месяца четыре точно, а дальше уже не помню, — кареглазый широко улыбался, отбирая бутылку из рук друга. — Я так понимаю, вы уже познакомились, пока ехали? — светловолосый посмотрел на подругу, которая тёрлась возле машины, делая вид, что оттирает грязь. На самом деле не хотелось попадаться на глаза, лишь бы остаться не замеченной, — Лина, ты че там трёшься, иди сюда. — Да что такое? — пожалуйста, не называй мою фамилию, как ты любишь это делать. Не произноси вслух. — Дуй сюда, щас я буду тамадой и свахой, — Шутов поманил девушку указательным пальцем, призывая подойти ближе. Разумовская неуверенно подошла к парням, останавливаясь в начале лестницы. Оказывается, сильные женщины тоже боятся, — Так вот, это значится Глеб Три дня дождя, мефедроновое сомелье, хороший музыкант и немного алкоголик. Вообще неплохой парень, если его не бесить. — Блять, чувак, ты решил меня ебланом выставить? — широко улыбался. На щеках появились ямочки, такие же, как и девять лет назад. — А ну, тсс, — помахал пальцем, продолжая, — А это вот Линочка, у неё свое издательство, журналы, статьи, портит самооценку моделям, которых снимает для обложек. Короче, заноза в заднице, тоже мефедроновая шлюха, но в целом, приятная такая, — неужели, он не додумался назвать фамилию? Господи, умоляю тебя, заткнись, — Ты там в Гугле потом забей Лина Разумовская, ахуеешь, чо творит малая. Так что, бухай сегодня аккуратно, а то выйдет про тебя статья. Было видно, как карие глаза заглядывают внутрь в попытках понять, что за фамилия сейчас крутится на языке. А может, просто оценивал и даже не догадывался. Нет, догадался, скулы нервно задёргались, от чего на них появились вмятины, такое было, когда он особенно переживал или злился. Викторов не отводил взгляд, пытаясь считать какие-либо эмоции, но сухое женское лицо выражало безразличие. Кирилл что-то продолжал говорить, но они стояли в вакууме, словно стеклянный купол накрыл их двоих от внешнего мира. Шатен машинально положил руку на место, где висела ниточка, пряча её под грубой ладонью. Попробует ли он что-то сказать? — Ребят, вы меня вообще слушаете? Я тут распинаюсь, а они, короче, идите нахуй, — нет, не уходи, почему ты так быстро зашёл внутрь, оставляя нас играть в гляделки? Они продолжали стоять, не отрывая глаз. Такие испуганные, удивленные и немного потерянные. Давай же, поступи хотя бы раз как мужик, попробуй сказать что-нибудь, а не просто уйти вновь. Его рот несколько раз открывался, а потом замыкался обратно, проглатывая слова. Из окон доносилась музыка, она казалась такой оглушающей. Лина сама не знала, чего ждет от него. Она уже привыкла, что никто никому ничего не должен и не обязан. Но от него почему-то хотелось услышать хотя бы пару слов, не извинения, а просто что-нибудь. — Я схожу за бухлом и вернусь, будь здесь, — темноволосый не дождался ответа и занырнул внутрь, прячась в тумане от дыма и силуэтах. Блондинка села на ступеньки, ежась от холода и северного ветра. Сентябрьская ночь окутывала шорохом листьев и каплями дождя, день сегодня дурацкий вышел, настроения на веселье нет, хочется выгнать всех и лечь спать. Давно она не испытывала таких чувств, наверное, не любила никого, вот и не ощущала боль. Кареглазый вернулся минут через пятнадцать с двумя бутылками и пачкой сигарет. — Извини, что заставил ждать, меня там начали разрывать, — уселся рядом, подкуривая очередную цибарку. — Ничего, я привыкла, не первый раз, — залила в рот горький алкоголь, ощущая огонь в груди. — Ты, наверное, хочешь знать, почему я пропал? — Нет, уже не хочу, мне это больше не нужно, Глеб, — из её уст имя звучало иначе, так было всегда, она растягивала «е» и звонко проговаривала «б», даже сейчас, спустя столько лет. — Ты совсем другая стала, я тебя не узнал, пока фамилию не услышал, хотя и в этот момент не верю, что это ты, сама на себя не похожа. Я помню тебя.. — Думаешь, я устроила здесь вечер старых знакомых? Викторов, я не видела тебя девять лет, мне твоя мишура с воспоминаниями не всралась, — грубила, плевала ядом, лишь бы не быть слабой. Хотелось показать всю статусность и власть, доказать, что не даст себя в обиду больше. — Почему же ты тогда сидишь сейчас здесь? Настолько поебать, что не уходишь, — хмыкнул, стреляя бычком куда-то в сторону. Ответа на каверзный вопрос действительно не было, почему она здесь? Возможно, внутренний ребёнок терзался в любопытстве и умолял разузнать, почему бросили маленькую девочку с веснушками. Пару минут молчания и холодный голос вяло выдавливается. — Почему ты не снял нить? Ей столько лет, как она вообще жива? — Я сам каждый раз удивляюсь, как она держится на моей руке такой временной срок, — прокрутил ниточку, задерживая её меж пальцев, — А я никогда не забывал тебя, когда ты её перевязала на запястье, сказала, что ей мы будем связаны, видимо, не наебала. Каждый раз, когда смотрел на неё — прокручивал эти слова в голове. — Какая прелесть, Викторов! До чего же трогательно, вот прям разрыдаюсь тут сейчас, вспоминал он, слова даже запомнил, а поступить как взрослый человек, например, не игнорировать, не смог. Что за диво дивное? — Когда же ты такой сукой успела стать, Алина? — Во-первых, Лина, а во-вторых, поверь, у меня было время научиться, — этот разговор закончится убийством. — Нет, ты Алина, ученица десятого «Б» в розовых кедах и с колосками. — Если ты сейчас продолжишь нести хуйню, то я попрошу тебя уехать, меня тошнит от этого. — Хорошо, будь по-твоему, но я думаю, что мне стоит объясниться, раз уж мы встретились, — парень набрал воздух в легкие и поднял голову к небу, размышляя о прошлом. Поезд качался из стороны в сторону, стремясь в столицу. Душный плацкарт был набит людьми, на длинный вагон воняло лапшой быстрого приготовления и яйцами, седые бабушки обмахивались газетами, а дети невыносимо звонко пищали, бегая друг за другом по узкому проходу. Шатен спрятался на верхней полке, наблюдая, как меняется вид из грязного окна. Страшно. Чертовски страшно оставлять привычную жизнь тут, впереди перемены и пугающая неизвестность. Он не знал, куда едет, что его ждет, осознание того, что план окажется провальным, томило. Хотелось получить всё и сразу, но увы и ах. Москва всегда казалось такой необъятной и недоступной для столь маленького человека, кому он там нужен? Бушевала самонадеянность, да и только. Мегаполис встретил уныло, кружа в потоке машин и вечно бегущих человечках, шум города и скорость охватывали со всех сторон, заставляя скучать по маленькому городку, где было всё знакомо. — Как оказалось, никому я нахрен не уперся со своими текстами и битами. Таких как я была целая Москва, — пояснял Викторов, продолжая смотреть в ночное небо. На тот момент у Глеба была однокомнатная квартира за МКАДом, конечно, он разделял её с тараканами и сумасшедшими соседями. Чтобы оплачивать свои хотелки и аппаратуру для музыки, приходилось работать днём и ночью, где угодно и неважно за какие деньги. Из знакомых в городе был только Стас — друг по переписке, также горящий творчеством, но первая встреча произойдет ещё через год после переезда из Кызыла. Кареглазый заваливался домой после смены и падал за компьютер, создавая биты и мелодии, кидая разным артистам в социальные сети, показывая свои творения. Каждая зарплата уходила на новые микрофоны, подписки для приложений, курсы и другие прочие необходимости для музыкантов. — Тогда в моей жизни не было возможности быть рядом с тобой, я полностью уходил в работу, конечно, слабое оправдание, но так было на тот момент. Я видел каждое твое сообщение, обещая себе, что отвечу позже, а потом забывал. Синхронно этому появились в моей жизни казино и бухло, я поднимал бабки, сливал на технику, а под алкашкой получались неплохие тексты. — Пока я не услышала ни одной адекватной причины так поступить со мной, Глеб. — Лина, я не оправдываюсь, мне все равно. Прошлое хуй изменишь, мне лишь хочется внести ясность, — Викторов почесал щёку и уставился на Разумовскую, — Вот, а потом со временем что-то получаться стало, новые знакомства, запои, зависимости. В один из таких периодов мне хотелось поговорить с тобой, вспомнить детство что ли, побыть немного счастливым, без вот этих мразей, которым от меня нужны бабки и мое имя, но прошло столько времени, я не хотел вскрывать этот гнойник. Да и к тому же, я стал другим, нахуй тебе обрыга, который живет от дозы до дозы. — За меня решил? — злилась уже на саму себя, что готова сейчас расплакаться от жалости к маленькой девочке, ждавшей каждую ночь сообщения. — Наверное, так. Я бы хотел изменить что-нибудь в прошлом, но вышло как вышло, — неужели ему сейчас настолько всё равно на случившееся? Почему его лицо такое спокойное, и нет вины? — Я бы хотела тебя сейчас ненавидеть, или выставить нахуй из моего дома, но внутри сидит детская наивность и радость, что увидела тебя. Викторов, ты не знаешь, насколько для меня это было страшно и больно. Сидишь здесь из себя такой моралист, мол, ну что исправить? Я не виноват, — цитировала, злобно скалясь, — Но здесь только твоя вина и ничья больше. Ты просто бросил меня, оставил одну после стольких лет дружбы. Я никогда не прощу тебе твои ложные обещания, — Лине хотелось разрыдаться прямо перед ним, показать, что ей адски больно и обидно за себя. Показать, что именно он сделал из нее холодную суку. — Ты пытаешься выставить меня уродом сейчас? — интересно, он правда не понимал или делал вид, чтобы совесть не грызла. — Нет, я просто хочу, чтобы ты знал, насколько твои действия могут вредить людям, ебаный ты эгоист. Знаешь что? Открою все карты, плевать, уже плевать. Считай, что не я сейчас говорю, а Алина. Я любила тебя на протяжении всей дружбы, и потом многие годы после твоего исчезновения. Ты был моей мечтой, я засыпала с телефоном в руках, ходила к твоим родителям узнать, как ты и где ты. Я строчила тебе сообщения и часами глядела на твою страницу в ВК, я ждала, сука, дохуя лет. И сейчас ты сидишь здесь, Глеб, божий одуванчик, такой мальчик сладкий, словно, не было этих девяти лет, затираешь мне про свою жизнь, как было сложно. Мне плевать! Мне плевать, как тебе было сложно. Сложно — это когда ты вздрагиваешь от любого звонка и уведомления, сложно полюбить после такого пиздеца, сложно открыться людям в ожидании, что они исчезнут! Если бы ты был мужиком, а не трусом, написал мне тогда и объяснил без продолжения общения, а ты мудак! — блондинка кричала на весь двор, вскочив с места и хватаясь за голову. Она плакала впервые за пять лет, дрожа и задыхаясь. Кажется, никто из этих людей не видел её в таком состоянии. Шатен смотрел на неё через новую призму, словно волна понимания накрыла с головы до ног. Его щеки покрылись алой краской, а бутылка водки перевернулась набок, выливая содержимое на дорожку. — Я не думал…Если бы я знал, то я, я не хотел такого. Я никогда не думал, что тебя настолько это сломает, неужели.. — Да, Глеб, представь себе, каких дров ты наломал. Просто блять подумай на досуге, что ты творишь. Я надеюсь, нет, я верю, что единственный человек, который от тебя пострадал — это я и никто больше. Думай головой кучерявой, что может быть потом, — Лина села на мокрую траву, подгибая ноги в коленях и пряча лицо. Её плечи судорожно поднимались и опускались от всхлипов. Вот, теперь снова появилась Алина — девочка из десятого класса в розовых кедах. Она сидела и плакала, думая о том, почему с ней так поступили. Разве Разумовская заслужила этого? Внутри было ощущение, что она маленький котёнок, на которого всем плевать. В доме громко играла музыка, и доносились радостные крики, никому не было до неё дела. Даже Глеб, сидевший напротив, не вызывал чувство того, что кому-то она нужна сейчас. — Алина, прости меня, — его голос дрожал, нос то и дело шмыгал. Он, что, плачет? — Я правда виноват перед тобой, всегда был виноват, просто сейчас я это понял, а до этого отрицал, чтобы не чувствовать себя последним мудаком. Мне жаль, что тебе пришлось пройти через это всё из-за меня. Прости меня, прости, я не хотел делать тебе больно, мне казалось, что это детская наивная дружба и не более. А оно вон как..Прости меня, слышишь? Может, можно ещё что-то исправить? Ну же, Алиночка, посмотри на меня. Я хочу все вернуть, попробовать хотя бы, я готов исправить всё, помочь тебе отпустить это всё, я не хочу, чтобы тебе было больно от этого, ну же, — Викторов стоял перед ней на коленях, держа её за лицо. По лицу стекали слезы, а губы побледнели. Совесть начинала пожирать, а за ней и стыд. Ему хотелось сделать вид, что не было этих долгих девяти лет, кажется, он сам начинал верить, что все получится исправить. Сейчас на траве, возле огромного дома, сидели два подростка из маленького городка, открытые друг перед другом, поломанные и со своими страхами, — Не молчи, пожалуйста. — Глеб, тебе лучше уехать, нам не стоит ничего пробовать, я не хочу второго круга. — Нет же, мы сможем всё наверстать, я верю в это. Да, дружба будет другая, но хотя бы общаться. — Тебе столько лет это было не нужно, что же сейчас? За пару минут изменил мнение обо всем? Или совесть грызет? — Грызет. Я хочу все исправить, хотя бы попытаться, чтобы помочь тебе. Может, когда тебе станет лучше от этого всего и ты успокоишься, все встанет на свои места, — наивно её успокаивал. — Сейчас уезжай, приедешь завтра, когда никого не будет. Мы поговорим ещё раз по-взрослому, без соплей. Я не хочу сейчас думать, — растирая соленые капли, прошептала Лина. — Хорошо, давай. Я приеду завтра, обещаю, примерно днём. Лина стояла на крыльце, смотря, как силуэт в кожаной куртке уходит. Внутри стало почему-то легко, хотя истеричные всхлипы ещё били по легким. Неужели, её детская мечта исполнилась сегодня? Так неожиданно и внезапно, но исполнилась. Казалось, что и обида ушла вместе с Глебом сейчас, словно, увидеть его — было ключиком для замка ящика с болью. Ей хотелось выпроводить всех, чтобы лечь спать, так завтра скорее наступит, и они опять побудут вместе. Даже если ничем хорошим не закончится, но они будут рядом какое-то время. Алина прошмыгнула сквозь толпу в дом, прячась на втором этаже от всех и смотря в потолок. Время тянулось ужасно долго, и сна не было. Мысли кружили в голове, может, ему правда не наплевать? Может, он все осознал? Хотелось кричать от осознания, что сегодня говорила с Викторовым, детской любовью. Она была готова простить ему всё-всё, только вернуться в детство, где было тепло и по-родному. Скорее бы завтра. С утра, когда все разъехались по домам, а в комнатах стоял запах перегара, Разумовская носилась туда-сюда, наводя порядок, что было редкостью, обычно вызывала клининг. А потом и сама начала прихорашиваться, крутясь возле зеркала с помадой. Нужно было выглядеть по-особенному, не броско, но и не серо. Когда часы пробили час дня, а вокруг всё сияло, даже сама Лина, девушка села на кресло, смотря в экран телефона, ожидая звонка, чтобы его машину пропустили. Но время шло дальше, смартфон лежал с черным экраном вверх, уведомления приходили, но не от тех. В знакомом ожидании наступил вечер, а затем и ночь. Никто не приехал, не написал, вновь ложное обещание. Ближе к двум часам ночи Разумовская перестала ждать, прячась под пуховое одеяло на большой кровати. Она грызла себя за то, что опять доверилась. Неужели, её так глупо обвели вокруг пальца, изображая сострадание и понимание всей ситуации. Холодная ночь со вкусом слез и красного вина пронеслась незаметно, встречая день сильным дождем. Под вечер, когда глаза стали смыкаться, а голова начала гудеть от пойла, Алина уж было собралась заснуть мертвым сном, как телефон раздался эхом по комнате. Только это был не Глеб, а Кирилл. — Занята? — Нет, а что такое? — кладя телефон на подушку, лениво отвечала. — Та рассказать кое-что хотел, полный пиздец, — его голос был немного встревожен, что являлась удивлением. Обычно парень всегда в приподнятом настроении. — Че произошло? Наркотики решил бросить? — хихикала, зажмуривая глаза. — Нет, этого не бывать. Помнишь, я тебя с Глебом Три дня дождя знакомил, ну такой, кудрявый. — Да, помню, — приподнялась на локти, зажимая телефон между ухом и плечом. — Так вот, вчера разбился на машине, я ахуел, когда новости прочитал. Вылетел на встречную полосу, там, говорят, машина всмятку и его, и чувака, который ехал. Я снова тебя подвёл Ты просила меня быть другим Мы прожили всего одну ночь И в этой ночи я всегда был один Я снова такой молодой Ты просила меня повзрослеть Зачем тогда рядом со мной Оставь меня здесь, я буду гореть