Цикл рассказов «Три дня дождя»

Самоубийство — самый страшных грех по Библии и Корану. Самоубийство — сильный поступок слабого человека. Самоубийство — это? Наверное, если взять большинство, многие в голове вырисовывают страшные картинки: изрезанные вдоль и поперек вены, асфальт возле высотки, где размазано тело, горькие таблетки в большом количестве. Конечно, это самые быстрые варианты, они легкие в своем проявлении, нет, не подумайте, они страшны до смерти, ужасны и являются необдуманном поступком, и всё же, они быстры. Достаточно позднего одинокого вечера, чтобы встретиться с Господом Богом в ночи, а может отправиться в Чистилище, не знаю, мне этого уже неизвестно. Извините, ухожу не в те дебри. Давайте взглянем правде в глаза, каждый человек, который столкнулся в своей жизни с тем или иным расстройством,  или вредной привычкой — заведомо глупец и суицидник, только вот, путь тяжелый и долгий, без чит-кодов. Мне доводилось встречать многих людей, разрушающих и убивающих самих себя мыслями и страхами. Печально знать, что человек родился для того, чтобы умереть. В конце концов, нас всех это ждет, только вот, кто-то проживет долгую и размеренную жизнь, в кругу семьи и близких, в собственной квартире под смех детей и умрет иначе, организм просто отключится. А кто-то будет томиться в котле с зависимостями, своими ночными кошмарами и пороками, они будут разрушать каждую клетку, а человек гниет заживо, знает, что гниет, но не может остановиться, такой он родился. Родился, чтобы всю жизнь держать свой палец на курке и ждать момента, когда же пистолет выстрелит, чтобы пуля прошла насквозь. Но есть в этом и своя прелесть, да-да, она есть. Ты знаешь, что с тобой что-то не так и ты готов, тебе не будет страшно, ты не будешь бояться смерти. Она совсем не будет пугать, ты почти с ней знаком, конечно, не лично, но наслышан, эта ступень, на которую ты с легкостью шагнешь.  Глухой крик разбивался о стены старой психиатрической больницы. Противно желтое здание пряталось на окраине Москвы или стояло совсем за пределами, уже за МКАДом. От цивилизации её отрывал темный лес и кривая ямчатая с буграми дорога. Автобусы сюда ходили редко, они останавливались возле заброшенной остановки, крыша её покосилась, лавочек уже давно не было, лишь ржавое мусорное ведро. От остановки до больницы нужно было идти пешком ещё минут двадцать-тридцать, особенно зимой здесь редко кого можно встретить, разве белок, скачущих по ветвям ели. Здание было небольшим, в три этажа и небольшим парком рядом, вглубь территории прятался небольшой пруд, он больше походил на лужу с потрепанными скамейками и кривой тропинкой. В целом, здесь это было мало кому нужно. Здесь, на окраине, собрались самые «сливки» общества. Сюда, чаще всего, отправляли стариков, поехавших рассудком, отбитых наркоманов, желтых, как стены, алкоголиков, чья печень давно не работала, а мозг и подавно. И самый оптимальный вариант, людей, у которых не было средств на платные лечебницы. Но можно было сказать наверняка, здесь все приезжали встретиться со смертью, те, кто был помоложе знали это с самого начала, а несчастные старички не понимали, где они и почему родственники их бросили. Особенно было жаль бабушек, которые, грустно вздыхая, теребили в руках мягкие игрушки и слушали радио: спиц для вязания им не давали, не положено.  Говорить о медсестрах нет смысла, эти грозные матёрые женщины видели слишком много, чтобы кого-то жалеть. Кажется, они начинали получать удовольствие о того, что делали другим больно. Когда кто-то не слушался, сложно сказать, кто именно, много было буйных и строптивых, они затаскивали в ванную комнату и обливали ледяной водой, раздев догола. Они любили привязывать тугими веревками к кровати и вкалывать какое-нибудь снотворное, чтобы не маячили перед глазами. Но, самое страшное — это попасть в «карцер», здесь этим местом являлась белая комната с койкой и дыркой в полу, чтобы справить нужду. Через небольшое квадратное окошко в двери кормили и приносили таблетки, иногда могли забыть и не принести. Обычно из карцера никто не возвращался, тяжело там просидеть и день.  На втором этаже было отделение, куда отправляли молодую часть пациентов, директор заведения сжалился и разрешил поделить таким образом, если говорить честно, какая-то женщина (видимо, чья-то родственница)устроила скандал о происходящем, и пришлось изменить некоторые правила. Некоторых даже разместили в одиночку, палаты такие, конечно, были редкостью, но Глебу повезло. Повезло с палатой, но не с местом. Как он сюда попал — не помнит, в голове вырванные картинки, очередной запой, очередной бэд трипп и он почему-то здесь. Конечно, это не первое путешествие в такие места, но обычно он лежал в дорогих больницах, где есть и телевизор в палате, трёхразовое питание, и родители могли сюда приезжать по выходным, а тут пусто, лишь книжка на тумбочке. Когда он проснулся своих вещей не обнаружил, отобрали всё и раздели, пока он был не в состоянии. На нём висела светлая пижама, к слову, штаны были на несколько размеров больше, они вечно сползали. Первые дни было совсем страшно, казалось, за пару дней из него выветрились все пагубные привычки и болезни, а когда в дверях появился Слэм с какими-то пакетами. Про него вспомнили. Встреча была страшной, содрогались стены и трещали стекла в окнах. — Серёга, крыса! Куда ты меня привёз? — Глеб метался по потрепанной палате, бросаясь на желтую дверь, пытаясь пробить её кулаками, — Я сейчас вынесу эту дверь, если ты не выпустишь меня, конченная мразь!  — Глеб, тебе тут помогут, я приеду за тобой через пару недель, — голос друга с другой стороны заставлял злиться ещё сильнее, от чего хотелось вырваться и наброситься на него, смотря как кровь брызжет в разные стороны, — Ты сам вынудил на это, извини.  — Подонок, мразь, предатель! — горло щипало от надрывистого крика, вероятнее всего, в клинике поднялся шум от происходящего, больные начали биться в панике и тревоге от сумбура, — Телефон хотя бы верни..  Шатен обессилено скатился по светло-зеленой стене, складываясь пополам. Он никогда не видел воочию таких больниц, лишь слышал рассказы людей или страшную картинку фильма про какого-нибудь психа. А он что, псих? Настолько больной, что его запихнули сюда? Когда Слэм ушёл, Викторову передали небольшой пакет, в нем лежали блокнот с ручкой, старый MP3-плеер и наушники, пару футболок и любимая серая кофта, которую разрешали надевать только вечером, чтобы другие пациенты не видели таких поблажек.  Так вот, на этом этаже было много тех, кто был в трезвом рассудке, много молодых людей, которые просто потеряли себя, вовремя не нашли выход, а теперь разлагаются под успокоительными. Возле палаты Глеба был небольшой холл, где стояли полки с книгами и промятые диваны, сюда он выходил под ночь, когда было совсем тихо и спокойно, где-то сверху раздевались крики, парень заглушал их через старые наушники и плеер, где Серега его нашёл? Впрочем, неважно уже. Главное, не слышать посторонние звуки. Где-то к двум часам ночи, когда старая женщина с угрюмым лицом выходила на обход, прогоняла его с воплями, мол, почему ты не спишь? В карцер хочешь? Конечно, не хотелось, приходилось идти назад к решетчатым окнам и бурлящим батареям.  В субботу, 28 марта, когда в кабинете у психолога вновь собрались потерянные люди в кругу на деревянных стульях, Викторов увидел незнакомое лицо. Такого рода терапии проходили каждый день, очкастая бабуля с дулькой на голове и с морковной помадой на губах начинала свой допрос, каждый должен был рассказать, о чем думает, чего хочет и какие выводы смог сделать за всё время. Глеб привык к этому составу больных и к этим событиям, сеансы почти не раздражали, то ли капельницы помогают, то ли свыкся. Так вот, в тот день здесь появилось новое лицо, ещё более несчастная и побитая физиономия: девушка, сколько лет непонятно, но точно больше восемнадцати, раз уж она тут. Глаза её были стеклянными, словно помутнели, как у слепых. Черты лица худые настолько, что аж заострились. Руки и ноги походили на спички, а волосы короткие, еле дотрагиваются до мочек ушей. Шея настолько тонкая, что тело становится непропорциональным в сравнении с головой. Одним словом, леденец чупа-чупс, но внешность симпатичная, да, он даже сейчас оценил её, только непонятно зачем. Глеб сразу подметил аккуратный вздёрнутый нос и губы идеальной формы, немного бантиком.  — Давайте знакомиться, — гнусавый голос странной и немного воняющей женщины резал слух, — Как тебя зовут, милая? Ты не стесняйся, мы все здесь, чтобы помочь тебе.  — Саша, — кратко. — Здравствуй, Саша, — говорили хором, от чего брюнетка хмыкнула. — Расскажи о себе, Сашенька, не бойся, — женщина параллельно делала заметки на коричневой дешевой бумаге, — Что тебя тревожит? Чем любишь заниматься?  — Мне не пять лет, я прекрасно знаю, что Вам абсолютно похуй, тебе просто нужно написать характеристику по моему состоянию, — видимо, это не первый её допрос в таком виде.  — Саша, смени, пожалуйста, тон. Ты здесь находишься не одна, — её лицо переменилось, это было видно. Она мысленно возненавидела её.  — Как скажешь, мать. Ты записывай, я диктую, — наигранно откашлялась в руку, — Полезла в петлю, так как не смогла похудеть до 32 килограмм. Поведение девиантное, немного дёрганая. В общем, конченная, — брюнетка развалилась на стуле, играясь с пуговицей на пижаме. От её речи Глеб хмыкнул, слегка жмурясь.  — Саша, зачем ты привлекаешь к себе внимание? Мы тебя и так хотим услышать, — назойливая до ужаса.  — Ой, да мне похуй вообще.  Девушка встала с места и направилась к выходу, но, дернув за ручку, дверь была заперта. Видимо, с другой стороны.  — Откройте, пожалуйста, — оттянула штаны и слегка склонилась, пародируя принцесс.  — Сядь, пожалуйста, к нам. Наша терапия ещё не окончена, мы здесь, чтобы помогать вам всем, — психолог начинала злиться, даже очки сняла с носа. Все смотрели на Сашу, те, кто были менее стойкими ахали и охали, возмущаясь, как можно себя так вести, когда тебе хотят помочь.  — Если Вы мне не откроете, я вам на пол нассу, мне нужно в туалет, — брюнетка сложила руки на груди и склонила голову в сторону. Когда она поняла, что её просьбу проигнорировали, громко выдохнула, — Ну, я предупредила, — покачала головой и начала стягивать штаны, присаживаясь на корточки.  — Так, вставай, сейчас откроют, этого нам ещё не хватало, — женщина открыла дверь ключом и что-то показала жестом другим врачам, которые стояли с другой стороны. Они кивнули друг другу, и Сашу схватили под руки. — Эй, отпустите меня! Суки, убрали руки, я сейчас вас вообще убью, — она кричала и брыкалась ногами, пока её несли по коридору. Голос её надрывался, — Помогите! Нет, уроды! После этого дня Викторов её долго не видел, сначала его распирало от интереса, что с ней сделали, и где она сейчас. Даже у медсестер узнавал, на что они качали головой и говорили «не положено». Эта фраза звучала слишком часто, от чего он перестал интересоваться. Но Саша его заинтересовала, как минимум потому что это был единственный человек, который здесь был в рассудке, конечно, не полностью, иначе бы её здесь не было, но она явна могла вести разговор, а этого так не хватало. Парень даже начал скучать по Слэму, который запихнул его сюда и бросил, хотелось увидеться хотя бы с кем-то из знакомых, лишь бы не сойти с ума в этих стенах. Книги с полок были перечитаны, музыка играла по кругу каждый день, он знал каждую песню уже наизусть, иногда стал включать рандомные рингтоны, которые были внесены в плеер с самого начала. Но были и хорошие продвижения за это время: его стали выпускать гулять в парк возле больницы, почти каждый день он выходил на скамейки к пруду. Как же он скучал по ветру и чистому воздуху без запаха лекарств. Весна, как сильно её любил невозможно была передать словами, хотелось скорее домой или на концерты под открытом небом. Особенно было больно видеть солнце, ему хотелось вновь быть на свободе, радоваться каждому дню через стекло машины. Не хотелось даже пить и употреблять, лишь бы уйти отсюда навсегда.  Свобода — единственное, что есть у человека. Ничто не имеет смысла без свободы, а её так легко отнять.  6 апреля, понедельник. Очередной вечер в холле под крики с третьего этажа. Там был кто-то, кто кричал каждую ночь. Глеб даже стал привыкать к этому звуку, словно саундтрек к его жизни играл на повторе, под этот крик он стал писать песни, будто выплескивал чью-то боль в строки. Викторов сидел в кресле, закинув ногу на ногу и быстро водил ручкой по клетчатому листу, соединяя слова в предложения. Время вновь остановилось, как раньше, когда он сочинял новые текста. От старательной работы отвлекла тень, которая закрыла собой свет лампы. Шатен поднял глаза и увидел Сашу, она широко улыбалась и с любопытством изучала его надписи. Глеб быстро закрыл блокнот и спрятал за спиной.  — Даже не дал дочитать, — девушка упала в соседнее кресло, кладя голову на спинку, — Я тебя ещё тогда узнала, но не успела попросить автограф.  — Где ты была всё это время? — наконец-то можно было задать этот вопрос.  — Будто ты не знаешь, куда отправляют непосед, — она задрала штаны и показала следы от веревок на ступнях, а потом оголила и руки, тоже самое, а сверху и бинты, сквозь которые было видно коричневые следы засохшей крови, — В общем, был отпуск. Но я была там дня четыре, потом отправили в палату и пичкали едой через трубку, знаешь, есть через нос — отстой, — она тихо посмеялась, словно её это совсем не пугало.  — Пиздец, что здесь вообще происходит, — кареглазый потёр глаза руками и вскинул бровями, — Ты же Саша, верно?  — Надо же, запомнил, — она гордо задрала нос, — Сам Глеб Три Дня мефедрона.  — Очень смешно, — он нахмурился, от чего на носу появилась складка, а губы скривились, — Ты слишком много пиздишь, поэтому тебя и запихнули в карцер.  — Ой, не обижайся. Мы с тобой в одном болоте, чего ты? Будь мы в порядке — не сидели бы здесь, так что, на правду не обижаются, друг, — Саша нагло толкнула его в плечо. Викторов тяжело выдохнул, вновь удивляясь своей собеседнице, но лучше она, чем никого, — Ты вообще надолго тут?  — Не знаю, даже не помню, как тут оказался, вот каждый день жду, когда меня заберут, — он печально посмотрел в сторону своей палаты.  — Как Хатико, получается? Понимаю тебя, если честно, тоже не помню, кто меня сюда привез. Мамка, вероятнее всего, — брюнетка поджала ноги к подбородку, кладя сверху голову и прижимаясь щекой. Её лицо было таким уставшим и измученным, было видно, что эти дни её выбили из себя, лицо совсем было серое.  — Почему ты здесь? — Глеб кивнул в сторону перемотанных рук. В целом, у него был примерный набросок о её ситуации, но хотелось услышать это лично.  — Разговоры по душам я люблю на балконе под пиво, но в психушке тоже ничего себе, первый раз такое, — она звонко рассмеялась, будто колокольчик зазвенел. Как такое возможно? Девушка совсем не унывала, хоть и выглядела страшнее смерти. Викторов заразился её смехом, от чего сам заулыбался. Как же он был счастлив говорить с кем-то сейчас, будто второе дыхание открылось, — Черт, был бы у меня телефон, сделали бы селфи, вот бы друзья ахуели.  — Я могу дать тебе автограф, который ты хотела, — кареглазый вырвал из блокнота листок и размашисто писал: «Саше от Глеба Три Дня Дождя с наилучшими пожеланиями и выздоровлением!». И подпись, — Лови, будешь потом хвастаться. — Какая красота, господи, боже мой, — она прижала листок к сердцу и погладила рукой, а потом спрятала в карман, — Век не забуду.  — Давай выкладывай, что у тебя случилось. Тебя не назвать сумасшедшей, - прямолинейно. — Я же тогда ещё рассказала в демоверсии. В общем, ну, — было видно, что неловкость сковала её мгновенно, чувствовала она себя голой, — Я не люблю это словосочетание, у меня расстройство пищевого поведения, думаю, по мне это видно, — хмыкнула, теребя край пижамной рубашки, — Когда всё только зарождалось, мне это казалось игрой, словно, вот пытаюсь, может, выйдет похудеть, хотя толстой я никогда не была. Но когда стали уходить килограммы, это всё превратилось в азарт, уже просто сложно остановиться. Я стала зависимой от цифр, мыслей о еде и о том, сколько я съела. Когда я похудела до 40 килограмм, мне и этого стало мало. Спойлер, даже сейчас мне кажется, что я невыносимо уродлива и полна, хотя ноги мои еле ходят, а почки не работают от мочегонных таблеток. Организм мой разрушен уже давно, мне сложно передвигаться, но я готова жертвовать дальше ради своей цели. Я запуталась в числах, но накануне до того, как я сюда попала, утром хотела взвеситься и увидела привес, не знаю откуда, но граммы добавились. Черт, Глеб, граммы!! И я подумала, что если не могу взять себя в руки и похудеть, то смысла жить нет. Кому я буду нужна такая уродливая? Вот именно, никому. Я хочу быть идеальным человеком, картинкой из сохраненок подростка, а я просто чучело, не умеющее себя контролировать. Бывает объемся и лежу себе, ножками болтаю, позор одним словом. И вот, я отвлеклась, — она поправила прядь волос и положила, говорила быстро и не смотрела в глаза, — Когда увидела лишние граммы, поняла, что так больше не могу. Тогда утром заперлась в ванной, набрала воды и, ну ты знаешь, что начала делать. А потом проснулась здесь.  Саша говорила это всё с серьезным лицом, она была убеждена этим, верила в свою проблему. Её рассуждения пугали, казалось, она обезумела этой идеей, а так оно и было. Брюнетка давно утонула, да и могилу выкапывает она себе уже несколько лет, только вот, никак не дойдет до нужного момента, её что-то держит и мучает. Глеб пытался понять каждое слово, найти хоть какую-нибудь разумную зацепку, но её не было. Ситуация была ужасна, но в тоже время абсурдна. Насколько нужно ненавидеть себя, чтобы так терзать? Хотя, как не ему знать об этом, он сам состоит из пороков, зависимостей и ненависти к самому себе. Не мог осуждать, но и понять тоже не мог. Хотелось сказать ей 1000 и 1 комплимент, но понимал, что это бессмысленно, ей вряд ли может что-то помочь.  — Я вижу, что ты хочешь что-то сказать. Глеб, я принимаю это в себе, мне давно все ясно, что я двинулась с этим, но ничего не могу с собой поделать. Поверь, это не первая психушка, в которой я нахожусь. Мне просто невозможно помочь, — Саша улыбнулась так по-доброму, от чего сердце сжалось от жалости и обиды за неё. До чего же она сейчас походила на маленького ребёнка, такого наивного и забитого. Хотелось её обнять, да и только.  — Мне жаль, что с тобой такое случилось. Я бы очень хотел, чтобы ты смогла жить спокойно без этого всего, ты поняла о чем я. Хочу верить, что тебе смогут помочь, — парень сжал крепко её ладонь и кивнул, слегка улыбаясь, внутренне понимая, что ничего хорошего уже не выйдет.  — Брось ты это, я все понимаю. Ты мне лучше покажи, что ты там написал, — с любопытством пыталась найти блокнот за спиной.  С того дня знакомства прошло около месяца, возможно, меньше. Но пребывание в больнице стало спокойнее, будто, пришло смирение. Глеб стал замечать, что состояние его намного лучше и стабильнее, желтые стены совсем не пугали, наоборот, стали чем-то знакомым и простым. Только вот, домой всё ещё очень хотелось. Недавно к нему заезжал Слэм, который сказал, что заберут его в начале мая, парень каждый день отсчитывал дни и засыпал с мыслью о том, что скоро все закончится. Блокнот был исписан почти полностью, альбом был готов наполовину, осталось свести и записать на студии. Медсестры его не трогали, лишь приносили таблетки, которые он выплевывал за кровать. Крики на третьем этаже в одну ночь прекратились, та бабушка умерла. Он с окна видел, как её в черном мешке увозят, от этой картины по спине бежали мурашки. В голове пришло осознание, что на её месте может быть он. От этого в жизни захотелось что-то поменять. Наверное, из главных причин, почему это желтое здание перестало пугать — это Саша. Завелась новая дружба, открытая с нотками психоделики и сумасшествия. Они каждую ночь говорили обо всем, рассказывали про жизнь, где были и кем мечтали стать.  Викторов чувствовал свободу. Неужели, чтобы стать свободным, нужен человек человеку?  Глеб выпросил у врачей, чтобы их положили в одну палату. После недели вымаливаний, медсестры сжалились и завезли ещё одну койку. Шатен по вечерам читал ей свои стихи, она внимательно слушала с открытым ртом, а если ей что-то не нравилось, говорила так: — Ты, конечно, молодец. Но хуйня полнейшая. Викторов злился, но недолго. На душе вообще становилось тепло, когда он видел, что брюнетка ест, немного, но ест. Она перестала считать калории и выпрашивать весы у врачей. Из её уст не звучали шутки про смерть или про обреченное будущее, девушка также ждала выписку. Внутри Глеба было четкое ощущение, что они смогут долго дружить, даже, когда выйдут отсюда. Иногда глубокой ночью всматривался в её лицо и думал, могло бы у них что-то получится, будь они в другой жизненной ситуации? Ответ был очевиден, Котова была одним из самых интересных людей, которых ему доводилось встречать. Брюнетка много знала и могла поддержать любой разговор, её словарный запас был огромный, некоторые термины он даже записывал себе, чтобы не забыть. Когда они выходили к пруду, а шли всегда долго, ибо Саша кое-как передвигала ногами, Глеб включал ей музыку из своего плеера, отдавая один наушник, было в этом что-то милое и теплое, хотелось запечатлить этот момент в памяти, а всё остальное забыть. — Послезавтра я уезжаю, — Викторов смотрел на пруд, по которому от ветра шла рябь, — Ты говорила, что тебя тоже заберут, а когда?  — Медсестры передали от мамы, что в середине мая, совсем скоро, — никто ей не звонил, никому не было известно, когда её заберут. Только Саша знала, что если скажет правду, шатен начнет выдумывать план её похищения. — Я очень рад, что это скоро закончится. Ты придешь ко мне на концерт? Я тебя позову даже в гримерку, — по-детски наивно, но его глаза блестели.  — Обязательно, только можно я посижу на сцене?  — Тебе можно всё, коллега по палате, — кареглазый её приобнял за плечо и прижал к себе. Сейчас было совсем хорошо, хотелось улыбаться широко-широко, — Давай, когда ты выйдешь, съездим в Питер? — Да, давай, это будет круто, я хочу пива, — улыбалась искренне, зная, что это просто мечты, которые никогда не сбудутся. Но планировать было так приятно и хорошо, от этого все трудности уходили назад.  — Я так хочу скорее выйти отсюда, мне кажется, мы столько можем сделать, пиздец. Кстати, давно хотел предложить, я могу тебя взять к нам, будешь фото и видео обрабатывать, мне кажется, ты справишься, — Викторов внимательно на неё посмотрел, ожидая положительный ответ, который и последовал. Именно сейчас так хотелось мечтать о лучшей жизни, особенно хотелось верить в это и быть убежденным.  — Я рада, что с тобой познакомилась, — «ты последний человек, с которым я могу поговорить», но этого не было сказано.  — И я, — Глеб прижал её крепче, но тут, на скамейке, этого было мало. Хотелось не просто обниматься, а целоваться, стать ещё ближе, чем они есть. Парень не думал о том, нравится или она ему, адское желание родилось прямо сейчас, в эту секунду, ни раньше-ни позже. Он слегка коснулся её губ, оставляя короткий поцелуй без всякой пошлости, неловкий детский чмок, но этого было достаточно. Котова посмотрела на него вопросительно, то ли возмущалась, то ли не понимала, почему так мало, но ничего не сказала, лишь положила голову ему на плечо.  Человеку нужен человек, чтобы стать свободным. 10 мая, четверг. Глеб наспех закидывал все свои пожитки, а их было мало, в черную сумку, оставляя Саше плеер и наушники, чтобы не было скучно без него эти пять дней, как он думал. Слэм стоял возле двери, скрещивая руки на груди и наблюдая за другом, который уже час прощался с Котовой. Он знал, что это очередное развлечение от скуки. — Давай я приеду к тебе на выписку? Тебя же 15 домой, верно? — Глеб держал её за руку, сидя перед ней на корточках.  — Как хочешь, я буду рада увидеть тебя. — Я приеду обязательно, ты главное не скучай, мы совсем скоро увидимся, а хочешь я останусь с тобой? — Не нужно, ты чего? Я справлюсь, мы уже тут со всеми врачами как родные, ей богу, не переживай ты так, — брюнетка потрепала его вьющиеся волосы.  — Хорошо, тогда пора прощаться, — Викторов вытянул руки и крепко прижался, вдыхая запах пижамы, от неё сладко пахло. Расставаться не хотелось, но это было нужно. Он ждал этого момента слишком долго, чтобы от него отказаться, хотя, возможно, ради Саши был готов, но Слэм уже который раз показывал на часы, пора.  — Мы скоро увидимся, — девушка обнимала его так сильно, насколько позволяли её силы. Хотелось побыть ещё немного вместе, чтобы чувствовать свободу.  — Я люблю тебя, — тихо прошептал на ухо и отпустил её из объятий, смотря в довольные глаза. Эти слова совсем не пугали, не смущали и не вызывали страха, они были понятны им двоим.  Было пугающе и необъяснимо, эти дни Глеб провёл в ожидании 15 числа. Будто та свобода, о которой он мечтал, перестала ей быть. Он так пытался вырваться наружу из этих оков, но без Саши ломало хуже. Викторов настолько привык к этой сумасшедшей жизни, что не мог от неё казаться. Тюрьма, которая так его пугала, стала местом, которое манило назад. Какой абсурд. Это всё было похоже на глупую шутку, на издевку, но жизнь словно игралась ими, выстраивала сюжет, который не мог просто существовать.  15 мая, вторник. Вскочив с утра пораньше, в районе девяти утра, шатен стал наспех собираться, идеально укладывая волосы и брызгаясь дорогими духами, сегодня хотелось появиться перед ней совершенно иным, до ужаса красивым, чтобы показать какой он может быть. Дорогая кожаная куртка и букет красных роз, как это было роскошно. Кареглазый мчался загород, внимательно смотря в навигатор, на сидении рядом лежал огромный медведь, именно о таком она мечтала с детства, и цветы. В его голове каждую ночь прокручивался сюжет, как он её встречает, насколько всё будет идеально. А на выходных заберет её в Питер. Как сильно он соскучился. Оставив автомобиль возле ворот, занырнул внутрь, быстро вбегая в здание. На посте охраны пришлось вызывать заведующую, которая шла слишком долго, а хотелось уже увидеться с Сашей, он не мог столько ждать. Когда из-за угла появилась женщина в белом халате, Глеб нервно подпрыгнул.  — Здрасте, мне нужно к Котовой, её сегодня выписывают, — Викторов хорошо знал эту женщину, за такое долгое время они даже нашли общий язык.  — Глеб, да, проходи сюда, — турникет прокрутился, и кареглазый уж было побежал к лестнице, как его остановили, — Ты только не переживай, тебе нельзя.  — Почему я должен переживать? Саше стало хуже? Давайте я её в другую клинику отвезу, что нужно? — он прикидывал все варианты в голове, кроме смерти.  — Понимаешь, Саше уже ничего не нужно. Совсем ничего, — говорила твердо, но с паузами. — В каком плане? — букет роз склонился вниз, руки потяжелели. Пускай она не скажет то, что собиралась.  — Она умерла, — писк в ушах и в глазах пелена, ноги больше ему не принадлежали, точно также, как и все тело. Появилось ощущение, что его кто-то ударил в солнечное сплетение.  — Как умерла? — Глеб сел на пол, кладя рядом цветы и смотря на белую плитку, — Совсем умерла? А почему? — вопросы звучали тихо, спокойно. Это, наверное, ложь, думал он. — Совсем, Глеб, такое бывает, это жизнь.  — Вы с ней сговорились? Саша, господи, это была твоя шутка? — Викторов встал с места и пошёл вперед по коридору, неся перед собой цветы, — Инна, ну Вы совсем? Я чуть с ума не сошёл, Саша, колись, ты придумала? — шатен говорил в пустоту, общаясь сам с собой, — Я так по тебе скучал, а ты такие шутки устраиваешь, это, кстати, тебе, — протянутый букет роз, который должен был держаться в руках, упал на пол. Он вновь обрёл свободу в этих стенах.  «Какая же глупая шутка была», — думал шатен, лежа в белой комнате и смотря на Котову. В груди вновь было хорошо, даже здесь. Главное, что вместе. Жаль, в Питер не съездили.  Саша умерла 10 мая в 19:56 по Московскому времени. Тело её болталось на простыне, а рядом лежали плеер и автограф. Она была почти свободна, только ненависть к себе закрыла её вновь в сырой тюрьме. Человеку нужен человек, но этого оказалось мало для жизни. Стремясь к идеалу, азартно играя, потеряла даже свое уродство.  Каждый миллиметр филигранно исполосанной руки Чувствует этот холод Мама, почему я до сих пор не нашла второй души С которой вместе потонем? Я случайно оказалась с теми, с кем мне проще убегать От моих собственных страхов Мама, почему мне так легко вечерами насыпать На раны соль, а не сахар?