Прекрасный ад

Кощей сидел на кухне в своей квартире. Пил даже не помнит какую по счету бутылку пива. В качестве закуски использовал буханку хлеба. Курил. А в голове взгляд Асии не вылезал уже весь месяц. Он знал о последних новостях. О том, что Вова в коме, что в универсаме ручная шлюха появилась, что Асия простила поступок Валеры и они вроде снова «любят» друг друга, или же просто притворяются на потеху другим. Впрочем, как он думал, его это не волновало. Но образ девушки никогда им не забывался: её тонкие ручки, худая и утонченная талия, длинные ноги. Её искрящие глазки, лучезарная улыбка и недоверчивый взгляд в ту роковую ночь. Никита себя ненавидел. Он готов был умереть, только лишь бы забыть её всхлипы, стоны, выражения лица. Каждый день следил за ней, наблюдал как она Валеру целует, словно ничего и не было, хотя порой замечал с её стороны недоверие к любимому человеку. Тайно заходил к Вове в больницу через связи. Разговаривал с ним часами, даже извинялся. Авторитет прошлый не потерял, но и в новую группировку не хотел вступать. Универсам слишком в душу запали, родными стали. Из головы не вылезала та ночь. Хотел отомстить этому долбаебу Турбо, что поступил как настоящий мудак. Кощей ведь не знал, что Туркин сам себя корит за это. Валера убивал себя сигаретами, бухлом, времяпровождением с бабами, пока с Асей в расставании находился. И тогда Кощей наконец вздохнул с успокоением, мол, парень себя сам до могилы доведет. А потом Валера выследил её, зашел в палату, в постель затащил и всё повторилось по девятому кругу. Это чертов ад. Прекрасный ад.

***

Мужчина выжидал Валеру у его школы. Это был тот самый особенный день, когда парень решил посетить занятия. Кощей назло всем недовольным родителям курил, облокотившись об красную девятку. Шмыгал носом. Холод пропитывал его, но он старался его не чувствовать. Однако и заболевать тоже не хотел. В пальто своем, в любимой шапке и черной кофте. Прокашлялся, когда никотин врезался в стенки горла и обжег их. Сплюнул, снова шмыгнул. Из здания вышел парень. В такой холод умудрился свою кленовую куртку надеть, а поверх меховую кепку. Долбаеб. Шел с сумкой на плече, оглядывался по сторонам. Турбо даже решил не курить. Сразу по пандусу вниз пошел. Кощей к нему навстречу. Валера не поднимал взгляда. Мужчина его за локоть взял и грубо пихнул к себе, а после повел к своей машине. — Блять! — выругался Туркин, — Ты че охуел? Куда ты меня ведешь? — Рот закрой, шпана, — грубо отчеканил Никита и кинул его на задние сидения машины. Сам сел, закрыв двери, даже печку не включая нажал на газ, оставляя на дороге черные полосы. Валера пытался открыть дверь, чуть ли не сломал дверцу, стучал по окнам, кричал. — Кощей, ты чего? Мы ж всё решили, — напомнил о том, как Кощею ножом у шеи угрожал. А Никита даже не об этом думал. Думал о мести за Асию. Всё же остались у него небольшие, но отголоски добра и света. — А я нет, — мужчина улыбнулся. Непринужденно включил радио, заглушая им все вопли и крики Туркина. Все его угрозы, маты, ругательства и даже мольбы. А Кощей его вез в неизвестном направлении. Ведь Валера обещал встретить Суворову после школы, а в итоге не придет. Опоздал. Кощей остановился у опушки леса. Эта местность была неизвестна Валере. Он испуганно огляделся по сторонам. — Выходи, — сказал мужчина. Оба вышли из машины, Кощей на ключ закрыл её. Взял парня за локоть и грубо пихнул вперед. — Иди. Валера стал идти, словно сзади него направлен автомат. А Кощей курил, отхаркиваясь. Напевал под нос «Седую ночь», смеялся. А Валера ногами переплетает, на ветку какую-то наступил, чуть не упал. А Кощей его в спину толкнул рукой, мол, иди. Иди в самую чащу леса. Остановились они в действительно в чаще. Тут даже животные и браконьеры не ходят. Кощей прекрасно знал дорогу обратно, а Валера явно нет. Мужчина потешался, удовлетворялся видев парня таким испуганным, словно котенка в клетке. Туркин оглядывался по сторонам, сжимал в руках свой портфель, шмыгал носом и кусал губы. Смотрел куда угодно, но не на Кощея. А мужчина улыбался ему, оскаливая неровные зубы. Смеялся. Прочистив горло, Кощей вымолвил: — На колени вставай. — Че? — через секунду недоуменно спросил Туркин, с ноги на ногу перебиваясь, кашляя. "Надо было потеплее куртку надевать. Дурак" - пронеслось в мыслях у мужчины. — На. Колени, — с паузами между слов вновь потребовал Кощей. — Или прострелю тебе ноги, блять, — не выдерживает. Из-под куртки достает револьвер, направляя его на голову парня. Валера сглатывает тяжелый ком, покорно садясь на колени. Никита смеется, выстреливая вверх. Раздается звонкий выстрел, некоторые птицы улетает со своих гнезд, в панике. Слышат какие-то движения. Кажется, напугали невольных путешественников. — Жаль камеры нет. Так бы записал, — Кощей плюет перед Валерой, шмыгая носом. — Заебал насморк, — добавляет. — Что ты делаешь? — с дрожью в голосе спросил Туркин. А взгляд вниз направлен. Невольно себя Катей чувствует, когда она также на коленях стояла. В животе голодная тошнота в тугой узел завязывается, подходя к стенкам горла. С неприязнью Туркин проглатывает. Точно также, как и Катя. Не выдерживает. Блюет перед собой, задевая тошнотой ботинки Кощей. Последний с брезгливостью скорчил лицо, поднимая брови. Ударил парня по лицу ногой, Валера скрючился. Холодная кровь полилась вниз. Туркин за нос взялся, шипя на Кощея. — Фу, бля, — а Кощей вытирал его блевотину снегом, нахмуривая брови. — Ещё раз так сделаешь, жрать заставлю. — Бля, — выдыхает Валера. — Че ты так взбесился? Хочешь, извинюсь? — Долбаеб ты. Пацаны не извиняются. — А я ушел с группировки, — чем удивляет Кощея. Никита демонстративно хлопает в ладони, смеется. — Ухты, — говорит он. — А ещё ничего сказать не хочешь? — В смысле? — Туркин беспокойный взгляд поднимает на Кощея. — Ты Катьку ебал же. Когда с Асей в контрах был. Признайся. — Я ебал кого угодно, но не Катю, — отхаркивается кровью, чистит горло. Кровь в носу останавливается, засыхает. Никите уже осточертело объяснять что либо парню. Он берет револьвер и ударяет парня в висок. Валера даже ничего сделать не смог, сразу отключается. Кощей его убивать не хочет. Хочет проучить. Берет его на руки, портфель сверху. Несет к машине. Везет снова в неизвестном направлении. Приезжает к спортзалу. Раздевает Валеру догола, а одежду по разным углам раскидывает. В каморку запихивает, на диван кладет. Рядом воду и таблетку от боли в голове. Кощей же не варвар. Валеру теплым пледом накрывает, рядом чайник и печенья ставит на всякий, если по пробуждению пацан жрать и пить захочет. Берет в сейфе ручку, а тетрадь Валерину использует. В той какие-то формулы по физике, Никита ухмыляется, вспоминая их. Начинает писать. Вырывает листок, матерится. Снова вырывает листок. А потом дописывает и внизу свое погоняло. Кладет записку перед парнем и уходит. В спортзале никого не было, а ключи у Кощея имелись. Пару копий, пока пацаны замки не поменяют. Он решил поехать к себе домой. Валера точно удивится, когда проснется.

***

Вова чувствует себя хорошо. Об этом Наташа сказала и сразу Суворовым позвонила. Как раз завтра родители с Москвы приезжают, немного задержавшись на неприличное время. Асия и Марат выбегают из дома, перед этим крепко обнявшись. Теперь они точно заживут. Теперь будет всё хорошо. Что насчет убийства. Его на Колика повесили. Парень сейчас в тюрьме гниет. Кощей немного ему жизнь смягчил и не докладывал об изнасиловании, так бы Колику спокойной жизни и за решеткой не дали бы. Марат и Асия всю дорогу до больнички болтают, целуют друг друга в холодные щеки, лоб. Впервые Марат за долгое время улыбается искренне, делится с сестрой всем, чем только можно. А Асия молчит, иногда врет. Говорит, что всё хорошо у неё с Валерой, хотя на деле так и не являлось. Просто она отличная лгунья и актриса. Доходят до больницы. Марат любезно дверь открывает, пропуская её. На входе им халаты дают. Наташа встречает. Улыбается. Обнимает ребят и ведет в знакомую палату. С предвкушением заходят. Вова супчик ест, радио слушает, улыбается, когда в проеме брата и сестру видит. Рудакова оставляет их. Асия к Вове бежит, смеется, улыбается, даже плачет от долгожданной встречи. А Марат хоть и был сдержанным от эмоций, но всё же пропускает пару слезинок. Он ненавидел Вову, но когда узнал, что брат в коме, сразу в чувство пришел. Садятся по обе стороны от Вовы. Выключают радио. Суворов доедает суп и тарелку на тумбу кладет. Сначала Асию молча обнимает, целуя в лоб, затем и Марата. По голове его гладит, тормоша волосы. Асия смеется. Наконец они все вместе. Всё детство парни её защищали, хотя и сами иногда по лбу щелбаны давали. Вова с ней домашку делал, а Марат подглядывал и просил, чтоб старший брат тоже ему помог. Суворов учил их самым базовым понятиям. Отговаривал Марата от вступления в универсам, но потом сдался. Марат тогда с Зимой стоял, дрался с ним. В итоге победил парня, поскольку Вова его боевым искусствам обучал. Марат не затыкался. Рассказал о Колике, а Вова даже радостным оказался. С его сердца камень упал. Теперь он точно свободен. А Асия молчит, стыдливо губы поджимает и взгляд опускает. Вова останавливает только её, когда они уже уходить собирались спустя час разговоров. Марат удивленно вскидывает брови, но даже ничего поперек не говорит. Так рад встрече. Вова ему говорит домой идти, убраться, похавать приготовить чет к приезду родителей. Суворов младший кивает и выходит, прощаясь с братом и Асией. А Вова смотрит на неё, изучает, выдыхает. Вова прожигает её взглядом. Хочет что-то сказать, но Асия перебивает: — Что такое, Вовочка? — Я всё знаю, — чеканит он. — Когда ты заходила. Не спал я. Наташа соврала тебе. — Но зачем? — а Асия не удивляется. Её в последнее время сложно удивить. Слишком много всего произошло. — Видела она твое состояние. Знала, что школу пропускаешь, ибо Марат всегда один домой возвращался. Она посчитала, что тебе легче станет, если ты мне выскажешься. — И что? Что ты будешь делать? — Асия опускает голову, а Вова слегка улыбается. — Убью, — сквозь зубы цедит Вова. — И Валеру твоего, и Кощея. Закопаю заживо. Катю прогоню, к психиатру отправлю. Универсам распущу, на работу устроюсь. Я зря военное образование получал? В институт пойду какой-нибудь… — Не трогай их прошу. А если узнает кто? Даже Марат не знает… — С Маратиком я отдельно поговорю. И про него и Катю слышал, и про всё… Ась, ну почему ты так влюбилась? Чего тебе не хватало? — Вас, — честно признается она. — Ты на войне был, Вов, Марат с пацанами. Когда ты вернулся ничего не изменилось. Только теперь вы меня стали брать с собой, не знаю зачем. Вот и Туркин мне приглянулся и я ему тоже. Мы в тайне встречаться начали, а потом видеосалон… и всё так закрутилось, — в уголках глаз знакомая влага. Боится моргать. Боится Вову расстраивать. А Вова еле руку тянет, смахивает её слезки, прижимая к себе. Суворова кладет свою голову ему на грудь, всхлипывая. Объятия Вовы теплые, нежные. Вова её по спине гладит, успокаивает, нежные слова в ушко щебечет, целует в лоб. Гладит по голове, оставляя руку на волосах. Через пальцы её локоны пропускает, улыбается. Асия так повзрослела. Слышать её тираду о последних новостях было больно. Он боялся спугнуть её, если проснется, поэтому молча слушал, а сам кулаки сжатыми под одеялом держал. Всё из головы не выходило: «Убью». Она голову убирает, держит руку брата в своей, успокаивается. — Ты не виновата, — проводит большим пальцем по её щеке. — Я боялся этого. Но, знаешь, всё куда лучше, чем я думал. Представлял, что парни убивать и грабить начнут, а они… гормоны заиграли. Насчет Кощея и Валеры. Если не убью, посажу их. Обещаю. — Не нужно, — Асия выдыхает. — Прошу. Не нужно в полицию заявлять… Я уже разобралась. Всё нормально… Их перебивает вошедший Кощей. Всё же поменял направление. Не в квартиру себе поехал, а в больницу. В руках конфеты и цветы, видимо, для Асии. Девушка вскакивает со своего места, пятится назад. А Вова недоброжелательным взглядом окатывает мужчину, челюсть сводит. Взгляд становится холодным, злым. — Я это… конфеты будешь, Вов? Ась, держи, — словно каясь, протягивает букет. А Асия не принимает, отпихивая их рукой от себя. — Че пришел? — Вова встать хочет, но не может. Слабость в теле. — Знаешь, не нужно быть дохуя умным, чтобы два плюс два сложить, — кладет цветы на тумбу рядом с тарелкой, подходит к Вове с обратной стороны, а на Асию невольно жалостливый взгляд кидает, якобы извиняясь. — К чему ты ведешь? — Вова свою голову к Кощею поворачивает, кулаки сжимает. — Ты Марата выпроводил для приватного разговора с ней. Значит с Асей о личном потрындеть хотел. Ты всё узнал? — Узнал, — соглашается Суворов. — Я не хочу себя оправдывать, но в ту ночь Валера надавил на меня. Это его была инициатива твою сестренку… — не находит нужного слова, — Сказал, на меня изнасилование повесит, если не пойду на поводу. — У тебя ж связи по всему городу, — Вова усмехается. — Поверят ему: шкету, который в жизни ниче не смыслит с такими щенячьими глазками и с оправданным приводом или же мне: бандиту, который похож на насильника? А, Вов? Ты же высшее образование имеешь, так че тупишь так? — с издевкой спрашивает. — Так че тебе надо, повторяю? — Вова прищуривается. Даже Асию не замечает. А та стоит. Облокотившись об тумбу, задевая спиной белые гвоздики. — Валеру я припугнул. Пацан не подойдет к ней больше. Прошу лишь об одном… — еле находит нужных слов, — Доверь мне сестренку, верни в универсам. Порядки наведем. С тобой. — Что значит доверить? — остальные слова мимо ушей проходят. — Она со мной если начнет ходить, к ней никто больше не притронется. — А ты на что-то рассчитываешь? — Нет. Слово даю, что к ней притрагиваться не буду без её согласия, да даже и с согласием, — эта исповедь дается мужчине так сложно, с таким нехотением он говорит то, что хотел сказать совсем давно. Асия его зацепила. Асия все его мысли заполнила. Её стеклянные глазки, её недоверчивый взгляд, её повиновение, её улыбка. Её взгляд, руки, прикосновения. Её губы. Прежде он никогда подобного ни с кем не чувствовал, только с первой школьной любовью, но это когда было? Лет десять назад точно. А Асия особенная. Даже порой напоминает её. Такая чистая, невинная, беззащитная, что хочется к себе прижать, согреть, лелеять и никогда-никогда не опускать. — Ты конченный, Никит, — Вова вздыхает. Слова Кощея дают ему задуматься. Поворачивает голову к Асие: — А ты сама хочешь этого? Не верит, что её спрашивает об этом старший брат. На этом его вендетта закончилась? — Не знаю, — сглатывает ком. — С Валерой всё хорошо? — Да. Невредим, — отвечает Кощей, а Вова взгляд на него бросает. — Увидеться хочешь? — Если с тобой буду, то хочу с ним видеться, — ставит свои условия. — Я не… не смогу без него. И Вова, и Кощей удивляются от глупости её. Неужели после всего, что Валера ей сделал она по-прежнему в его объятиях таять хочет? Неужели влюбилась как дура? Неужели бегать за ним ещё начнет? Вова никогда не поймет свою сестренку, а Кощей весьма понимает, соглашаясь. Асия ведь ему напоминала самого себя, когда ему только-только шестнадцать исполнилось. Такой же дурак с надеждой на счастливое будущее. И всё обрывается после автомобильной аварии, где погибает вся его семья, а он остается жив, поскольку в объятиях матери находился. И эта вина за смерть родителей сидит в нем до сих пор. Знал о самоубийстве Айгуль и жалел, что никак не повлиял. И вина за поломанную жизнь Асии. Не хотел, чтобы девчонка его ошибок совершала, но каждый раз, когда следил за ней, замечал синие отметины вокруг её шеи от тугости веревки, замечал глубокие и кровоточащие порезы, замечал глубину её синяков под глазами. И жалел. Её, не себя. Себя он ненавидел. — Ты простила его? — спрашивает Кощей, обращаясь только к Асие, забывая о присутствии Вовы. — Нет, — признается Суворова. — Я люблю его прежнего. Не люблю его таким, какой он сейчас. Люблю его искренним, люблю его улыбку... — Тебе пора отпустить прошлое, Ась, — добавляет Вова. — Это больно, да, но нужно. — Знаю. Но мне будет легче, если я буду видеть его. Хоть и таким. — Ладно, — Кощей поднимает руки в качестве поражения. Обходит койку Вовы, совсем близко подходит к Асие и легонько обнимает её. На объятия мужчины не отвечает. — А меня простила? — на ушко спрашивает, своим дыханием обжигая. — А ты извинялся? — также тихо шепчет она. — Прости.

***

Валера просыпается. Не обнаруживает на себе одежду. В плед укутывается, пьет воду и запивает таблетку. Глаза до разноцветных кругов трет, не может вспомнить как тут оказался. Вот он выходит со школы, едет куда-то с Кощеем и ему явно не нравится это. А потом лес. И мрак. Ничего не может вспомнить. А рядом с чайником и печеньем листок бумаги, весь исписанный. Моргает, вытирает слипшиеся глаза, начинает читать…

«Если ты это читаешь, значит проснулся и не сдох. Ситуация не из приятных. Надеюсь, ты всё вспомнишь, а если нет, то я тебе напомню. Ты на коленях стоял, я тебя хорошо так испугал. А вскоре ты пообещал, что к Асие не притронешься. Даже слово пацана дал, несмотря на то, что из группировки ушел. Короче, если она тебя видеть не захочет, а ты припрешься, то я убью тебя и твою семью, даже глазом не поведу. А ты возвращайся в универсам. Вова старший. И я. Я тоже вернусь. За тобой следить буду. И не дай бог я что-то не то подумаю, ты же у меня страдать будешь. Ровно также, как и твоя девушка. Впрочем, это всё, что я хотел сказать. На улицах не оглядывайся, не буду я тебя ещё провожать, как дурак влюбленный. Я за тебя горой. Ты ж брат мой. От мамы другой. И я по ней скучаю» Кощей

Валера сглотнул тяжелый ком, потерев лоб. Скрывать родственную связь с ним оказалось не такой трудной проблемой, как ощущать себя ненужным в той семье, что взяла над ним опеку. И скрывать, что ты из детдома — тоже не из приятных ощущений. Прежде Никита не разговаривал с ним об этом. Они и сами не хотели признавать, что раньше под одной крышей жили. Сводными были друг другу. Мать Валеры бросила его вместе с отцом, а у отца тогда роман на стороне был и уже более менее взрослый сын. Валера и Никита были не разлей вода. До той страшной аварии. Валеру в детдом, а Никиту к бабушке отправили. Еле как сбежал. К пацанам пришился. И встретились они пару лет назад. Никита говорить с ним не хотел. Всё о родных напоминал. Сам отрицал, что вот — его младший братик. Живой и невредимый в другой семье. Сам Валера себе в голову впихнул, что его приемные родители — родные, а что произошло в прошлом лишь глупый сон. С тех пор живет с таким осознанием. И относится к Никите как к незнакомому человеку из одной группировки. Но, видимо, Кощей сломался первым.