Прекрасный ад

Асия в коридоре больницы стояла. Руками теребила и ужасно нервничала. Кощей к Вове и её родителям уехал. С бутылкой лучшего коньяка. Хочет рассказать всё её брату старшему, выпить с ним. А Асия только одного человека ждала в этот особенно тухлый день. Валеру Туркина. Который за эти дни выглядел хуже обычного. Даже после насыщенной драки он был куда свежее, чем после известия о беременности любимой девушки. В конце коридора его силуэт. Знакомый. Чуть улыбнулась и рукой помахала, а Туркин к ней быстрым шагом идет. Бежать у него сил не было. Ужасная слабость сковывала все движения. Встретились взглядами. Стоят перед друг другом. Асия с ноги на ногу перебивается, шмыгает. Сама всю ночь не спала, сама изводила себя. Даже кушать не могла: сразу в глазах мутнело и тошнить начинало. Так сильно её изводили мысли о будущем ребенке. — Привет, — прошептала девушка, легонько обнимая парня. Руками касалась его плеч, в которые когда-то вонзала ногти в порывах удовольствия. Вспоминает их совместные ночи, алым румянцем покрывается. Мнет белый халат. — Привет… — а Валера тускнеет. Его внешний вид ужасал. Темные и глубокие синяки под глазами, потухший взгляд, предательская дрожь по всему телу из-за прожигающего голода. Глаза пустые, не выражающие абсолютно ничего. Он был бы рад увидеть Асию, но только при других обстоятельствах. — Присядем? — указывает на свободную синюю скамью. Валера кивает. Садятся. Ася на расстоянии держится, цепляется руками за края скамьи, смотрит на палаты. Как символично, что встретились они в крыле родильного отделения. Асия губы закусывает, слыша младенческий плач. А Валера только улыбается. Если девчонка не сотворит глупостей, то через девять месяцев, девять кругов ада, подобный крик издаст и их ребенок. — Я в порядке, — поднимает на него взгляд. А он продолжает улыбаться. Еле как, сдерживая потоки слез. — Я рад это слышать, — выдыхает, изучает её своими зелеными глазами, замечая свежие засосы. А в груди сердце разбивается, кровью обливаясь. В груди всё сжимается, словно колючая проволока впивается. Так сильно. Так метко. Убивая в нем всё живое. По крайней мере то, что осталось. — Ты молчал о том, что брат Кощея? Почему? — говорит это с тяжестью, сразу понятно, что до этого были сотни попыток. Нервничает. По телу привычная дрожь пробегает, заставляя Аську скукожиться. Холодно не было. Было только страшно. — Я не считаю его за брата, — признается. Пальцы в кулаки сжимает, сквозь зубы цедит, отводя взгляд. — Он бросил меня. Я в детдоме гнил. Он у бабки. Мы в Казани снова встретились, но он даже бровью не повел. Быть может, я был ему противен. Когда в универсам назло ему вступал, он меня как свинью на скотобойне держал. Словно готовил к чему-то. Асия молчит, замечая в краешках глаз парня влагу. Руку поднимает, вытирая его слезы, гладя по щеке. А парень, словно кот, закрывает глаза, ластится. Ему так не хватало её прикосновений. — У вас получалось хорошо это скрывать, если не считать схожесть во внешности, — Асия улыбается, убирает руку, расстраивая парня. — Зима знает. Теперь и ты, — заключает. — Я хотел сказать. Но, когда ты сказала, что к нему пошла ради меня, я решил, что не стоит. — Тогда это бы разбило мне сердце, — Асия губу нижнюю кусает, почти до крови, срывая привычную прозрачную пленочку, касаясь об старые увечья. — А сейчас. Словно всё смешалось. Ничего не чувствую. Легкий испуг только. — Я понимаю, — Валера шмыгает. Ненавистная простуда. Зря Настю трахал в сыром и холодном спортзале. — Мы справимся, — сам того не ожидая берет её руку в свою, скрепляя в замочек. Мягко целует по костяшкам. — Давай сбежим? У меня деньги есть. — Нет, — плача отвечает, перебивая. — Я останусь. С Кощеем. — Почему? — Потому что так будет лучше, Валер. Нам и восемнадцати нет. Куда же нас на работу возьмут? А жить где? И вообще… я всё еще думаю об аборте. — Аборт?! — Ну, избавиться от ребенка через операцию… — Нет, я знаю что это, — перебивает. — Не смей, Ась. Ты потом родить не сможешь, да и… испортить здоровье рискуешь. Понимаешь о чем я? — Я не готова стать мамой в… шестнадцать. Валера убирает руки, оставляя последние поцелуи на коже. А потом ладонями тянется к её щекам, обхватывая её лицо. К себе тянет. Лбом к лбу прижимается, глаза закрывает, сдерживая очередную истерику. А Асия не противится. Асия так хотела снова парня увидеть, его глаза, почувствовать его жадные прикосновения к себе. Асия была раздавлена. Никита хоть и был нежен, хорошим, но ей Валеры не хватало. Да и полюбить Кощея она не могла так быстро. Не простила она Туркина. Постоянно о той ночи думала, прокручивая воспоминания. Корила себя. Но любила. Как дура. Умалишенная идиотка. Любила до беспамятства, любила до сумасшествия. Никита правильно выразился: «Влюбленные сумасшедшие». Ради парня на такие поступки шла, а он таким мерзким способом поплатился. Но любила. Душой, всем сердцем. Готова была и в огонь, и в воду. Готова была всё отдать, чтобы парня защитить, чтобы в свои объятия привлечь и никогда-никогда не отпускать. Любила. И ненавидела. — Всё будет хорошо, — Валера шепотом говорит, максимально пытаясь успокоить Суворову. Всё ещё лбами прижимаются к друг другу, а он её щеки в своих ладонях держит, большим пальцем гладя, утешая. — Не верю, — отрицательно мотает головой. Плачет. Слезы рекой льются из глаз её карих, прожигая бледную от недосыпания кожу. — Я клянусь. Только прошу со мной останься. — Не могу, Валер. Просто не могу. — Я буду приходить, — не хочет, но мирится с её отказом. Сам же глубоко и далеко в душе понимает, что остаться с Кощеем не самый плохой вариант. Валера не смог бы ей ничего дать, даже крыши над головой. Представил, как жить в спортзале будут, то сразу по спине неприятные мурашки прошлись. Мерзко только от одной мысли становилось, что в нищете жить будут. — Он… — а потом его руку убирает со своего лица, опуская к животику, чуть надавливая, — Не будет знать, что ты отец его, Валер. Не будет… — губу закусывает, чуть отстраняясь от парня. Своими красными от слез глазами смотрит на него, шмыгает носом. Мимо проходящие интерны, акушерки смотрели с недоверием, но с жалостью. Не знали всю суть их разговора, но понимали одно: Влюбленным расстаться в этот час суждено. Не навсегда, но на время. Может на неделю, на месяц, на долгие годы, но не навсегда. А Валера жмурит глаза. Не готов на Асию смотреть такую. Так не привык её слезы видеть. Так ненавидел себя. А ребенка любил. Хоть тот и на свет белый не появился, но любил. — Зато я буду знать, — открывая глаза протягивает шепотом, прочистив горло. — Буду знать. Буду каждый день приходить. Буду всё делать, чтобы он ни в чем себе не отказывал. Клянусь. Слово паца… — Нет, — Суворова грубо перебивает. — Не нужно. Хватит. Оставь улицу. Ради ребенка. Ради меня. Не давай клятв, пожалуйста, не давай. Накидывается на парня, заключая его в крепкие объятия. Понимает, что в ближайшее время не увидится с ним. Понимает, что Кощей и прохода не даст. — Я люблю тебя, Асия. — И я… — хнычет, — И я люблю.

***

Вахит и Катя в квартиру парня заходят под бурные и непрекращающиеся поцелуи. Вахит с неё куртку жадно сбрасывает, а с себя тонкую олимпийку. Денег не было на нормальный пуховик. Тепло квартиры обжигает его щеки, румяня. Девушка смеется сквозь поцелуи, а парень её под попу берёт, в спальню несет. Целует её. Со всей нежностью, которую мог дать. Со всей теплотой и заботой. В Катьку он влюбился. До беспамятства. И вряд ли вспомнит, когда в последний раз подобных чувств с другой девчонкой ощущал. Сам это вслух не говорит, никому не признается. А сердце всякий раз сжималось, когда девушка его целовала. Он её на кровать кидает, сверху нависает. Руки девушки поднимает и сквозь них кофту снимает, целуя уже в голые плечики. Катя даже не удосужилась лиф надеть, поскольку знала чем их прогулка в очередной раз закончится. Катя выгибается, подставляя обнаженную грудь. Вахит впивается губами в соски, языком лижет, чуть покусывая, пока сам руку вниз тянет, грубо оттопыривая её юбку. Бросает ту к остальной одежде, колготки опускает. Отодвигает белую ткань трусиков, прикасаясь холодными пальцами к её влажным складкам, раздвигая. А Катя нежный стон ему в рот протягивает. Не может сказать, что любит парня. Но теплые чувства к нему испытывает и даже бабочки, чего не было за всю её жизнь. Первая влюбленность. Первые отношения. Надо было раньше. Ей впервые и стыдно становится за свое прошлое, что она перед всеми ноги раздвигала. Хотя, по факту больше ни с кем из универсама, кроме Пальто, Марата и Вахиты не спала. На коленях стояла — да, себя ласкать позволяла. Но сексом больше ни с кем не занималась. Даже с Валерой. И подходить к нему после того случая в спортзале перестала. Знала, что не самый лучший период с Асией проходит. И решила не вмешиваться. Она любила и Асию, подругу свою. И любила секс, хотя сама не до конца понимала всю серьезность её диагноза. А Вахиту даже похуй было на то, что она и изменить способна. Так сильно держался за неё. Пальцами стимулирует её клитор, целуя в шейку, засосы после себя оставляя, кусает тонкую кожицу ключицы, а Катя своими пальцами в его затылок впивается, тянется обратно к губам. В дверь раздается звон. — Блять, — Вахит выдыхает. — Похуй. Снова. — А если что-то важное? — Подождут, — продолжает прокладывать себе дорожкой поцелуев путь к животику, щекоча её. — Ваха, открой бля! — а за дверьми знакомый голос. Марат. — Марат… — Катя веки расширяет, отталкивая от себя Вахита. Резко на тело кофту надевает, — Иди открой. Я тут посижу… — Боишься его? — Стыдно, — признается она. Вахит выдыхает, принимая свое поражение. Закрывает комнату, говоря девушке тихо посидеть. Она соглашается. Выходит в коридор, нехотя открывая дверь. А Марат в слезах стоит, то ли улыбается, то ли разрыдается ещё сильнее сейчас. Чуть подкашивается. Со рта его разит перегаром. Пил блять. Коньяк. За руку парня резко хватает, в квартиру волоча. А потом в ванну несет, по пути куртку отбрасывая от Марата. Последний не сопротивляется, еле себя на ногах держит. Сам не знает как до Вахита добрался. Из душа поливает ледяной водой, пытаясь отрезвить друга. — Всё! — кричит Суворов младший, — Я… я в порядке, — на пол садится, прислоняясь к ванне. А Ваха напротив. Смотрит косо, брови выгибает. Ждет рассказа. — Ася беременна. Зима не удивляется. — Ты знал? — Марат губы поджимает. — Догадывался, — чеканит Зима. — От кого? — От Кощея. И понимает, что Суворов неправду говорит. — Поздравляю. Родители знают? — Вова и Кощей напились. В квартире на кухне пьют, — объясняет юноша. — И? — Кощей цветы купит, конфеты. Отцу коньяк дорогой подарит, — Марат шмыгает. — Не могу в это поверить. Она с Валерой была, блять. — С Валерой у неё ничего не было, — врет. Успокаивает. — Мне он об этом сам говорил. Всё в порядке будет, Марат. И Суворов верит. Хоть и не хочет, но верит. Подпирает голову руками, хнычет. И вроде радуется, что на свет чудо появится, но одновременно с этим за сестру расстроен был. И не коим образом не разочарован. Грустно ему было. Что все так получается. Видел её горящие от любви глаза, когда она с Валерой находилась. Хоть и Туркина ненавидит, но он куда лучше Кощея будет. В сотни раз. — Ты зачем пришел то? — Зима протягивает свою руку, отодвигая локти парня. — Да я… Кощею нагрубил. И Вове тоже. Можно у тебя перекантуюсь пока? Ваха молчит. — Тогда ты должен кое о чем знать. Это тебя не развеселит, сразу говорю, — Ваха об унитаз упирается, молчит. Марат внимательно слушает, поднимая беспокойный взгляд. — Я и Катя… вместе, — словно под трибуналом говорит. — Пиздец… — устало выдыхает Суворов. Хоть и Вахит не ожидал какой-то яркой эмоции от друга, но и считал, что Марат хотя бы материть его начнёт, оскорблять. А Суворов молчал. Думал. Размышлял. И послал всё к черту. — Похуй, — встает с пола. Вахе руку протягивает. Стоят теперь оба. Смотрят друг на друга. Марат смеется. С болью и горечью. Руку свою на плечо к Зиме кладет, хлопает. — Благословляю там, детишек не нарожайте. Хорошего там секса. Чтобы не изменяла… — Марат запинается, — Похуй, — шмыгает. — Чайник ставь… — говорит с болью. Всё ещё о поступке Кати забыть не может. Чертова шлюха пробилась к верхушке. — Ладно, не кипишуй. Она в соседней комнате. — Повторим знакомство. Только нормально, — предлагает Марат. Они обнимаются. — Я рядом. Слышишь? — говорит Зима, — Но ты больше так не пыли. Значит так нужно было. Ты уже ничего не исправишь, Марат. — Ладно, понял, — Суворов губу кусает. Снова дорожки слез по щекам бегут. — Не могу я простить. Не могу смириться. Асю я… и видеть тоже не могу. — Не держи на неё зла. Всё свыкнется. — Да, да… — Что Вова сказал насчет ребенка? — Покричал. Потом задумался и пожал Кощею руку. И вскоре они пить стали. Вова одобрил. — Ясно, — и Зима даже догадывается почему.

***

Вова и Кощей выливают оставшийся коньяк в унитаз. Выпили они то пару стаканов. Обоих не взяло. Ради вида пьяными притворились, поскольку последние события просто так им расслабиться не дают, не забываются. Такое обычно никогда не забывается. — Братья значит, — Вова откидывается на спинку стула. Смотрит на Никиту, еле улыбается. — Я даже подозревал. — Да? — Кощей чуть слышимо смеется, видимо перебивая все то напряжение между ним и Вовой. — Ты к нему относился по-особенному. Не так, как к остальной скорлупе. Ты словно его как сына растил, порол. Даже я вспоминал, как меня мой батя хлестал за оплошность. Ты таким же был, Некит. Кощей молчит. Смотрит на опустевший стакан. — И похожи вы. Взглядом. Поведением, — добавляет, заканчивая объяснение. — Я не мог раньше сказать. Пацан ненавидел меня. Не мог его подставлять так. — И Асия… — Вове по-особенному больно становится, когда он имя сестры вслух проговаривает. Скучал. Любил, — Ребенок же Валеры. — Да, — Никита соглашается. — Ты прям герой. Чужого будешь растить? — Главное воспитать как своего, — Кощей улыбается. — Когда мама с папой приезжают? — Завтра, — Вова выдыхает. Исподлобья косится. — Свадьбу играть то будете? — Восемнадцати ей нет. — С разрешением родителей можно, — а Суворов челюсть сжимает. Ей и восемнадцати нет… — Тогда да. Пышную, как я и хотел. — Позаботься о ней. Пусть домой возвращается. — Обязательно, — пожимают друг другу руки. — Я с тобой, брат.