Зайчик и семеро козлят

— Ладно, блять! Достало. Вова откинул голову на спинку сидения и психованно зачесал волосы назад. Сердце часто стучало, Кащей все смотрел на него, подталкивая к выходу. Суворов поделился, как ловко подобрал пароль на телефон Желтого, но возможности порыться в контактах не было. У Вадима были пропущенные, и залезь Вова в его телефон, менту донесут о звонках, которые он не видел. — Ты же понимаешь, что это как минимум странно? У него между прочим табельное, — вспомнил Вова. — Черт, не смотри на меня так. Понял я, уже бегу, спотыкаюсь. — Бегом. Вова вылетел из машины, хлопнув дверью. В глубине души надеялся, что Вадим сегодня ночует не у себя дома, окна-то с улицы не горели. А вдруг номер крысы вообще не вбит? Хотя Вова сейчас цеплялся за любую возможность не возвращаться в квартиру Вадима. Постояв еще немного за дверью, набрался смелости, покрутил ключ, замок поддался. Внутри было темно и тихо. На цыпочках, чтобы не разбудить Желтого, прошел в спальню. На ходу скинул шубу, аккуратно отложив на спинку стула, чтобы не запачкать. В спальне было темно, хоть глаз выколи, плотная темная штора не впускала лунный свет. Вадим спал в тех самых серых трико, заложив руку за голову. Опять не укрытый. Вова сглотнул и никак не мог решиться подойти поближе. Шальная мысль просвистела в голове: а что, если он прямо сейчас зарежет Желтого кухонным ножом? Нет Вадима — нет проблемы. Прикрыл глаза. Не сможет. Убить человека не клопа ногой раздавить. Даже в самых сумасшедших фантазиях не допустит. Возможно, если бы стоял вопрос жизни и смерти, решил бы иначе, а пока тихо ступал по половицам. Скрип едва касался ушей. Перелез через Вадима, и тут же пробил затылком мягкую подушку, придавленный к ней с нечеловеческой силой и вскрикнул. Желтый сжимал глотку Вовы и часто дышал, нависая сверху, проморгался, привыкая к темноте. Реакция ментовская и чуткий сон сработали неплохо. Узнал. — Ты что творишь? — с сопением, задыхаясь, прошептал Вова. Вадим перекрыл ему кислород, что вызвало покраснение в глазницах. — Отпуст… Пятерня сомкнулась сильнее и также быстро исчезла. Вадим сел напротив, Суворов пытался откашляться. — Какого хера? — Это ты какого хера? Ты что здесь делаешь? — Гулял, — смешливо улыбнулся, все еще уложенный на лопатки Вова и растирал шею, челюсть, губы. — Пиздец, называется зашел на огонек. Какой к черту огонек? Вадим дышал также часто, как Вова, будто все еще не пришел в себя и сжимал ту кисть, которой вцепился в чужую глотку. — Я же задушить тебя мог. — Думаешь? А я решил, что у тебя такие предварительные ласки, — кашлянув, Вова сел. Смотрели друг на друга. Первая злость сошла, Вадим осмотрел Суворова. Тот вроде был в порядке, сверкнул голыми коленками на рванине джинс и вынул из кармана брелок. — У меня твои ключи, — те лязгнули перед глазами. — Ты же сам был не против. Или? Желтый поменялся в лице и отсел на край кровати спиной к Вове. Ему нужно было покурить. Суворов сел по-турецки, изощренно подкладывая стопы на колени, только удивиться можно было этой гибкости. Вытянул рукава свитера, спрятав в них ладони и наблюдал молча. Желтый дотянулся до сигарет и закурил прямо на постели. — Ты где был? Собственный голос показался жалким. Какая вообще разница, куда уходит Вова. Они вроде как ничего друг другу не обещали, а пара встреч ничего не значила. И все же Вадиму ответы нужны были, а не неопределенность. Думал, что Вова не вернется. Легкой степени панику словил. Суворов обреченно закатил глаза, благо сидел за спиной Вадима, и тот ничего не заметил. — Если не забыл, то у меня совсем не было вещей. Те все еще мокрые, — спокойно начал. — Заехал домой за зарядкой и переоделся. Какие-то проблемы? Плечи Желтого поникли. Ёбанный параноик. Не мог же Суворов уйти далеко в тех трико, в которых разве что не тонул. — Я же вернулся, — подкрался Вова, со спины обнимая Вадима. Тот слегка развернулся и посмотрел в глаза. — Ты вернулся, — повторил эхом. Носом по скуле Суворова повел, чтобы убедиться, что он правда здесь. Вова задержал дыхание, как по канатной дорожке шел, все время оступаясь и почти падая в пропасть. Снова эти вынужденные около интимные касания. Струна внутри Суворова натянулась, готовая надломиться. Ему даром не нужна была такая ласка, но себя приходилось пересиливать. Сидеть смирно, не дергаться, не выдавать. Чтобы отвлечься, перехватил уже тлеющую сигарету у Вадима и закурил. Морок растворился, Желтый понятливо отстранился, пока табачный дым до боли не проел глаза. Минута молчания перетекла в десять. Вадим растер лицо. — Вов, что происходит? — А? — Давай поговорим начистоту. Вова не хотел это «начистоту», и занимать рот сигаретами не было сил. Его тошнило от крепкого табака. Вадим молча отложил пачку парламента. — И что тебя интересует? Не до шуток было, Вова вел себя, как подросток, который захотел ушел, передумал вернулся. Да, вместе было хорошо. Но мало, и между ними витала некая недосказанность. Вадим себе иначе представлял эту историю. Начал с малого. — Как ты видишь свое будущее, хотя бы ближайшие полгода? «На смену кретинским вопросам Наташи пришли такие же от Желтого», — думал Вова. Смотрел на него, дожевывая мясо нижней губы. Умкх… какая, сука, вкуснятина, всегда мечтал оказаться на сеансе полоскания мозгов у опера. — Тебя бьют? Вова покривился. Если бы не Кащей, хер бы он и дальше слушал мента, развесив уши. Вадим испепелял глазами. — У тебя есть кто-то… ну, близкий, подруга там или, не знаю, из семьи, с кем бы ты мог поговорить? — голос мягким таким был, как и слова подобранные. Если Вадим только поймет, что Вове есть кому выговаривать внутренние болячки, то отступит. Боялся спугнуть и мягко стелил, а Вове противно было. Хули он такой аккуратный с ним? Зачем вопросы эти тупые задает? Суворов глубже в свитер зарылся, ломая ногти. И качнул головой. Не было у него никого. — Я из детдома. Мент кивнул в подтверждении догадки, а ему втащить хотелось. Иш, умный какой нашелся. Все предусмотрел. — Вов, пойми, я не добить хочу и лезть не в своё дело. О, неужели. Вова покатал слюну во рту, чтобы разукрасить смачным харчком мордашку этого недобитого психиатра на полставки. — Я же вижу, как ты постоянно куда-то убегаешь и хер пойми откуда вылезаешь. — Ну, я пошел тогда, обратно залезу, — Вова действительно встал на ноги, переступая через Вадима. Тот не дал уйти, обхватил за ноги и после недолгой борьбы грохнул об подушки. — Отпусти, блять! Не трогай меня! Вова закричал истерично, кулаками отбивая по груди Желтого, чтобы тот больше не прикасался к нему. — Все, вот, руки, — Вадим даже отошел, выставив ладони, капитулируя. — Эй, тихо, я услышал тебя и не трогаю. Все нормально. Блять, говорил, как с умалишенным. Вот тебе синяя таблеточка, чтобы смирно сидел, а вот по хребту, чтобы не дергался. Вова поменялся в лице, фурией таращился и разве что не шипел. — Что тебе от меня нужно? Я вот вообще не настроен на болтовню, — руки в замок закрыл и испепелял стену. — Не лечи меня. Вадим походил из стороны в сторону. Если честно, то заскоки Вовы доводили. То ему не так, это не эдак. Окей, с характером можно решать вопросы, не если ты, сука, ответы даешь. Желтый не телка из битвы экстрасенсов, которая покричит «Господи, помилуй!», и все проблемы разом рассосутся. Хотя поорать может и хотелось. Взрослые люди прежде всего разговаривают. — Вов, не нужно сейчас сучиться, я твой друг, — притормозил, наблюдая за реакцией. Вова вроде фыркнуть хотел, но сдержал порыв. — Нельзя все в себе держать, и, если ты одинок, то давай будем как-то вдвоем это одиночество разбавлять. Суворову по затылку долбил нравоучительный тон. Друг нашелся. В жопу всё. — А, если я не хочу разговаривать, так и будешь держать в спальне? Может запрешь? — Что ты несешь? Вадим начинал злиться. Он нянькой не нанимался и переучивать эту дуру не собирался. Не хочет, ну и хуй с ним. Отошел в сторону, рукой показывая на выход. Вова всегда может сделать ноги и до седины голову в песок прятать. Суворов поднялся, а Желтый в след продолжил. — От себя же не убежишь. Тебя бьют или, не знаю, насилуют, принуждают? Ты побитый весь, не спишь и колеса непонятные жрешь, — Вадим сделал шаг. — Вов, ты людям помогать хочешь, но сам как никто нуждаешься, чтобы тебе помогли. Думаешь, такой жизни для тебя хотела мама? Причем здесь мама? Что за ебаные аргументы? Вова вспыхнул, на ходу развернулся, схватил шнур под ногами и запустил им в Вадима. Тот в полете развернулся и ударил в стену. Желтому похер было на летающий по комнате «Пилот». — Моя мать даже не хотела меня! Думаешь, ее ебет, что стало со мной?! — может ее давно в живых нет? Похер. Вова много лет, как похоронил чужую женщину в своей голове. Он был плодом изнасилования или залётом по малолетке — не знал. Гадал и накидывал идеи лет до тринадцати, а потом всех их возненавидел. Он умер для своей «семьи» задолго до рождения, потому что любящая мать в жизни не оставит маленький, беззащитный свёрток в роддоме. Вова ненавидел все эти истории, когда младенцы орут до сорванных связок по три дня в одном обосранном насквозь подгузнике, а к ним даже подойти некому. Он был тем самым свертком. Его не любили, поэтому сейчас он, будучи взрослым, не обязан представлять, что там было на уме у залетевшей сучки. Вову била дрожь. Даже Кащей ни разу не коснулся больной темы. Вот ему бы Суворов поплакался. — Я не хотел ранить тебя еще больше. Вов, о другом же говорю. — Блять, да что ты вообще знаешь? Хули ты умничаешь? Думал, придурка нашел и можно хуйню в уши заливать? Жалко ему меня стало, щас обоссусь от радости! — Вову понесло. — Ты на себя-то посмотри, живешь в клоповнике, ты сам — клоп, а работа твоя говно на палке! Хуйло мусорское будет мне еще нотации читать! Нахер сходи. Вадиму крыть было нечем. Вова может и думал, что Желтому стыдно за себя. Вот только проблема заключалась в том, что Вадим принимал свою, хоть и не без изъянов, жизнь, а Вова даже себя толком не знал, как выяснилось. Обиженный на весь мир маленький мальчик. С Вовы злость в раз сошла. Он, зная себя, орал бы еще долго, но кому и что собирался доказывать? Выдыхал грудью часто, чтобы паничку не словить и опустил глаза в пол. В горле першило, нос больно щекотало. Не будет он рыдать на глазах у черти кого, и все тут. Вадим, как псина сторожевая стоял на месте. Кремень ёбаный. — Хороший ты мужик, жалко что мент, — не своим голосом заключил Вова и пошел прочь из спальни. — Форточку открой, душно! — крикнул вслед. Желтый на стену облокотился к холодному камню, через тонкие обои затылком притерся. Дверью ожидаемо не хлопнули, а на кухне загремели дверцы шкафов и тихие маты-перематы. Если Вове нужно громить имущество Вадима, то он вот ни разу не удивится, когда найдет вместо нее руины. — Где у тебя штопор? Развел бардак. Когда здесь в последний раз делали уборку? Вадим не понимал, почему позволяет Вове хозяйничать и психовать на своей кухне. Или понимал, поэтому не выгнал взашей. — Я живу один. — Слышал уже, — в сердцах запустил под ноги липкую от накипи сковородку, — ты та еще бытовая свинья, — Вова чуть не весь залез в нижний ящик, с боем отвоевав у паутины штопор. Вадим достал ром из буфета, который находился сверху и откупорил крышку без вспомогательной помощи. На что Суворов лишь закатил глаза. Ну, и ладно, ему было почти не противно ползать по полу и вламываться в шкафчики. — Да черт с тобой, — ругнулся, отбрасывая штопор, сел за стул и сделал жадный глоток. Вадим долго себя ждать не заставил, опрокинув бодягу. — Я психованный, и мне сложно даются все эти нормальные выстраивания, — ебаных человеческих. Вова не стал разъяснять, смахнул челку и уставился на Желтого. Вадим мог гордиться собой. Вова по одним только понятным ему причинам остался рядом: будто на зло делал. Хочешь, чтобы я ушел? Тогда я специально останусь вот прямо здесь, не ебет, твои проблемы. — Никто меня не насиловал, — добавил Суворов, упрямо смотря глаза в глаза. — И таблетки… не важно, но это не то, о чем ты думаешь, поэтому закрыли тему. Вадиму было мало. Если Вова думал соскочить, у него ничего не выйдет. Не долбит, окей, принимается. Даже на душе легче стало, но вопросов все еще была куча с горкой. — Что связывает тебя и Кащея? Чего Суворов совершенно не ожидал, сейчас било по ушам. Отхлебнул и еще раз посмотрел на входную дверь, прикинув, есть ли шанс, сбежать, пока не поздно. — Ты же не просто там с подносом бегаешь? Вот откуда у ментёнка столько чуйки? Сам случаем не ширяется, чтобы открыть восьмую чакру? Или он проверял Вову? — А ты что хочешь услышать? — Желательно правду. — А, если она тебе не понравится? Вадим подлил им ром, с глухим стуком приземлив бутылку. — Правда никому не нравится, сюрприз, — улыбнулся уголками губ. Неладное так и чувствовал, но обратной дороги не было. — Хорошо, по-другому поставлю вопрос: каким ты его видишь? Кащей не был простым начальником Вовы. В их первую встречу, на рейде, Суворов нашелся в ванной комнате кабинета Кащея. Тот с такой легкостью не оставил бы абы кого в своей обители. Правильный ответ так и крутился на языке, но Желтый поверит только словам Вовы. — Про давнего приятеля опустим, уже слышал, — отмахнулся Вадим. Вова ссутулился. Кащей был для него всем, так думалось до определенного времени. Сейчас же перед глазами сидела причина, по которой и Кащей раскрывался не в самом лучшем свете. — Это он тебя бьет? Вова хмыкнул. Если бы. — Я видел тебя на одном из видео оперативной съемки, точнее шуба твоя мелькнула, — говорить это Желтый до последнего не хотел. Но партизанские замашки Суворова, нет, не раздражали. Вадим на другое хотел обратить внимание. — Если он торгует тобой, то он не тот человек, которого нужно защищать. Вове будто перцовкой в лицо брызнули, аж вскочил. Значит Вадим решил, что он потрахаться отъезжает. Класс. — Все не так! Кащей мной, — больше, — не торгует. У Кости тяжелый характер, но он далеко не такой желчный. Ты его просто не знаешь и никогда не узнаешь. Он… , — на языке застряла фраза про «любит меня», но не любит же, раз ни разу не сказал об этом. Вова осел тяжелым мешком обратно на стул. Только сейчас осознал, что ни разу не слышал, как Костя говорит ему те самые слова. Противное «зайчик» вроде как и можно принять за… нет, то была подмена понятий. Вову, кажется, никто не любил. — А ты не подумал, что шубу я мог дать погонять? Почему ты постоянно только и делаешь, что подозреваешь меня? Что я сделал-то тебе такое? Вова сделал над собой усилие и ждал на утро, желательно в зубах, гребанного Оскара. Разревелся, закрыв лицо руками, и завыл белугой. «Униженные и оскорбленные» его любимый роман, по нему учился пыль в глаза пускать и на крючок подсаживать, чтобы вселенскую жалость к себе вызвать за нанесенные обиды. — Эй, тшш, — Вадим придвинул стул, чтобы подушечкой пальца ухватить скулу Суворова и поднять его глаза на себя, но тот закачал головой, чтобы Желтый остановился. — Пожалуйста, не закрывайся в себе. Только не ты, Вов. У Суворова в животе скрутило. Глаза, полные слез, — и откуда только взялись такие настоящие, — поднял и как давай дергать нитки на рваной коленке. Зачем Вадим разговаривал с ним этим тоном? Чего добивался? — Мне могло показаться. Там же темно было и кадры смытые, — Вадим уткнулся лбом в лоб Вовы. — Только не думай, что я слежу за тобой и ищу подвох. Просто хочу разобраться. Суворов кивнул, уже игриво и без обиды бодая Желтого. — Знаешь, как мы познакомились? — кисло усмехнулся. Считал эту историю второй по уровню позорности в своей жизни. Первая была мать-кукушка. Желтый поставил чайник и придвинул Суворову, который погружался в воспоминания, вазочку с зефиром. Пожурил мысленно, потому что питание Вовы: налакаться ромом, потрескать сладкое и, здравствуйте, язва. — Он меня в карты выиграл. Желтый аж подвис и так посмотрел, но Суворов отмахнулся. — Мне пятнадцать было, когда с корешом у барыги одного на подсосе ходили, — зефир в беспощадных руках превращался в уродский мякиш. — Иду я значит, тут меня за руку пидр старшего хватает и ставит перед Тимуром и Кащеем, с которым они в покер играли. Пьяные оба в драбадан. Я совсем не понимаю, что происходит, а Кащей меня в охапку и забирает свой выигрыш, — Вова совсем не весело усмехнулся. — Сделал это, просто потому что мог, до меня ему дела не было. Впереди было много лет невозможного тремора, после которых Вова решился осознанно пойти к врачу. Допускал вероятность, что его запугивали и кошмарили задолго — в детском доме, и дерганность была логичным следствием, но он мало что помнил из тех времен. Когда заявился в городскую поликлинику и попросил оформить рецепт, его разве что в психушку не загребли. А Кащей вдруг помог. Врач его, который раны штопал, откопал по связям рецептурный препарат без всякой бюрократической возни. Суворов больше жить не мог без своих таблеток, которые собирали мысли в кучу и успокаивали. Кащей не сразу проникся к Вове. Пиздил, как остальных. Нос сломал однажды, даже трещину в ребре оставил, трахал по прихоти. С грязью мешал. На торги, как остальных выставлял. Вова знатно натерпелся. Тяжело выдохнул. Сейчас-то между ними все иначе было, но тогда по юности у него ум за разум заходил. Боялся жутко и не соображал, что с ним будет. Мамки-то, блять, нет, которая сыночку свою убережет. — Пришлось попотеть, чтобы в люди выбиться, — нервно улыбнулся Вова и выровнялся. Спина затекла, лицо горело от потаённого стыда, Желтый смотрел на него и ни слова не говорил, хотя у самого на роже только так вопросы один за другим рисовались. — Кащей мне жизнь настоящую показал, если хочешь знать, — в голосе сталь появилась. Вова гордился собой. — Ни разу не попрекнул и всегда помогал. — И много он за помощь берет? — вопрос вылетел сам собой и прозвучал двусмысленно. — Ты идеализируешь его. Кащеевой доброты хватило только на тебя, но ты глаза-то разуй. Хватит уже невинность из себя строить, которая не понимает, что за зверь рядом. — И что мне по-твоему делать с глазами, когда я их из жопы достану? — с вызовом поинтересовался Вова, руку под щеку подкладывая и закинув в рот зефир. Коса находила на камень. Вадим осознал, что не сможет долго бороться с Вовой, который только что признал, что добровольно кладет хуй на образ жизни Кащея. — Допустим, я начал новую жизнь. Твои действия? — Ты же понимаешь, прежде, чем начать новую жизнь, я посажу Кащея? — А другой исход событий у тебя есть? Желтый зубы сжал до выступающих желваков. Кащей не отпустит Вову, пока не наиграется или просто из принципа, а Вадим не сможет спокойно жить и знать, какие зверства тот творит. Вова так и будет метаться, пока они друг друга в конец не изведут. А жизнь-то до Казани была проще некуда! Желтый загнал себя в угол. Не подумал хотя бы о том, насколько у Вовы тяжелый случай с сепарацией и, похоже, Стокгольмский синдром вдобавок. — Я же говорю — мент. У тебя вот тут, — Суворов мягко ткнул Вадиму в висок, — и тут, — на грудь, — работа. Закроешь его, тебя из пацанов кто-нибудь заточкой порешит, — почти легкомысленно бросил Вова. Говорил так не потому что злился, а давно принял правила игры: бежать некуда, поэтому и не боролся толком. — А потом и меня за компанию. Вадим не думал об этом вот так. За себя голова даже не болела, но Вова другое дело. — Правда, из меня выйдет красивый труп? Так и вижу: перрон вокзала, билеты уже на руках, а мне в грудь пуля прилетает. Ты в слезы, если еще в земле не гниешь, и воздух вокруг такой холодный, прямо как снежинки, которые сверху летят, — Вова замолчал от кислой перспективы помереть, — прощальный привет от, мать его, Короля Универсама. На лице Суворова цвела горькая улыбка. Будто подсмотрел где-то и не раз прокрутил в голове вероятность уйти от хозяина. Как известно, от Кащея уходили только в мешок. А потом в глаза Желтому уставился. — Слышал, машину тебе расхерачили. Это не он. — Так и неймется тебе, да? — Вадим почти привыкнуть успел к адвокатскому тону Вовы. Какой-то горой всей толпой стояли за Кащея. Тот разве что не доплачивал им, чтобы даже за спиной о нем хорошее говорили. Идиоты. Желтый пробил по камерам, которые нашел близ парковки. Выходка была слишком мелкой для одного из могущественных лидеров города, это же не половину улицы с землей сравнять. Ублюдки те или на Кащея лишнее внимание хотели обратить, чтобы «опорочить» святой образ мерзавца, или самому Вадиму мстили. Он же мент, который чьих-то корешей сажает. Вова помолчал, переключаясь уже на знакомые маковые сухари и спросил. — Тебе Наталь Ванна, помогает? Типо лишние глаза и уши, один бы ты не справился. Вадим отставил нетронутый чай и приложился к рому. — Разглашение тайны следствия, не имею права. Вова закатил глаза и невинно захрумкал. — Да брось. — Вов. У того глаза блеснули. — Значит есть кто-то, с улицы, да? Я прав, — кивнул победно. — Скажи хотя бы, этот кто-то из Универсама? А вдруг я со стукачом каждый день вижусь? — Стремно? — Приятного мало. — Не боись, не ваш. У Вова в груди все бухнуло. Он сам не верил до конца, что получится так легко раскрутить Желтого. — А чей? Рядом с Универсамом разные трутся, даже не знаю, на кого думать. — Но кто-то же сливает из Универсама не Универсаму, — намек был жирный, Вадим так и ждал, что Суворов прозреет. И тут же мысленно зарядил себе, чтобы не напиздеть лишнего. Вова отставил зефир, который уже поднес ко рту. Гнилая игра в «горячо-холодно» подбешивала. — А что мне нужно сделать, чтобы ты назвал имя? — резко, с вызовом, без промедлений бросил в лицо Вадима. Тот аж поперхнулся. — Я не собираюсь покупать тебя у тебя. Нечестно это. Вадим раздражался от того, как Вова бросался грудью на амбразуру, только бы в зубах принести Кащею имя крысы. Вместе с тем мерзко было, будто его обманули. — Вов, ты же все это начал с одной простой целью: доносить Кащею? Скажи правду. Суворов по голосу слышал, как Вадим себе верить не хотел. Поэтому смахнул с себя прежнюю пытливость и принялся набивать щеки сладким. Сопливый розыгрыш на публику со слезами второй раз не проканает. — Думай, что хочешь. Кащей для меня многое значит, подловил, но он… короче лютый стал, мне реально страшно. Желтый думал, что Вова как-нибудь справится со своими страхами. Еще полчаса назад у него был шанс соскочить со скользкой темы и не выставить себя чужой подстилкой. Сейчас Вадим вернулся в то состояние отстраненности, будто и не знал Вову. — Ты ведь тоже боишься услышать правду. Я оказался не идеальным, возьми с полки пирожок, — с укором добавил Вова. Вадим молча вышел за сигаретами, а Суворов мог паковать шмотки, которые Кащей, когда задушит его за провал, скинет в могилу. Блядское блядство. — Сложно, пиздец, — Вадим сел у окна и закурил. — Хочу верить тебе, но ты ведешь себя… Вова перебил: — Не так, как ты придумал в своей голове. Было дело. — Ты же понимаешь, после взрыва на заправке, я не могу разбрасываться словами. Вова предельно понял, что больше не станет донимать прямыми вопросами. Придется изощряться и рыскать, как крыса по углам. Решил зайти с другой стороны, умаслить колючего ментёнка. — Не обещаю, что смогу терпеть твою работу, — с легкой улыбкой Вова встал рядом, подарил Желтому надежду. В очередной раз желая выкрасть сигарету Вадима, отвоевать ее не вышло. Майор, опережая на шаг, сам приложил зажатую в пальцах сигарету к раскрытому рту Суворова. Вова ухватил ту губами, затянулся, исполняя красоту с порхающими ресницами, как только он умел. Поднял поблескивающие от рома глаза, чтобы посмотреть на Вадима и подался вперед. Кто поцеловал первый, трудно разобрать. Языком по небу, мычанием и жарким дыханием цеплялись друг за друга. Вова на цыпочки привстал, Вадим тут же руками талию в тиски сжал, не разрывая, переходящий в немую борьбу, поцелуй. Усадил Суворова на подоконник. — Обхвати меня ногами. Вове два раза повторять не пришлось, хоть и плыло у него пеленой перед глазами, когда открыл их и на Вадима посмотрел. Ладони мента уверено с талии на задницу опустились, одним движением в пах вдавили. Вадим замычал в губы, давно мечтая взять Суворова именно так. Вова двигаться навстречу начал, крепче руками шею обхватив. — Не кусайся, — попросил Суворов, глотая воздух. Дорвавшийся до всех нужных мест, Вадим оторваться не мог. Гладил, трогал везде, под свитер руками залез, обласкивал поджатый живот и ластился, как кот. Глазами жадными лицо Вовы разве что не сожрать был готов. Суворов стоны тихие зажимал, боялся громким быть. Без того налитые губы Вадима опухли от мелких укусов, куда Вова всю боль свою выливал. Принимал все касания, глаза так сильно жмурил, жалобно пискнув, когда Желтый рукой под резинку трусов залез. — Можно я… — Вадим проглотил остаток слов на быстрый кивок. Поставил Вову на слабые ноги, тут же спиной к себе развернув. Суворов едва болт на тугих джинсах у себя не вырвал и стянул ткань пониже, руками в подоконник уперся, отставив зад. Вадим не хотел так, не принуждал же. Прежде чем трико свои приспустить, по оголенным, дрожащим ногам Вовы прошел до талии тонкой, успокаивая. — Тихо, все в порядке. Бедра сведи, да, вот так. — Без… ? — Вова губу прикусил, не зная, как спросить, что будет дальше. Вадим в плечо его поцеловал до мурашек. — Не войду, все хорошо, успокойся. Вову колотило, съежился весь, когда Вадим в загривков уткнулся. Шлифовал кожу поцелуями, чуть царапая зубами. Собственный член Желтого в руках тяжелым до тянущей боли был, растер смазку с головки и между половинок устроил, толкаясь без проникновения. Пальцы Суворова до крови в облупившуюся краску подоконника впились. Тихим был, принимая горячее трение. Вадим поперек груди его ухватил и тазом заработал. По кухне пыхтения, переходящие в тихие стоны, отбивалось от стен. Вова опустил глаза на собственный член, который не трогал. Вадим, будто читая мысли, обхватил его в кольцо и давай с таким упоением по стволу работать, у головки натирая. Другая рука так и гуляла по бедру, сжимала, в пах вжимала. Вова заканчивался, от мерной долбежки сзади, от которой коленки дрожали. В заднице хлюпало и сладко сжималось. Он внутрь хотел, давление почувствовать. И в первобытном ужасе гнал эту мысль подальше. Член Вадима оказался немалых размеров, который распирал бы стенки, а пока можно было бы только представлять. Лопатки Вовы от вдохов расширялись, лицом к лицу не хотел и отказался развернуться. Вадим на полном принятии, что рано пока, губами своими совсем зацеловал, не переставая обнимать и к себе подтягивать. — Хорошо тебе, все нормально? — выдыхая куда-то во влажный затылок Вовы, спросил Желтый, закрывая глаза, когда тот навстречу подался, сжимая его внутри и сладко замычал. Суворов только кивать мог, ногтями в бедро Желтого вцепился. Боялся потерять нужный угол и тепло растекающееся, какое-то странное. У Вовы вот так еще не было, Кащей всегда входит и не интересовался хорошо ли Суворову, а этот… — Дрожишь весь, тихо-тихо. Не сжимай так, Вов, больно будет. Вова хотел бы не слышать и ослушаться, но свел стройные ноги, отыгрывая почти тоже самое, что делал с Вадимом на танцполе. Ладонь Желтого с жаром прошлась по возбужденным соскам Вовы, поднимаясь к горлу и приподнимая лицо так, чтобы они хотя бы встретились глазами в отражении подтекающего конденсатом стекла. Вовины черные глазницы проели весь белок, он как бы не хотел, не отвел взгляд в сторону и прижался к крепкой груди плотнее, затрепетав ресницами. Желтый, как утопленник, не мог не смотреть на размытое отражение невозможно красивого Вовы. С головки подтекало, Вадим смотрел, как член идеально вписывается в местечко, где Вова сокращался, и все равно не посмел войти даже пальцами, чтобы сделать ему приятно. Куснул промеж лопаток, потому что невозможно было не касаться губами, надрачивал Вове на ускорение, пока тот весь не изогнулся в руках и не застонал по-настоящему. Часто дыша, Вадим собирал сперму с члена Вовы, развернул его к себе лицом, утягивая в долгий поцелуй. Вова отвечал, обсасывая язык, как конфету. Глаза вниз опустил и смотрел, как Вадим дрочит себе, выдыхая в раскрытый напротив рот. Суворов покрылся румянцем, гипнотизируя взбухшую, багровую головку и бедра шире развел, до безобразия, чертовски растрепанный и красивый был. Нормально ему было доводить и заставлять передергивать на себя в буквальном смысле. Рукой осторожно по костяшкам влажным прошелся и яйца тяжелые пригладил, как надо сжимая. — Блять. В пару фрикций Желтый слил в кулак, не прекращая целовать Вову.

позже

Вода в душе шумно била, Вова свернулся калачиком на диване, который давно высох. Забился в самый угол и давился слезами до икоты. Если Вадим увидит его в таком виде, вся конспирация насмарку. Суворову от мыслей о Желтом еще хуже стало. Ему не нужен был душ, вся грязь не смоется. Тело только так ощущало фантомные касания Вадима, от которых глотку в сдавленном крике рвало. По гостиной зашелся вой. Вместе с тем за стеной затих шум воды, Желтый заканчивал променад. Суворов не мог в глаза ему смотреть, без сил совсем на пробу сел, рукавом подтирая слезы. — А ты чего здесь? Вадим вышел, шлепая домашними тапочками, удерживая полотенце на влажных волосах. Испугался, стирая блаженную улыбку с лица. — Что с лицом? Вова поднял на него полные ненависти глаза и не знал, что ответить. Хотел сорваться с места и уйти к чертовой матери. Вадим сел напротив, утирая остатки влаги с лица Суворова. — Тебе больно было? Я обидел? Что, скажи мне? У Вовы лицо перекосило. Он сдался весь, и давай на второй круг рыданий уже настоящих. Вадим полотенце скинул, сел так, чтобы Вову сгрести поближе. Тот же маленький совсем, в комочек свернулся и дрожал в руках, цепляясь за край футболки Желтого. — Тшш… все будет хорошо. Вов, должно быть когда-нибудь, да? Суворов накрыл голову вместе с ушами рукавами растянутого свитера и до сдавленного плача трясся, не в состоянии сказать хотя бы слово. Почему Вадим был таким хорошим? Или нет, Вову колотило от отвращения и злости. Он не хотел, чтобы его трогали, гладили и трепетно поглаживали. Вадим — враг, задание, и точка. Это он виноват во всем. Перекрутил в голове Вовы все до основания, душу наизнанку вывернул, заставил вспомнить мать, о которой Вова и думать забыл. Суворов еще никогда не испытывал настолько противное чувство жалости и отвращения к себе. К своей несостоятельности. Вадиму он был настолько неровня, что не заслуживал убаюкивающих жестов разве что не милостыни. Вову бил жар. Он уже и сам не понимал, чего хотел. Сомнение в отношении Кащея только усилилось, потому что у него на коленях должен был лежать Вова. А Кащей что и где? Что он, блять, сделал? Толкнул Вову дальше в болото, где его бедра отымели? Нет, Вова не будет думать, что было на кухне. Не сейчас. Телефонный звонок раздался неожиданно. Вова съехал вниз, чтобы дать возможность Вадиму поговорить. Тот, может, и не хотел брать трубку, но таким образом Суворов его вроде как прогонял. За возможность поплакаться спасибо, но не нужна мне твоя жалость. Желтый даже не пытался говорить тихо. Остался в спальне, не закрыл дверь, а слышимость в квартире была, мама не горюй. — Как продали? Кому? Нет, а хули ты звонишь, если не знаешь?! Вадим замолчал, Вова навострил уши. — Ахмерова что говорит? Ясно. Дуру, значит, исполняет. Понял. Желтый вернулся тяжелым шагом и пристально смотрел на Вову. Испарился, как и не было минутой ранее, весь трепет. — Ты знаешь, кому он сбагрил партию оружия. Не спрашивал даже, будто в упрек бросил. Вова распрямился, также борзо посмотрел помятым лицом. Остался лежать на диване, хоть добивай. — Кащей опять обошел тебя. Еще будут вопросы, почему я такой? — Ты не такой, как он. — А какой я? Мальчик-зайчик, которого ты придумал? — передразнил Вова. В лицо мента противно поржать хотелось. Господи, какую же кашу они заварили. Ею оставалось только подавиться, а это Желтый еще не знал, какую змею на груди пригрел. Ну, недолго ему в неведении гулять. — Вов, ты не такой, как он, — твердо, почти со злостью повторил Вадим. — И что ты будешь делать? — Ахмерова умная девчонка, счет новый открыла, а значит и новый канал, куда деньги пойдут. Найду его и закрою к черту. — И долго будешь бегать, закрывать? Пока не надорвешься? — язва внутри Вовы так и разцветала. Суворов поднялся на ноги, смахнул с себя всю шелуху того самого маленького мальчика, поравнялся с Вадимом. Желтый куда-то собирался. Видимо, рыть информацию, где еще можно защемить Кащея. Время как будто реально поджимало. — Он же держит воровской общак, — как на духу выдал Вадим, надевая куртку и ботинки. И здесь не спрашивал. Факт вбросил, будто на всякий случай, что и он уже в курсе. Ну, конечно, крыса же была. Все, тварь такая, слила. Вова проглотил ком. Он сейчас сделает большую ошибку, но, если Желтый был с ним настоящим, и исповедь на кухне хотя бы на грамм имела смысл, то Суворов пожалеет вдвойне. — Новый счет открыли на мое имя. Я, тот, кого ты собрался искать. — Что? — То самое. Если хочешь натравить на Кащея всех авторитетов, чей котёл он сторожит — вперед. Но отыграться им придется на мне.