Зайчик и семеро козлят

Сотый стук секундной стрелки кухонных часов бил Вове по вискам мерными, противными ударами молоточков. Почти капризно морщась, он на пробу ослабевшими руками, едва сумел приподнять мягкое одеяло, чтобы с головой укрыться в побеге от внешнего раздражителя. Суворов метался в бреду, влажная подушка под ним и одежда липли клейстером. Раскрыв затекшие глаза, Вова осматривался в полумраке спальни, не сразу вспоминая, где находится. Из маленькой щели за плотной шторой в спальне Вадима по векам долбил серый свет, от чего в уголках глаз забегали зигзаги, а в висках стучало на усиление. Платиновое небо затянуло тучами, за стеклом подвывал ветер. Суворов выполз из-под вороха одеял, приземляясь на колени со стуком. Завел липкие волосы назад, потирая глаза и побрел до онемевшего босыми ступнями вдоль квартиры. Было тихо. И только гребанная стрелка часов гремела, как отбойный молоток. Глянув на пустой диван, Вова сглотнул, прикрыв глаза в приступе усиленной головной боли. В гостиной остался только запах Вадима, как маяк не иллюзорности происходящего. Кухня, такая же холодная, как и вся квартира, встретила звенящей пустотой. Вова нашел глазами настенные часы, дотянулся до них в последний момент, и рухнул на стул тяжелым мешком. Перед глазами троилось и потемнело, как при упавшем гемоглобине. Часы под горячими пальцами раздражающе пульсировали, Суворов дернулся к нижнему ящику и вынул наружу кухонный топорик с плоской, как у молотка поверхностью на обратной стороне. Забил, как не в себе, пока гайки вылетали, стрелки ломались и пластмасса трескалась. Шум в голове усиливался до желания сместить угол приземления металла к черепу, чтобы там тоже перестало ныть и тянуть наружу невыносимую боль. Вова откинул голову, сжимая орудие, когда в квартире наконец-то воцарилась тишина, и он смог вдохнуть грудью лишь на секунду. Пульсация нарастала вместе с жаром. Тело горело, силы потихоньку покидали его. Бросив молоток на ошметки часов, Вова побрел обратно и провалился в бессознанку, не соображая, где в итоге упал. Вадим вернулся ближе к полуночи и долго стоял в дверях, царапая тупым ногтем кольцо на связке ключей. Перевернутый Вовой внутренний мир грозил рухнуть на неустойчивых сваях. И даже собственная квартира осточертела, потому что именно в ней было пережито несколько важных моментов, связанных с Суворовым. — Какого… С ходу натыкаясь на разъебанные часы и сваленный на пороге кухни стул, Желтый поспешил в спальню. Вова стонал тихо, не открывая глаза, сжимал одеяло и ворочался. Вадим присел аккуратно рядом, наблюдая за стенаниями, отговаривая себя даже притрагиваться к пацану. Желтый не рассчитывал обнаружить Суворова в квартире, памятуя об его привычке сбегать. Не видно было ни черта. Вова едва смог раскрыть глаза, не вылезая из бреда, жалобно вжался в подушку, не признавая Вадима. Суворов горел, как раскаленная печка, что было ощутимо даже на расстоянии. Вова раскрыл было сухой рот с вязкими ниточками слюны от неба к зубам, будто противился. Отказывался верить, что Вадим в очередной раз проявит свою человечность. Рука Желтого (почти нехотя) в подтверждение своей реальности легла на опаленный лоб, после чего на ладони остался влажный смазанный след пота. — Блять, — ругнувшись, Вадим вышел. У него не было ровным счетом ничего на такой случай. Ни лекарств, ни хотя бы примерного плана, что делать с человеком в горячке. Вопрос стоял не в том, чтобы выходить Вову, а в первобытном стремлении протянуть руку помощи немощному. Суворов, если и узнал Вадима, то ничего не попросил, последние несколько часов умирая в температурной ломке. В жопу. Вову никто не спрашивал. Выпьет горячий чай в прикуску с ибуклином, сумеет выстоять на ногах и может проваливать к черту. Тяжелый затылок Суворова крепко ухватили, поднося к губам дымящуюся кружку. — Пей. Сжимаясь на тисках боли, куда еще и давила крепкая ладонь Вадима, Вова слабо запротестовал, не приходя в себя. — Чт… — Чай травяной, и таблетку давай. Колесико протолкнули между губ. Оно перекатилось на языке и тут же утопло отправленным следом по горлу терпким напитком, который по вкусу напоминал выжимку зверобоя, мяты с зернышками размякшей малины. Вадим понадеялся, что столетние сухоцветы матери, не превратят Вову в блюющий сгусток или в козленочка. — Ты горишь. — Угу, — думал, что кивнул Суворов, заваливаясь обратно и так сильно зажмурился. Не хотел говорить о том, насколько сильно у него раскалывалась голова. Боль атаковала тело вместе с сознанием так, что ныли даже зубы. Вадим молча наблюдал. Вероятно, в аптеке нужно было прихватить что-то больше жаропонижающего. Если сам Вова не скажет, что с ним происходит, помочь будет в разы труднее. — Где болит? Голова? Желтый сжал электронный градусник, который хранил в себе опаляющее тепло Вовы и показывал тридцать девять по Цельсию. В общем-то температуру можно было объяснить, нехер было шляться в своей привлекательной и короткой шубе нараспашку. Зато помодничал! Суворов перекатился на бок и безвольно шлепнул ладонью по лицу. — Где мои таблетки? Поищи в карманах, я сам не… , — Вова прохрипел, когда Вадим уже ушел в поисках песца. Достал наружу баночку без опознавательных знаков, где на дне друг о друга бились колёса. Посмотрел на комок человека в одеяле, пригляделся к херне, которую тот глотает, вместо леденцов и решил, что не будет давать Вове черт пойми что, сваренное у барыги. Спрятал в карман и вынул из ящика срезанный завалявшийся блистер. Рудакова как-то поделилась кеторолом, когда у самого Вадима башка раскалывалась на части. Вова, не вылезая из полудрёмы, проглотил обезбол. То ли сил препираться не было, либо рецепторы в конец отказали и не почувствовали подмены. — Накроешь меня? Холодно. Желтый из упрямства хотел уйти да еще и форточку открыть нараспашку, чтобы застудить Вову. Холодно ему было, видишь ли, как будто Вадиму было лучше от шарканья пропитанных жаром и потом простыней этой маленькой побитой псины. Однако, даже после питья и жароутоляющего Вове не становилось лучше. В его скорченной позе что-то не нравилось Вадиму. — Ляг на живот. Суворов прекрасно его слышал, но из какого-то упрямства, лежал на боку. Желтый закатал рукава свитера и взял все в свои руки, развернув слабо отпирающееся тело, как хотел. Нащупав больное место, ладони так и остались лежать на бугорке между лопаток, где у Вовы пульсировало. — Жжется, — пропыхтел тот, закрывая спину. Давление некстати грело, будто солью осыпая болючее место, куда вцепились когти Кащеева добермана. Ничего, кроме злости, не выражающие глаза Вадима еще какое-то время смотрели на Суворова. Его же не пытали, цепляя копьями крюков? Скинув морок, Желтый думал, что это сущий бред. Они же цивилизованные люди. Наверное, зацепился за что-то острое. Все же, где Вова нашел это самое «острое», чтобы пораниться, витало вполне логичной догадкой на периферии. Протолкнув в чужой рот дополнительную порцию обезбола, Вадим оставил Вову в покое. Всю ночь Желтый, если не слонялся по квартире, то слушал, как за стенкой Вова едва шуршит одеялом в перерывах между сном и громко отхлёбывает чай с малиной. На рассвете прикрыл глаза, закинув руку за голову и прорвался в короткий сон, за который Вова сумел подняться на ноги и прошлепать до ванной. Умылся и наскоро ополоснулся. Откопал где-то покрывало и накинул на матрац, собирая насквозь пропитанные потом простыни в комок. Чуть-чуть понаглел надевая еще тогда предложенной Вадимом футболку, джинсы не скинул и свернулся в клубок на постели. Вадим, так и не заглянув к нему, уже уходил, обуваясь. Рука не поднялась выгнать Вову взашей, он же спал и трясся, как беззащитный хомяк со своей температурой. Пусть думает, что хочет, но невысказанное предложение остаться даже после наступления рассвета — ничего, кроме нормального человеческого участия, что б его. Желтый бесился, в противовес собственным мыслям, желая, чтобы у Вовы хватило ума уйти самому и не теребить душу своим присутствием. Суворов показался из спальни, осторожно так поглядывая и долго не решаясь подать голос. Выглядел он бредовым хуже некуда. — То, что было… — Слушать не хочу, с меня хватит. Если тебе получше, можешь уходить. Вова заламывал пальцы. Ему едва ли стало лучше, ко всему прочему мигрень забрала все силы. — Хорошо, как скажешь. Вадим так хотел, чтобы Суворов не прятался за своей слабостью, как поверженный блядский герой, ведь тогда уже он в собственных глазах выглядел негодяем. Как ни крути Желтый не сможет быть подчеркнуто грубым, когда Вове совсем нехорошо. — Что значит, как скажешь? — Вадим выпрямился и уставился на пацана. — Вов, нет, ты правда ничего не понимаешь что ли? Не нужно выставлять меня монстром, «хорошо, как скажешь», — передразнил, — хватит ездить по моим нервам, это становится уже слишком. Я ничего не понимаю и отказываюсь слушать тебя, пока ты… пока я вытаскиваю тебя из какого-то притона. Если тебя приучили к такой норме, то чай дохлёбывай и уёбывай, я в эти игры играть не намерен, — мент указал на дверь, грохнув кулаком в стену от переизбытка эмоций. — Иди нахер отсюда. Вадиму было больно не меньше Вовы — чувствовать все это, вот так разговаривать и слушать ёбаную тишину. Суворов понимал, как все выглядит со стороны. Прошлая ночь и ее ужасы травмировали, наносили остаточные удары, гнались следом. Все сказанное Вовой не будет иметь никакого смысла, но говорить хотелось еще как. Вадим имел право услышать правду, даже, если она ровным счетом больше не имела смысла и была не нужна. — Я правда больше ни с кем из них не сплю. Это Кащей… , — нет, не из-за Вадима толкнул Вову в номер отеля. Нет, говорить нужно было другое. — Я поздно понял, что был использован в темную, и не только с тобой. Просто знай, что от моего прошлого не избавиться, но туда я больше не хочу. Это был последний раз, когда я тебя о чем-то попросил. Мне жаль, что так вышло, ты… , — Вова запнулся, спотыкаясь о холод Вадима, который будто вовсе не слушал. Голова раскалывалась на части, в затылке все сводило и челюсть ныла на каждом слове. Не упреки Вадима пинали, а предательство Кащея до судорожного, малодушного желания растечься прямо здесь на полу и плакать до конца жизни. Вадим не разрешал уходить Вове в рефлексию. Вот пусть стоит перед ним и получает в лицо всю больную правду-матку. — Как же я устал придумывать тебе определения, — маниакально залипая в точку, говорил Вадим. Специально не смотрел на Суворова, тогда была вероятность или врезать ему, или пойти на поводу у лжи. Ведь Вова в очередной раз врал и не стоило верить его тихому, почти недосягаемому слуху голосу? — Если захочешь выслушать меня, если это еще имеет хоть какой-то смысл, приходи сегодня домой. Пожалуйста, мне это тоже нужно, я смогу найти правильные слова. Только, пожалуйста, приходи. Вадим часто дышал. Не хочет он больше возвращаться в эту квартиру, пока Вова остается где-то в ее пределах. — Я понял, черт, — ноги совершенно не слушались. Суворов закивал на немой упрек Желтого так, что челка упала, закрывая бледное лицо. Через стучащую боль в голове и слабость в теле схватил шубу, засеменил в поисках кроссовок и не задевая Вадима прошел к двери. — Ты… я, ладно, хорошо, не нужно было тебе звонить. Я сам разберусь, ты вообще не при чем. Вадим вжал Вову в стену, заставляя его нервоз присмирить суету. — Один раз. Всего один ёбаный разговор, и если, ты хотя бы где-то спиздишь, больше меня не увидишь. Суворов сглотнул, опуская глаза на линию неровной челюсти. Вадим с шумом дышал, тогда как Вова до щепок растворялся под стойкой волной исходящей силы и злости. В гневе Желтый совсем не было похож на того же Кащея, который уже сотню раз ударил бы Вову. Если хозяин не сдерживался и срывался, то Вадим цеплялся за какие-то остатки и оставался разумным. Сознание Вовы едва ли могло принять разительный контраст между этой похожей эмоцией, и совершенно непохожим подходом к ее выплеску. Кивнув, не выпуская шубу, которая служила преградой между ними, Вова проводил Вадима долгим взглядом. Тот больше ничего не сказав, закрыл за собой дверь, щелкая ключами в замке снаружи. * — Черт, — выругался Зима, уворачиваясь от горящей балки, которая упала сверху. Соломон тушил пожар, выдернув чеку на огнетушителе незадолго до приезда пацанов. Кирилл топтал подошвой тлеющую дорожку, чтобы огонь не распространился на ангар. — Блять! — Вахит забил по опаленной одежде. Та воспламенилась из ничего. Небольшую аварию вроде как удалось устранить, в воздухе остался душок гари и едкого дыма вперемешку с кислотами в бадьях Соломона. — Что это? Твою мать, кто устроил поджог? Пацаны смотрели в полном недоумении, оглядываясь близ ангара. Соломон откинул в сторону единственный огнетушитель, который пылился хер пойми зачем в машине, и оказался в руках как никогда кстати. — Ебу? — мужик присел на пыльные доски у входа и закурил. — Я вообще спал, проснулся от лая. Псина какая-то верещала с той стороны поля, вышел, думал, шугану, — Соломон не расставался с охотничьей двустволкой и собирался проверить свою меткость, — а потом это. Вахит сцепил зубы между собой, гипс Соломона был на месте. Благо, Кащей недолго подержал его на цепи, в противном случае все могло закончиться трупом в сгоревшем ангаре. — Вы как всегда вовремя, — кисло вытаращился Соломон, разве что не рявкая на Мишу, который присел рядом, осматривая почерневшие бинты на гипсе. Несмотря на приближающуюся зиму, химик был в фуфайке и бриджах с наполовину голыми ногами. Внутри его согревало варево, а променады улицы Соломон вертел, предпочитая не высовываться из ангара лишний раз.

Давно под ним чешется? Гипс нужно заменить, кретин.

Ералаш не трогал загипсованную ногу. Волосатая кожа на ней до кроводтёков криво-косо и уродливо была разодрана. Сильная потливость в закрытом помещении, ядовитые пары из котлов и плотно наложенный гипс делали свое дело. Соломон чесал себя, чем придется и пускал в ход грязные спицы, которые сумели таки пролезть к раздраженным участкам. — Сними его к херам, там уже все срослось, наверное. — Может ногу или на худой конец язык тебе отрезать? Заебал ворчать. — Нахер сходи. — Отсоси. — А че, телка твоя тебе так и не дает? Совсем уж невтерпеж? — ядовито поинтересовался Соломон, бросая огонек не потушенного бычка под ноги Зимы. Ответить не дал нетерпеливый рык Ералаша. — Блять, хватит! — прикрикнул Кирилл. — Разобраться нужно, откуда пошло возгорание. Это же поджег? Вахит закурил в стороне. Большого пожара удалось избежать, товар не пострадал, значит скинут, как запланировали, Пальто. Тот подвалил совсем скоро, врезая по ушам очередной ебалой игры пианино, которая орала со всех динамиков авто. — Ну вы как всегда, не потоп, так пожар устроите. Здарова, бандиты. — Бонжур, ёпта, — раздраженно отмахнулся Вахит, пожимая ему руку. Зима не переставал удивляться преступно длинным пальцам, которыми Андрей прошел постукиванием от кисти до плеча Зимы и поплыл к остальным. Легкий, веселый, сразу видно не загружен тяжелым физическим трудом. Клиентуру свою знает, по кнопочкам щёлкает, отвезет-привезет, только знали его. Неприметный до пизды. Знал пацан, если мордашку свою смазливую покажет — никто не устоит, вот и прятал часть лица козырьком кепки. — Чем так воняет? — Парашей, Ямаха, твою мать, не видишь, все руки в саже? — процедил Соломон, прихрамывая внутрь ангара, чтобы остальные шли следом. — Старику жмурика бы из клуба подогнать, чтобы успокоился. Бедолага в одного совсем здесь одичал, — шепнул Андрей, показывая вполне понятный жест рукой, в который умещался невидимый член. И тут же потрепал Мишу по волосам. — Че, как здоровье? Когда орехи на перегонки будем щёлкать? — Че веселый такой? Принял уже? — Кирилл пихнул Андрея в плечо, чтобы не шутил свои дурацкие шутки. — Ой, батёк твой подвалил, — улыбнулся от уха до уха Пальто, влезая между Ералашем и Кирей, чтобы подхватить обоих за плечами. — Да, хорош, Мих, норм всё? В пизду орехи, с этого момента ни-ни. Ералаш улыбался глазами, бодая парня. — Ага, ни грамма в рот, ни сантиметра в жопу, — Зима бросил в спину Пальто веник. — Ой, — наигранный тон только развеселил Андрея, который кинулся за Вахитом вдоль ангара. — Вот же сучка, — когда Пальто поймал Зиму в шутливый удушающий, Вахит в отместку принялся сильнее обтираться испачканной одеждой о светлые брюки Андрея. — Эй! Блять, только же новые купил. Парни расцепились. Зима поправил пыльную бини, съехавшую на грязный пол. — Ты идиот и стиль у тебя идиотский. Кто в таком вообще сюда приезжает? Из глубины ангара показался Илья. — Там воды вообще нет, даже ебучего песка. Ребята уставились на Сутулого полными безнадеги глазами. — А, вы уже, — кивнул Илюха, отскакивая в сторону от недовольного Соломона, который вырвал у него пустое ведро. — Вода в баках, сколько можно повторять, кусок идиота? Парни обступили участок, выделенный под лабораторию. Соломон занимался водником, чтобы снять стресс, иначе точно взорвется. Как же он не скучал без этих пиздюков, которым вместе категорически нельзя было собираться. — Кащей вас в край распустил, один ебучий Луи Витон нацепил и трясется, чтобы не замараться, второй находит время порезвиться, а ты, — на Мишу уставились, как на врага народа, — бесишь больше всех. Я тут зашиваюсь без рук, потому что остальные безмозглые. Сколько можно отлёживаться в стороне? Ералаш, если бы мог, то цокнул, вышел вперед, нашарив глазами наточенный нож и покрутил им в руках. — Знаешь, если он тебя убьет, мы его не сдадим, — у Андрея глаза блеснули маньячным блеске. Кирилл с Зимой переглянулись с насмешкой. Соломона, может, и хотелось отпиздохать за старческий пиздёжь-бубнёшь, но в данный промежуток времени у ребят элементарно не было времени на такую мелочь, как спрятать его труп. — Ногу вытяни, блять, — Кирилл пинком пододвинул Соломону табуретку, чтобы дать Мише возможность разрезать гипс. Ералаш был рад заняться делом, особенно, если таким образом Соломон на время прикроет свою кормушку. Нужно было убедиться, что сломанная кость в порядке, но кретинский дружок Кащея прямо вынуждал снять гипс и выбросить его подальше. Срастется не так, не вина Миши. Он хотел по-хорошему: отвезти Соломона к Логопеду, и только случай вынудил его пойти на хитрость. Похромает чутка с не зажившим переломом, может пиздеть поменьше будет. — А что там, с пожаром в итоге? Происки конкурентов. Кащей итак перекрыл воздух остальным, не удивительно, что кто-то осмелился хамски плюнуть ему лицо. С улиц опять же шел базар, попахивающий гнильцой, что жить Универсаму недолго. Опять же хозяин торговал в наглую под носом у следствия, менты могли пойти на отчаянный шаг и попробовать спровоцировать Кащея. А разъяренный он мог наделать дел. — Слышал, Разъезд с Домом Быта снюхались. — Не норм, если они кучканутся, и на нас пойдут. — А вы делом займитесь, чтобы авторитет Кащея не подбивать. А то порой смотреть смешно, — Соломон сжался, чувствуя лезвие у травмированного бедра. — Эй, полегче, пацан. Ералаш скорчил эту свою невинную рожицу, абсолютно не жалея, что вырезая гипс, чуть-чуть промахнулся. — Яйки поджались уже? — ухмыльнулся Зима. — Я бы на тебя посмотрел. Соломон затянулся из водника и больше с ними не разговаривал. Миша закончил своё, скидывая ошмётки и крошки сухого гипса в кучу. Загрузили партию без сучка и гнилой болтовни, от которой было тошно. Чуть что не так тут же препираться начинали. Дозвониться Кащею даже на пятый звонок не удалось, тот приехал сам, вытаскивая наружу избитого Марата. Двухсотый перед глазами напоминал решето, а сами Кащей с Маратом взъерошенные, злые в кровоподтеках на лице и руках вызывали кучу вопросов. Хозяин хлопнул дверью, не вынимая из рук пистолет. — Сука! Я убью их нахер всех! Суворов дернулся обратно к машине. Кащей выставил снятый с предохранителя глок перед собой. — На место, блять, вернулся, — и нетерпеливо кивнул Зиме. — Свяжи его к хуям и рот закрой, заебал. Скрутив Марата, парни отчитывались по товару. — Как там? — Ровно. Ахмерова заберет деньги послезавтра, как договорились, — нервно, но уверенно заверил Андрей. Марат зачем-то взвыл сквозь ткань, зажатой в зубах. — Ее черти какие-то забрали. — Типо? — В машину, блять, посадили и Марату в ебло прописали. Кащей ходил из стороны в сторону. Пару знакомых лиц из Дома Быта он успел срисовать, но к тому моменту, когда Кащей вышел из клуба, Марата добивали ногами и улепётывали в обратную от него сторону вместе с Ахмеровой. — Что за хуйня? Кто это был? Марат завыл горлом, чтобы и ему дали слово. Зима присел на кортаны, оттягивая кляп. Адвокат захаркал кровью на снег, жадно хватая воздух. — Там Колик был, сука, найду и удушу! И этот, Бодяга с Лехой, сын мента, крутились рядом. Кащей с серьезным лицом уронил глаза на Суворова. — Ментёнок перешел в наступление, — Костя пнул жестяную банку и развернулся, чтобы дать тупым ботинком по лицу Суворова. — Это ты, сука, виноват! Решала недоделанный. Марат пытался что-то говорить, подползая ближе, но свалился на влажный, тонкий слой снега от следующего удара Кащея. — Мент, который тот самый? — Тот-тот. — А почему… так, стоп, у нас откуда уверенность, что это он? Причем здесь Цыгановские? — Остальные обосрались бы на Кащея лезть. — Он же оттуда, с одной улицы с Ринатом, — нахмурился Кирилл. — Может Желтый прессанул, чтобы помогли ему? — А Айгуль им нахер сдалась? Миша, единственный, кто по понятным причинам сохранял тишину, наблюдал за Кащеем. Тот сошел в сторону, надавив на виски. — Блядский выродок, хочет через нее нарыть на достойную, мать его, статью, — начал размышления вслух. — Грязно играет, кто бы подумал. Марат снова начал голосить, активно работая челюстью, чтобы избавиться от ткани. — Она молчать будет! Поехали уже к ним на разговор, хер ли вы стоите?! Кащей выстрелом заставил всех дернуться и прикрыть рты. Суворова откинуло на асфальт. Пуля едва не влетела ему в плечо. Задела по касательной и оставила рванину на куртке. — Значит слушай сюда, хорош, скулить — раздражает. Будешь психовать, следующая пуля — в лоб. Твоя Айгуль запоёт, как миленькая, если допрашивать ее будет Желтый, а держать и делать нехорошие вещи люди Цыгана. Не знаю, что мент им предложил, но они церемониться не будут. Зима сложил руки на груди. — Что предлагаешь? У вас вроде как на мази должно быть с ментом? Вова зря что ли старается? Как же, Вова так старается, что Желтый набрался наглости заявиться к Кащею и наводить свои порядки, будто имел на это право. Вову драли, как сучку, потому что на большее он не был способен, и никакой практической пользы от его блядства не стоило ожидать — был уверен Кащей. Этот план с никчёмышем и ментом заранее был обречен. Вова оказался бесполезен, если Желтый постоянно шёркал поблизости. С него даже спрашивать было нечего, прибить только хотелось. — Кто видел Вову в последний раз? — Кащей обвел глазами хмурых пацанов. — В клубе был, когда псина твоя его цапнула, вроде, да? — Зима глянул на остальных. Больше он не видел Вову. Марат нехотя ответил. — Только, когда к клиенту отвозил в отель. Миха обреченно вздохнул, отворачиваясь. Вова же столько раз умолял дать ему свободу хотя бы на этом поприще. Ералаш надеялся, что с выездами было покончено. Миша набрал текст в заметках, протягивая телефон Киру.

Он вообще вышел оттуда?

Кирилл свечку не держал, но вроде как вышел: — Деньги сразу перевели, клиент остался доволен. Тут же набрал Ералашу беглый текст: «Усач избитый был, телка с ресепшена сказала, к ним в номер еще мужик приходил. По описанию мент, точно не скажу». Миша свел брови, чтобы Кирилл молчал об этом. — Почему мы вообще обсуждаем Вову? Кому он сдался? Блядство, Кащей, поехали уж… — Марат втянул голову в плечи, не рискуя продолжать свой трёп об Айгуль. Хозяин крутил в руках пистолет и смотрел на Суворова невыразительными, пустыми глазами, пугая до усрачки. — Найдешь Вову, — Кащей отдал приказ Илье, который из всех был самый незаинтересованный. — Зима, поедешь со мной. Кирилл, Андрей привезет бабки тебе, пока Айгуль нашла время развлекаться. Пацанам отчего-то сделалось неприятно. Ахмерова сейчас там явно не на курорте задницу солнцу подставляла, чтобы говорить о ней с претензией. Но это же Кащей: для него все, кто не при делах (даже по его вине), страдали хуйнёй. — А я? — А ты с глаз уйди, — рявкнул Кащей. — Смотрю, дохуя в курсе, кто там трет между собой. Марат взбрыкнул, потому что подозрительность хозяина уже в печёнках сидела. — Про Лёху каждая собака знает! — додавал он в след, хватая Сутулого за рукав. * Вова старательно делал вид, что ничего из рук вон выходящего не происходило. Ну, суп куриный, да, бери и ешь. Он заказал доставку, чтобы отвлечься и хоть как-то не сходить с ума, когда желудок скручивало в спазмах голода вкупе с обезвоживанием и неконтролируемым волнением перед предстоящим разговором. Понятия не имел, как выдержал мучительный день в одного, пока лез на стенку и прислушивался к шумам из подъезда. Дом старый совсем, квартиры через одну пустовали, покинутые хозяевами многие годы. Вова чувствовал себя здесь странно и мысленно подгонял Вадима вернуться поскорее (хотя бы вернуться), чтобы не сойти с ума. — Я могу в гостиной подождать, — Суворов подложил ложку Вадиму, который подвис, уставившись в тарелку. Или ему не готовили, или он полностью не доверял Вове с его безобидным ужином. — Там не яд, я тоже его ел, и пока вроде как стою на ногах, — в спешке оправдался Вова, желая, чтобы на него не смотрели исподлобья подчеркнуто пристально. Желтый загремел приборами, когда Суворов скрылся из вида. Вообще-то он закинул в топку что-то вроде мяса где-то в середине рабочего дня и сейчас хотел только курить. Неясно, как нужно было воспринимать подношение. Но трогать тарелку Вадим не стал. Ему кусок в горло не лез. — У меня ночное дежурство, — Желтый соврал и закурил, щурясь от встречного ветра, когда вошел в гостиную. Еще одну ночь с Вовой он просто не вынесет, поэтому решил свалить. С ходу дернул тюль в сторону, следом загремели несмазанные петли на дверной раме, которая вела к балкону. Вова сгреб плед поближе, в который кутался весь день и влез в тапочки, чтобы не мерзнуть от подувшего навстречу ветра. — Можешь выйти со мной. Суворов выключил свет в комнате, чтобы на случай чего с улицы их фигуры не отсвечивали. Балкон был просторный и невозможно заброшен хламом. Вова оступился, как только увидел балкон, не скрытый снаружи хотя бы профнастилом. — Боишься высоты? Третий этаж не так уж и страшно, но балкон Вадима был сварен металлическими прутьями в замысловатый рисунок. Вова придвинул табурет и остался на границе с гостиной. Он до чертиков трясся, если своими глазами видел, насколько высоко находился и, да, боялся высоты. Вадим протянул сигарету, на что Вова отрицательно качнул головой и уставился на профиль мента. Тот дымил молча, подтягивая к ладоням манжеты дедовского свитера. Ему, кажется, не было холодно (как всегда). Суворов поёжился, чувствуя, как спешно возвращается температура, и провел пальцем по корке тающего снега на фасаде. — Ты зачем разбил часы? Оглядываясь за спину, Вова плотнее обернулся в теплое, туго соображая, о чем речь. — Какие? Вадим усмехнулся. Вова зачесал непослушные волосы, кажется, припоминая, как шел на звук стрелок. — Они… прости, точно, они шумели… Куплю новые, если это память и всё такое. Честно, я не хотел, не в себе был, наверное. — Успокойся, их давно пора было выбросить. Желтый скидывал пепел в банку, в которой собралась темная жижа в сгустках обмякшей бумаги и табака. Потупив взгляд, Вова откашлялся. Разговор не шел от слова «совсем». — Спасибо, что пришел, и вообще… за всё. Ты не должен был. Вадим щурился в темноту. Что ему от этого «спасибо»? Теперь от чувства вины Вова будет благодарить его? (уже второй раз за сутки). А, Вадим, конечно же забьет и скажет «Проехали, ну, что, какой фильм будем смотреть?» У нас же больше ничего сенсационного не произошло! Ничего из ряда вон выходящего. Тебя всего лишь один черт продал другому, чтобы дать возможность отыметь. Подумаешь. — Ты не должен был, но пришел. Я не знаю, как бы справился. — Зачем ты вообще туда пошел? Вова был не в состоянии повторять, что он больше не спит ни с кем за деньги и по приказу Кащея. Эта мысль вызывала необъяснимый приступ тревоги, который на аркане тащил к одному: Кащей не тот, человек, которому Вова так отчаянно отдался во всех смыслах. Суворов на месте превращался в маленького мальчика и задыхался от слез, которые, к счастью, не застал Вадим. Кащей, его действия, его лицо, весь он был синонимом, нет, даже олицетворением предательства. Вова просто не мог справиться с собой, чтобы думать об этом. С Вадимом нужно было вести себя осторожно. Не ранить, как Вова делал это сотни раз. «Он это не заслужил» — стучало маяком к остаткам адекватности Вовы, которые он сохранял и старался дозировать информацию. Пороховая бочка, на которой они оба сидели, грозила взорваться в любой момент. — Помнишь Турбо из Соснового Бора? То есть Валеру, который… он тогда был пьян и нес чушь. Вадиму даже смотреть на Вову не пришлось, складывая два и два. Хах, конечно, тот самый Валера, который был с клиентом. — У нас с ним вышел конфликт. В наказание меня отправили на отработку, — Вова таранил глазами огромную щель в витиеватом плетении, стиснув зубы. — Я не смог. Не смог пойти туда, мы с ним ругались, а потом меня, кажется, ударили, отвезли в отель, а когда… когда все произошло, было поздно. Успел запереться в ванной, — Вова замолчал, пытаясь унять дрожь. Находясь на балконе, мыслями Суворов бродил в другом месте. Дурацкая часть ебучих чувств тянулась задать множество вопросов Кащею. Это же всегда помогало, они говорили… Вова упал лицом на колени, не разрешая себе разрыдаться. Он в гребанный раз не мог вспомнить, когда они, как люди, говорили с Кащеем. Слова не помогли бы. Поступки — вот что в определенный момент сумели отрезвить поплывший разум Вовы. Суворов долбил в свою голову — пешка-пешка-пешка, вот, кто ты. Частями помогало, но легкость не приходила. Вове становилось хуже. Больная правда выходила наружу рвотными, замогильными гнойниками. Это же Кащей. В нем всегда жесткость граничила с безразличием. Вова по швам трещал, мордой утыкаясь в ту самую звенящую пустоту, о которой говорил Зима, и которая засосала Вову по самые помидоры. Чувственное в нем разбивалось о скалы Кащеева холода. Так точно выстраиваемое иллюзорное растворялось, оставив после себя вязкий песок. И песок этот превратился в камни, куда Вова больно шлёпнулся. Суворов как мог объяснял себе поступки Кащея, и не знал, что стало последней каплей. Казалось, она ударила задолго до появления Вадима в их жизни. Просто Вове было настолько удобно свалить вину на мента и таращиться на Кащея сквозь десятки стекол тошнотворно-розовых очков. Потому что не мог же человек, который где-то заменил мать, того близкого, из несуществующей семьи, измываться намеренно. Такое просто не укладывалось в голове. Нет, только не он, только не с ним. И тут же — да! Еще как да, мог и делал, очнись уже, ты и сам все это знал, только шел в отказ, потому что сгнившая стабильность приятнее неизвестности. Кащей делал все эти вещи. Уверенно, осознанно, по-скотски, нанося раны на живую, когда даже прежняя не успела затянуться. Больше-больше-больше. Просто потому что мог. Вова ненавидел себя. Кащей видел его таким: слепой и самой доступной мишенью. До смехотворного противно. Суворов не нашел в себе силы искать другие более логичные ответы. Ему хватило дерьмового отношения и уверенности не возвращаться. А после был необъятный страх. Ведь, да, за сгнившей стабильностью следовала неизвестность. Лимб, чертов замкнутый круг мыслей, где Вова один на один остался с собой другим. Он боролся за самого себя. — Ты не представляешь, куда меня занесло, — с хрипотцой продолжил Суворов, глотая дым, который тянулся со стороны Вадима. — Мне же даже уйти некуда. От лжи тошнит, но так страшно посмотреть правде в глаза. Этот бесконечный страх скоро проест меня, потому что это еще не конец. Он везде достанет меня и вернет обратно на дно. Пустит по кругу или подарит кому-то, поверь, — Вова до красноты потер воспаленные глаза и поднял их на Вадима, — он может. Сука, — горько усмехнулся, — какой же я оказывается жалкий. Желтый потушил сигарету. Молчал долго, всматриваясь в темноту, пока она не начала смотреть на него в ответ. Вадиму представлялась реальность Вовы послаще. А оно вот как вышло: обсосанная конфета закончилась, во рту осталась лишь пластмассовая трубочка, натирающая язык. Вадим почти сразу разглядел в Кащее мразь в чистом его проявлении, и как только Вова столько лет умудрялся быть слепым — вопрос на миллион. Лезть в эту грязь и тем более обсуждать не было желания. — Можешь остаться здесь, пока не найдешь другое место. У Вовы в носу запершило. Он жалкий, если не хуже. Вадим не сказал этого вслух, но ясно дал понять. Стойкость Желтого восхищала, хорошо держался, не лез с претензиями и не кричал. Едва ли от безразличия. — Жалеешь о нашей встрече? Суворов заранее знал ответ и в тоже время не был готов, но ему нужно было спросить. Если и Вадим оттолкнет Вову, то реальность сотрет его в пыль, стоит менту выйдет за дверь. — Хотел бы, — Вадим развернулся лицом к Вове, — но не получается. Суворов встретился глазами с Вадимом, и случилось нечто необъяснимое. Это было долго, вымученно, больно и успокаивающе одновременно. Смотреть друг на друга, как в первый раз оказалось… странно. Вадим даже не моргал, продолжая эту войну. Внутренности Суворова перекрутило, а сердце сделало кульбит и подскочило на частые удары. У Вадима оказались голубые глаза, а веки над ними тяжелые. В них сидело столько боли. Вова и до этого знал этот проникновенный дымчатый взгляд, и только сейчас посмотрел иначе. Раньше было сквозь него. Пробирающийся через ворох пледа холодок пустил по телу табун мурашек, Вова моргнул, а на него больше не смотрели. Небо сгущалось в затягивающий вихрь. — Заходи внутрь. Здесь холодно. Вадим курил какое-то время и по возвращении обнаружил Вову в спальне. Не нужно было его морозить, Суворова крыло ознобом. Почувствовав ледяную ладонь на своем лбу, он прикрыл глаза, отдаваясь прохладе. Вадим ухаживал за Вовой, поил чаем и мешком лекарств, за которыми отъехал в круглосуточную аптеку. Суворов провалился в температурный бред и жарился под слоем одеял, убеждая, что он в норме. В полумраке выискивая свои лекарства, Вова поскреб по спине Вадима. Тот сам не понял, как уснул рядом, хотя планировал ночевку в другом месте. Например, в машине или на работе. — Где таблетки? Нет, мои. Суворов старался говорить тихо, чтобы Вадим, не просыпаясь ткнул до места, куда он сможет дойти. Желтый развернулся лицом к лицу, замечая, как Вова осторожно откатывается в сторону. — Сдал в лабораторию. Услышанное привело в замешательство. Какая к чертям лаборатория? Что еще за новости? — Они нуж-ны мне, — выделяя каждое слово, Вова надеялся, что Вадим так шутит над ним. Каша в голове, приступ тошноты, если не высокая температура с мигренью, изводили с прошлой ночи. Вова на честном слове дожил до вечера, перерыв всю квартиру в поисках любимых колес. Суворов просто больше не мог без них и структурированности вместе с легкостью в голове, которые приходили после их принятия. — Ты серьезно думал, что я не проверю, чем ты постоянно закидываешься? Или ты настолько доверяешь тому человеку, который варит для Кащея? — Причем здесь Кащей? Вадим усмехнулся. — Вов, включи голову. Не понимаю, ты что правда до сих пор не догоняешь? Суворов приподнялся на локтях, морщась от боли в теле. Под кожей чесотка гуляла такая, что он скреб ногтями по ней и не мог остановиться. — Мне плохо, можешь не так частить, — вдруг взмолился Вова, в порыве нервоза кусая губы. Набрал в легкие воздуха, чтобы показать, что он нормальный. — Так, смотри, я пью их около года, ничего же не случилось. И Логопед, который их «прописал», и Соломон, который выжимает на химии… , — Суворов в ужасе уставился на Вадима. Нельзя было называть эти имена. Кащей лично выдвинул требование не пиздеть об узком круге. Сейчас, конечно, Вову в последнюю очередь заботила скрытность и Кащея. Он мало чего знал, но распиздеться хотелось назло, чтобы и хозяину было также плохо, как Вове. Вот только опять же, сказанное Суворовым втянет Вадима в разборки с Кащеем, чего нельзя было допустить. Вадим, кажется, не был удивлен и очень заинтересован. Подобрался в своей позе и вбирал информацию. — Где он варит? Блять, так и знал, что это Каменев. Вова задергал головой. — Не знаю. Не видел ни разу Соломона за работой, Кащей не возил меня в ангар. Если они и обсуждали что-то, то между собой. Желтый долго смотрел на Суворова, думая верить ему или нет, и, кажется, поверил. Вова говорил правду, если бы обладал информацией, поделился бы. — Ты эту дрянь больше не пьешь. Вадим вышел из спальни, забирая из шкафа комплект одежды. В следующий раз Вова увидел Желтого при весьма странных обстоятельствах. Не прошло и часа, как он вернулся. Суворов не спал, а таращился в стену, на диком треморе, до приличной дыры обдирая ногтями простыню. Вадим разве что не влетел в спальню, выдернул Вову из свитера, скрупулезно осматривая, будто искал подмену, приподнял лицо, задирая веки. Черные зрачки Суворова выжрали роговицу. — Чт… Ты что делаешь? — Сколько ты уже без этой херни? — Не понимаю, эй, — Вова забил по рукам Желтого, чтобы тот прекратил свой странный осмотр. Вадим все также сидел в ногах, напоминая бешеную псину. Достал из кармана бумагу с текстом из мелкого шрифта и замудренной таблицей на ней. — Это гнида травила тебя наркотой, — выдыхая, Вадим бросил лист Вове, протирая лицо до красных следов. — Год, блядь. Тебя поэтому так штормит. Мигрень твоя еще куда ни шла, но остальное — ломка. Внутри Вовы всё опустилось, он туго соображал, тупо уставившись на заключение, которое не мог прочитать от судорожно бегающих мыслей. Были бы таблетки… Стоп. Какие еще наркотики? Турбо сидел на плотно. Его за километр выдавала малейшая нехватка порошка, девчонки торчали и многие из клиентов клуба вели себя, как психи без и под дурью, а Вова — нет. Он не травился этой гадостью. — Это витамины, ты… Этой лаборатории можно верить? Ты сам-то уверен, что все понял правильно? Вова подкипал, шея ныла, поднимаясь болючей натугой к затылку. Обошел в истеричном страхе подальше от Вадима. Суворов не мог верить менту. Он же мог врать ради выгоды. Наверное. Все врали, так почему Желтый должен говорить правду? — Какие к херам витамины?! — взорвался Вадим, следуя за Вовой. — А ты какого хуя забрал их?! Тебя вообще не касается! Отдай, — Суворова трясло, глаза бегали на манер бешенной кошки. Он морщился на крике и продолжил кричать, выхаживая по квартире в неясном поиске. — Оставь меня в покое и верни таблетки живо! Ему нужны эти ёбаные колеса, которые, нет, не наркота. Быть такого не могло. Желтый нахмурился. Хотел было завестись от обнаглевшего поведения Суворова, который уже в печенках сидел, но ориентировался на странное поведение, в ужасе перекошенное лицо напротив и собственный страх не вынести новое испытание. Абстинентный синдром — штука страшная, головные боли… Вову вторые сутки изводила мигрень, температура, выраженная потливость, раздражительность и зуд, несмотря на то, что видимой причины раздирать кожу не было. Вадим и без анализов соображал — что-то не так, а заключение только убедило окончательно. Если бы тогда в клубе, Желтый не повелся на свою усталость и забрал Вову на анализы, они бы не потеряли столько времени. Черт. Суворов рефлекторно занимал руки, абсолютно не догоняя, какая хуета творилась в его нервной системе от нехватки чудо-колес. — Тебе нужно больше пить. Выведем, все получится и придет в норму. Ты их больше не увидишь, — обреченно смотрел и говорил не своим дохуя понимающим голосом Вадим. Наркота оказалась совсем легкой, ее дают в медикаментозных целях и в определенной дозировке, потому что это все равно, блять, химия, граммовку которой строго контролируют. Успокаивал-успокаивал себя, пока что отказываясь поддаваться панике и спешно набирать номер наркологии. — Сядь, следующие сутки (месяц, может, больше) будут тяжелыми. Вова не слушал. Не слушал. Не слушал. Его крыло только на пороге отмены. Он забился в угол, отказываясь верить и слову Вадима. Алкалоид опиума гулял по венам, действуя седативным образом, чтобы задавить, усмирить, сделать послушным. Небольшой, почти невидимый поводок Кащея. Его ебаная форма перестраховки. Спасибо, блять, не сделал из Вовы конченного наркомана, но тот ведь уже был зависим и бился в истерике, злился, шел в отказ, не верил ни единому дыху Вадима. А в конце растекся в слезах, умоляя отдать его лекарства. Желтый запер Вову в спальне и подпирал спиной дверь, не в состоянии слушать, как того мотает из крайности в крайность. Суворов шипел, орал, плакал, долбил в дверь, затихал, вымотанный в конец, тихо скреб ногтями сквозь преграду где-то в районе лопаток Вадима, который остался непреклонным. Легкая форма наркоты, умеренная зависимость и самое больное — синдром отмены, который остается всего лишь пережить. Желтый впервые в жизни хотел растечься в лужу и пустить слезу, как пацан. Вову было невозможно жаль, особенно на его увещеваниях, что все будет хорошо, у него просто болит голова и одна таблетка точно не сделает ему плохо. Витамины. Так думал Вова, успокаивая себя, что не жрет колеса, как псих, без показаний, по первому требованию невротики, чтобы попустило. Желтый не повелся на мольбы и угрозы. Сомневался и не знал, что делают в таких ситуациях. Сжечь бы все синим пламенем! Вадим сжигал только свои слабые стороны, и самой слабой ее частью был Вова. Пусть кричит и ненавидит, но не прикоснется к этой дряни.

позже

Вову выедала боль. Она срывала по куску и чавкала, собираясь забрать всё. Он уже не помнил, сколько его трясло. Не помнил себя в забытии. Не наркотическая ломка всему виной, с ней кое-как удавалось справиться, хотя и желание взять разбег, пробить телом стекло вместе с дряхлой рамой притягательно зазывало сделать шаг в направлении окна. Разбиться к черту, и все — конец страданиям. Нужно отдать должное Вадиму, он был рядом. Сам уже значительно отъехал в своем идеально выстроенном мире и косился на Вову, наверное думая, схватить нож или удушить голыми руками, если тот вздумает снова кидаться с кулаками. Вова капризничал, как ребенок. Просил о чем-то, забывал слова и предложения. Вову ломало от столетней боли. Так было нужно. Так было правильно. Суворову, как змее требовалось скинуть старую шкуру, чтобы обрасти новой, не потасканной. А трансформация — нелегкий, мучительно больной процесс. За дверью долбили, пинали ее и что-то кричали. Босой Вова, вырванный из сна, брел на звук, забыв надеть тапочки. В квартире было темно, холодно и жутко тихо до писка в ушах. Единственный шум оставался за ее пределами. Вадима не было, и Вова его не осуждал. Суворов прислушался к громким голосам за дверью. Глазок едва показывал тех, кому принадлежит шепот, переходящий в крик. Илья и Марат. Марат суетился и пинал дверь, дергая на себя и выламывая ручку с обратной стороны. — Сука! Я знаю, что ты там! Открывай, или к херам спалю весь дом! — Давай снаружи посмотрим? По газовой трубе можно подняться, — предложил Сутулый. Сердце Вовы стучало, как умалишенное, он зачем-то обернулся за спину и дернулся на щелчке. Парни вырубили свет во всем доме, грохнув по щитку чем-то тяжелым. Снова шепот и задавленные кирпичными стенами разговоры. Суворов встряхнул руками, как при толчке в спину, в последний момент удерживая телефон, который лежал в кармане и заверещал на всю квартиру. Тишина, сухое шарканье подошв по бетонным полам, и Марат запел совсем другим голосом. Он звучал переслащено-уговаривающе. — Вов? Во-ва, открывай, это же мы. Че ж ты молчал, что у мента прячешься? Суворов прижал телефон к груди. Голова трещала, он вдохнул, прикрыв глаза, прислушиваясь к себе. В чужой квартире было до того уютно (только с ним), как в убежище. И то пришли украсть. Настало время прощаться с иллюзиями и отвечать за свои слова.

в это же время

Вадим, харкая кровью с отбитыми почками и заплывшими глазами на пороге злоебучей «Снежинки» с поглощающей ненавистью смотрел на пустые глаза валяющихся на земле тел. Приехал, блять, на разговор. Телефон загорелся и потух от уведомления. Последним сообщением от Вовы было: «Не ищи меня. Это было по-наст…». Суворов не брал трубку, сколько бы Вадим не набирал. — Дерьмо. Дерьмо-дерьмо. Сука! Значит Вова сделал свой выбор.