Зайчик и семеро козлят

Вадим ступал ниже по ступенькам, ноги делали это рефлекторно, иначе была вероятность свалиться грудой пепла и сгореть на месте. Ему, как воздух, было необходимо двигать конечностями, чтобы хоть что-то, блять, почувствовать. Шел вперед и вместе с тем не мог пошевелиться, Цыган жужжал над ухом о том, как все идет по его сраному плану, пацаны тут и там устраивают различные диверсии, которые в общей картине заставляют очко Кащея поджаться, однако, вышла осечка. Осечка, мать его. Не мелочь какая-то, а целая катастрофа. Вадим не отвечал за работоспособность своей головы. В ней до основании царил переворот, как и в теле, которое будто залили сталью. Больше ничего не поддавалась контролю. На бетонном пороге мелкой дрожью билась Айгуль, тараня стеклянными глазами грязную кучу снега. Содрогалась, насквозь забитая ледяным, завывающим ветром, что проходил через нее. — Вадим, отвечаю, это не то, о чем ты успел подумать. Нас не было, мы всего лишь попросили Колика посидеть с ней, но он… черт, клянусь, он уже понес наказание, — верещал, как заведенный Ринат, в ужасе поглядывая то на мента, то на Айгуль. Руки Цыгана по локоть были в крови, как и в хлам изгвазданная куртка. — Вадим-Вадим, мои ребята не такие. Не нужно думать ничего плохого, послушай… — Ринат оступился, отходя в сторону, чтобы выиграть для себя побольше места для маневрирования. Неоновая вывеска над «Снежинкой» зебрила аккурат в такт постукиванию зубов Ахмеровой. Она черная совсем от пережитого страха и ужаса, не сказала ни слова. Вадим итак видел, что с ней сделали. Группой лиц, которую прикрывал Цыган или успел только Колик — не важно. Желтый не мог больше справиться с этими извращенными играми. Каждое ебучее слово, херово действие несло за собой ошибку за ошибкой, и вот уже, кажется, ничего не будет прежним. Гребанный мир не будет прежним. Ублюдки, которые творят такое, а потом оправдываются — вне понимания Желтого. Туман в голове, четкое деление на черное и белое, не дали шанса передумать. Сталь пистолета холодила ладонь. Вадим дернул затвор к груди, в это же самое время подвалили ребята Цыгана, расправившиеся с телом Колика. — Че происходит? Они-то думали, у Цыгана с ментом выйдет деловой разговор. Договорятся. Как бы не так. На Вадима с ходу накинулись, швыряя тело на землю. Желтый бился, срывая гнев, отбивал по ребрам ботинками, пока его руки пытались заломить. Кожу под задранной одеждой холодили крошки колючего снега. Затылок больно встретился с землей, зубы клацнули, разрывая губу. Дикий звон в ушах, крики-маты, шабуршание подошв и тел. Мастерство ближнего боя, в котором Вадим был не последним человеком, помогло одолеть самого жирного. Тот укатился, сжимаясь от боли в разорванной селезенке. Двух других раскидать не составило труда. Вадим был предельно зол, вымещая ее, скопившуюся так много, мощными ударами, додавая битьем по черепу прикладом пистолета. Хрупкие кости головы хотелось удавить голыми руками, чтобы глаза вытекали наружу, и заполняющий округу, крик стоял в ушах до лопнувших перепонок. Пистолет с треском улетел, Вадим замахнулся с вертухи, возвращая себе оружие и выставил его перед собой. — Назад, сука. Два с половиной человека. Три пули, куда придется. Тела тварей пробили собой землю, сквозь столетний асфальт, кричащими в стенаниях боли воплями. Заслуженная собачья смерть нисколько не удовлетворила. Вадим перевел нечитаемый взгляд на Цыгана. — Эй, ты чего? Ну, попутали немного. Вадим, не надо. С Цыганом не говорили. Цыгана не просили, но он грохнул на колени, быстрее, чем успел сообразить. Пытался подобраться поближе, сгребая грязный снег ногтями и просил-просил. — Не надо, она же не имеет значения. Все ради высшей цели, Вадим, услышь меня. Вадим все слышал. Он так много слушал и через край обожрался пустой болтовни. Всё — пиздаболия. Пуля рваной дырой пробила лоб Цыгана. Тело грохнуло в багровый снег, оставляя уродливые подтёки под собой. Вадим, харкая кровью с отбитыми почками и заплывшими глазами на пороге злоебучей «Снежинки» с поглощающей ненавистью смотрел на пустые глаза валяющихся на земле тел. Приехал, блять, на разговор. Телефон загорелся и потух от уведомления. Экран растрескался в крошку. Последним сообщением от Вовы было: «Не ищи меня. Это было по-наст…». Суворов не брал трубку, сколько бы Вадим не набирал. — Дерьмо. Дерьмо-дерьмо. Сука! Значит Вова сделал свой выбор. Поставил на беготню в поисках дозы или рванул к Кащею, что в общем-то одно и тоже. Вадим вымученно приподнял глаза на темное полотно, что стелилось над головой и тут же прикрыл их. Не может он смотреть на самый темный в своей жизни рассвет. Кажется, по-настоящему он больше не наступит. Звук из горла Айгуль где-то сбоку заставил опустить голову. Со спины давила столетняя усталость. — Поехали отсюда. Глухим, рваным звуком из глотки вырвался собственный голос, который Вадим не узнал. Он все еще сжимал паленый пистолет, на который уставилась Ахмерова, некой искрой в глазах, выпрашивая отдать его ей. Желтый подхватил девчонку за спиной и помог подняться. На ней даже блузки не было — одно название. Под тонкой тканью была растерзана девичья грудь. На то, что творилось внизу, у Вадима сил не было смотреть. Подъезжая к клубу, как к единственному месту, куда вели все дороги, Вадим глянул на Айгуль. — Тебе придется пойти туда. На секунду в лице Ахмеровой показалась эмоция, напоминающая панику и отрицание. В притоне Кащея помощи не от кого было ждать, там не знали о существовании такого слова. Вадим — тоже. Его доброты в оказании помощи хватило только на Вову, и тот нахаркал в душу. Когда Вадим было решил передумать и отвезти Ахмерову домой, она уже брела под яркие неоновые вывески. Желтый не мог отвезти девочку в отделение. Таким образом он подставит себя. Ахмерова в жизни не скажет, как ее насиловал Колик, не скажет о Кащее, из-за которого ее притащили в «Снежинку». Будет молчать, как Вова, который вот точно также смотрел на Вадима и не смел выдать пороки хозяина. Блядство. * Марат много и долго кричал, как истеричная жена, муж которой неделю шлялся на блядках и заявился домой, когда элементарно закончились чистые трусы. Вова подобрал колени под себя, срастаясь с креслом и накрыл голову руками. Только так удавалось сохранять хотя бы видимость нормального. Заткнись-заткнись-заткнись. Его больше не били, не таскали, швыряя куда придется. Притащили в клуб, не разрешили дергаться с места, и даже так не оставили в покое. В какой-то момент переключились на взаимные претензии, не выпрашивая подробности о менте и его местонахождении, которых у Вовы электронно не было. Он толком не помнил последние двое суток. А то, что хотел бы забыть, память подавала только так. Терзала, била и била. Ко всему прочему Вова не мог избавиться от всего того, как себя вел Вадим. Такой израненный, разочарованный — прежде всего в самом Вове. Суворова уничтожала каждая крупица. Тусклый свет фонил по векам, как самый яркий прожектор. Они кричали. Кричали все, уже не в состоянии сдерживать себя. Марат, Зима, Кирилл. Вахит, слетая с катушек, как никогда молотил по морде Марата. Тот провоцировал и кричал что-то ужасное про Валеру. Айгуль появилась тихо, напоминая тень или стены, куда то и дело билась, не успевая выставить руку. — Айгуль! Марат выбрался из-под Зимы, с ходу вылетая ей навстречу. — Чт… — Айгуль, — по залу пошли шепотки, ребята расступились, чтобы не мешать ей свалиться рядом с Вовой. Суворов тут же обтер лицо, не зная за что ухватиться и куда смотреть. Она выглядела, как потасканное привидение. Потрепанная, с залитым слезами лицом и потекшей по подбородку косметикой. Тонкие ноги с рваными капроновыми чулками под задранной юбкой дрожали. Пахло от нее улицей и кровью. — Айгуль, — тихо позвал Вова, не решаясь накрыть девичье плечо ладонью. Рука повисла в воздухе, Суворов вопросительно дернул глазами в сторону притихших ребят. Марат, который упал рядом на полу, оттолкнул Вову и долго просил девочку посмотреть на него. Время будто остановилось, Вова вздрогнул на неожиданном крике, переходящем чуть ли не в вопль. Айгуль рывком ударила Марата в грудь. Тот не упал, едва успев выставить руки назад. — Не трогай меня! Это из-за тебя… из-за тебя Колик набросился на меня, потому что ты, — Айгуль фурией смотрела на Марата, — ты чертов кретин, который думал, что сумел правильно расставить свои грёбанные приоритеты, — Ахмерова сорвалась на плач. В ушах звенело, никто ровным счетом не понимал, о чем шла речь. Марат громко сглотнул, подтирая кровь с лица. Он невозможно злился. — А как иначе нужно было отвести от тебя внимание? Ахмерова до перекошенного лица усмехнулась. — Ты провоцировал и провоцировал его. Громче всех орал, что я никчёмная, и, что, думал, меня оставят в покое? — изо рта Айгуль разве что слюна не брызгала в стороны. — Ты всегда ставил только на себя, и тогда, сделал тоже самое! Обосрался, так и скажи, но не смей подходить ко мне и врать, что это была чертова защита. Ты — трус! Марат пошатнулся, как от пощечины. Его, действительно, трусливая натура всегда умело скрывалась за броскими выходками и нападками. Он был жалким до мозга костей, изворотливым, гнилым под стать Кащею, к которому примкнул. Власть хозяина давала Марату возможность исполнять из первого ряда, ухищряться на говно и поливать грязью, прекрасно зная, что за спиной есть защита (хоть и мнимая). Рубашка, которую нацепил Марат, стала мала. Денег много не бывает. Марат упивался в свете софитов, профессионально прикрывая на юридическом поприще грязные дела клуба. Айгуль нравилась ему. Ее хотелось трахнуть, вымарать спермой, опустить. Грязно, как любую из шлюх, которые давали по щелчку. С ними приелось и было уже не так интересно. Ахмерова оставалась непреклонной, женской чуйкой выхватывала эту гнильцу в похабно-раздевающем ее взгляде. Не из принципа отталкивала, а потому что видела Марата насквозь. Ей не ебля на ночь была нужна, а отношения, о которых мечтает каждая дура на этой планете. Айгуль до последнего хранила секрет Марата. И молчала, заранее зная, что эту суку настигнет карма. Она влетит в морду бумерангом, размозжив череп. Кащей — вот, кто умело пустит Марата в расход, потому что не дурак и уже десять раз должен был прочухать игру самой Айгуль. Но хозяин будто специально тянул время, со стороны наслаждаясь, пока их всех ломало в ожидании приближающегося пиздеца. Зрачки Вовы расширились, внутренности подобрались, а пальцы в больных судорогах сжались. Незадолго до появления Кащея, он уже знал, что тот выйдет из темноты. — На выход, — собирая глазами людей, хозяин будто одолжение делал, лично вызывая ребят. Суворов в своем ступоре, остался последним в зале, до последнего оттягивая момент встретиться с ужасом лицом к лицу. Проплывая мимо, как совершенные незнакомцы, только бы не перемкнуло внутри, и у Вовы вышло держаться достойно, он не отвечал, что еще не съехал с катушек. Чувства шли в отказ. Вот он делает шаг, еще и еще, а будто на месте стоит, вязнет в трясине, не в состоянии поравняться с Кащеем. Хозяин все равно крупнее, выше, сильнее. Он продавливает, зажимает до состояния бесхребетной амебы. Тут же хватка на шее иголками бьет в затылок. Даже корочки на губах трепещут. Глаза в глаза. Так больно. Тяжело. Пусто. Монстр сканирует Суворова, проникая внутрь и рыщет там, как ёбаный дементор, высасывая жалкие остатки души. — Где шлялся? На жадном глотке кадык Вовы бьет в раскрытую ладонь хозяина. — Мент застрелил Цыгана, — в голос, до этого сквозивший пренебрежением, добавляется щенячья радость. Радостью от того, что такой чистый Вадим сумел замараться. Залил руки кровью и страдает в муках, еще чего-то человеческого, вроде угрызений совести. Кащей доволен. Он одобряет, когда в рядах мерзавцев случается пополнение. Сладостное ощущение одержанной победы (словно это личная заслуга Кащея) по загубленной жизни. Что может быть прекраснее? Хозяин выжидает. Не кормит подробностями, знает, как Вову раздражает интрига. Питается гребанной слабостью — та насквозь исходит от Суворова. Что у них там случилось, и почему Кащей ни слова не говорит о Вадиме? Где он? Он вообще жив? — Что с ним? У Кащея лицо становится таким… ему нравится замешательство и волнение Вовы. Это рассматривание с наигранностью и озабоченностью, написанное на роже хозяина, бесит Суворова. — Хах, а что так? Проникся ментом? — Не твое дело, — резче, чем нужно отвечает Вова. И не может дышать. Застой в легких такой сильный, а он плывет подальше, в голову Вадима. В причину, которая толкнула на убийство. Убивал ли он раньше, если того не требовал протокол? Зачем сделал это и как себя чувствует после? Ответ садится в машину. Айгуль — всё она. Вадим же мент до мозга костей. Ему легче руку себе отрезать, чем оставить в покое мразь, которая покусилась на невинное. Если Ахмерова — тупая жертва тупых игр Кащея, то Вадим — следствие. Он уравновесил чашу Фемиды, и остался при своем. Он — не пешка, никогда ею не был, поэтому Кащей в своем временном опьянении от победы мог сходить на хуй. Суворову с трудом и по кусочкам складывает факты: Айгуль изнасиловал Колик, Вадим — его убил. Но как он там оказался и что подвело мента к краю? Вова в очередной раз убеждается, что совершенно не знает Вадима и его истинных помыслов. Выдергивает подбородок, трет по нему и часто дышит. — Ты вот вообще ни хуя так ничего и не понял, да? — Радость моя, и где же я так проебался? — приторный голосок Кащея гуляет по лопаткам Суворова. — Только не говори, что мент и тебе залил в уши. Что, почуял свободу, пока тебе лизали задницу? Все это Кащей говорил сотни раз. Всегда противно, хлёстко, омерзительно. Вова слушать не хотел и специально не слышал. А сейчас вот услышал. Смотрел на свой страх и риск в глаза мерзости, чтобы себе в первую очередь напомнить, что с ним так нельзя. — Хули лыбишься? Вова не знал, что сумеет вытащить наружу то, что Кащей называл улыбкой. Лыбой. Она была уродлива. Лицо не слушалось, видимо, решая, что в данный момент будет уместно растягивать уголки губ. — Какой я все-таки кретин. Столько лет убить в пустую ради человека, которого думал, что люблю. Нерв на лице Кащея выдал обратную форму злости. На нем было облегчение. — Играть вдвойне приятно, когда соперник не ведет себя, как баклан. Во-ва, ты что рассчитывал задеть меня слезливыми откровениями? Кончай наматывать сопли на кулак, вот увидишь, жить станет намного легче, — Кащей согнулся пониже, почти задевая лбом лоб Вовы. Схватил за шею, как умел и уже бился черепом, чтобы до Суворова дошло наконец-то. — Да мне только удовольствие принесло твое прозрение. А то все как-то… , — истерики твои за чувства чистые, ей богу, заебали, — на сухую. — Ты что несешь? Для тебя игра или шутка чужие чувства что ли? — Нет никаких чувств! Жалкие людишки, их эмоции — всё слабость. Нахер тратить на это время? Вот в чем разница, если в большинстве своем людей питает эмоция, делает приятный переворот внутри, радует в конце концов. То у Кащея заведомо не было ни единого шанса впустить в себя даже каплю доброты. Его до костей проедала собственная злость и отрицание остального. Это же… невыносимо. Как он вообще живет, если находится в роботизированном состоянии? Ебаная машина. Кащей какое-то время смотрел на Вову. — Пьешь свои таблетки? Выглядишь херовенько. Суворов отшатнулся, хозяин больше не держал его. Откашлялся, дергая головой по сторонам. Они остались совершенно одни, погасший свет лишь дополнял ощущение нахождения в насмерть заваренной снаружи трубе. — Да, порядок. Нервы просто ни к черту, я в порядке-в порядке, все хорошо. — Точно? Вова уже шел к выходу с заломанными в обратную сторону коленками. Кивал, не оборачиваясь. Не был уверен, что Кащея получится обмануть. — Я в порядке, — повторял, хватая воздух так жадно, когда дверь поддалась. Ручка под ладонью не чувствовалась. Это Кащей, оттолкнул преграду, возвышаясь за спиной. Смотрел, не моргая, и хищно тянул губы. — Тогда поехали. Хотелось спросить, куда и зачем. Что там ждет, и вернутся ли они обратно. Скворчащие нотки похуизма в голосе Кащея поселяли лишь тонну страха. Потому что выглядел он невозможно довольным и предвкушающим.

позже

Вова дышал носом и забарахтал ногами за очередной визг Айгуль, чтобы забиться, скрыться, но за спиной была натирающая в трении бетонная плита. Ахмерова кричала через силу, с хрипом, потому что сорвала связки. Марат весь в крови вырывался, закованный в ремень, который плотно удерживал Дёма. — Ты — сука тупая, заткнись. Кащей залепил Ахмеровой хлесткую пощечину. Та дрожала и срывалась на плач. Лицо было обезображено ударами, которые Кащей наносил с новой силой. Ангар, куда их всех согнали, напоминал тот самый цех, где обитал Соломон. Над головой росли металлические баки, где кипело и варилось неясное вещество. Вова уже дышать не мог, задыхаясь от пара и пота, затекающего в глотку, а на периферии становилось так хорошо. Наркота входила через раздраженную слизистую в каждую пору до дребезжащих вен и приятно растекалась внутри. Вова сходил с ума. По ушам плотно бил крик Айгуль, прерываемый воплями Марата не трогать ее. Адвоката избили, не оставив на нем живого места, пока Суворова мотало в колючей эйфории. Вова перевел глаза на остальных ребят. Те в таком же неверии наблюдали за пытками Айгуль. Кащей снял с себя влажную рубашку, оставаясь в брюках, прошел глазами по всем, остановился на Вове, тот даже дышать перестал. Суворов сжал зубы, чувствуя себя следующим. — Ты, — Кащей присел на кортаны перед Маратом и сжал его челюсть лапой. Ногти до боли впились под кожу. — Не нравится смотреть, как сучку твою трогают? Адвокат с ненавистью в глазах, попробовал вырваться, чем только повеселил Кащея. — До меня тут дошел слух, что ты, сучий потрох, снюхался с вошью из Дома Быта. Марат мычать перестал, как и остальные затихли. — Думаешь, я зверь какой и стал бы за просто так девочку нашу трогать? — голос хозяина был почти ласковый. — Она же по сути ничего плохого не сделала, да? Всего лишь задницу твою прикрывала и меня, ну, совсем чуть-чуть подставила менту, — Ахмерова проглотила рыдания и дрожала челюстью, которая никак не могла сомкнуться. Кащей по лицу ее видел: знает все и еще больше боится. — Спелся за моей спиной с блядями, и думал, я не узнаю? Ты за кого держишь меня, а, Маратик? Кащей подал Дёме знак, чтобы тот его развязал и зашелся пинками, куда придется. Марат навстречу кинулся, но Дёма тут как тут, отшвырнул щенка. — Вы — твари ёбаные, если решили, что Кащей добро делать не умеет, то зарубите себе на носу, во-первых, Кащей все помнит, во-вторых, из-под земли достанет каждого, кто как Марат, решит чужой подстилкой и крысой поработать. Зима с Вовой единственные, кто глаза в пол не опустили. Кащей усмехнулся на подобное бесстрашие и въебал тупым ботинком в челюсть Марата, обещая Суворову расправу не хуже. — Ты же все на меня выложил, сучонок. Я думаю, че Вова все никак не растелится перед ментом, а оно вот как вышло, у Марата гнильцы хватило хозяину своему палки в колеса вставлять! Ты кого думал наебать? Марат ответить не мог, отхаркивая сгустки крови. Руками по пыльному полу шарил и искал глазами Айгуль. — Думал, меня за решетку отправишь, а сам чистеньким останешься? Отвечай! Марат горлом мычал, не в силах найти сквозь плывущий глаз Кащея. Сплюнул к ногам хозяина и уставился на него. — А как иначе? Ты же нас всех заебал! Сукин сын, хватит бить ее! Дёма с такой силой прогнул Марата в позвоночнике, что о стены ударил вой. Вова зажмурился. Хоть бы это всё закончилось. — Выблядок. Ей прилетело, чтобы только тебе ублюдку сдохнуть не скучно было. Поэтому смотри и наслаждайся! Из горла Ахмеровой вырвался вопль, когда Дёма, схватив ее за волосы, протащил вперед и бросил к ногам Кащея. Марат тут же постарался оттащить девочку за спину. — С-сука, убери руки от… — Че сказал? Кащей приманил бегающих по ангару псов, отошел к столу, бросая на плечи грязное полотенце. Его грудь была вымазана разводами чужой крови, хозяин усмехнулся на визге Ахмеровой, стоило доберману лизнуть ее за щиколотку и пустить следом прицеливающиеся голодные зубы. — Не трогай ее, — на тяжелом выдохе, пропыхтел Марат, пиная пса по морде. Кащей только ухмыльнулся. Тронет еще как, и никого спрашивать не будет. — Ну, и как? Даже спрашивать не буду, как так вышло договориться с ментом и Коликом, через которого ты в трубу сливал свое, — Кащея вытянулся с хрустом в позвонках, — будущее? Какая же все хуйня. Страховка через мента ровным счетом ни хера не стоит. Круто придумал подмазать ему, но не забывай, менты нам не друзья, и наконец, не стоило рассчитывать на Ахмерову, — Кащей коснулся скомканных волос Айгуль. — Она же и тебя поставила. Маленькая ты наша, нахуевертила со счетами, чтобы его зоркий глаз, — наигранное веселье хозяина не приносило удовольствия даже ему, потому что он злился, — нашел ошибку. Долго думала, рисуя лишние нули, а, Айгуль? Марат движением руки, отшвырнул добермана и потерял часть рукава от рубашки, куда вцепилась голодная пасть. Псы пока что лениво принюхивались и ждали команды «фас», поэтому далеко не уходили. — Иди на хуй. Ты давно не тот Кащей, с которым мы начинали. Мразь конченная, от тебя только в крысу бежать. Отойди от нее! Хозяин почти устало переводил взгляд от Ахмеровой к Марату. Хотел найти между ними разницу — ее не было. Все они, как один, продажные твари. — Похвально, Маратик. Браво, — хлопнув в ладоши, Кащей обернулся к своим зайчатам. — Есть что добавить? Вова смотрел только на добермана, который не отходил от Айгуль. Хотел было ближе подползти, но хозяин оттащил Суворова, взашей бросая обратно к стенке. — На место! — Ну, что ты делаешь? — закричал Вова, сжимая свои волосы поверх руки Кащея. — Поняли уже, кто крыса. Стращай Марата, только Айгуль не трогай. Хозяин склонил голову в сторону и ослабил хватку. Присел перед ним, вытирая пальцем пот, который не заканчивался. Вова шмыгнул носом и зажмурился. — Баш на баш, да? Суворов мелко кивнул. Понимал, что Кащей и без обещаний заставит всех их сделать, что велит. Однако, кошмарить людей было так сладко и вкусно, что лишний раз отказываться от чужих страданий не собирался. — Жалкие людишки, все-то вам в чувства хочется поиграть. Кащей искренне не понимал эту человеческую эмоцию, как привязанность. Она делала их такими беззащитными и уязвимыми. — Ты — мой, да? Вова задрожал и мог только мелко кивать. Слова вообще не лезли наружу. — И сделаешь, что скажу? Суворов разлепил влажные ресницы: — Все, что скажешь, только ее не трогай. — Нет, — не согласился Кащей. — Ее я может и трону, но ты должен вернуть мне все убытки и побыть еще немного моей послушной сучкой, — ведь я не наигрался. Вова дышать не мог, скованный по рукам и ногам невидимой силой. Какие еще убытки? Между ними не осталось долгов, кроме, пожалуй, одного. Вадим. Слабый кивок Суворова Кащей принял за согласие, развел руками, а глаза так и загорелись. — Ну че, сворачиваемся тогда? Дёма поволок Айгуль подальше от Марата. Вова закрыл уши на нечеловеческий гортанный крик, когда доберманы сорвались с места и до вырванных кусков мяса на их глазах принялись рвать Марата на части. Зубами впивались в плоть, ткани, обтекая слюной и кровавыми подтеками на мордах. Разнесли все в щепки, с чавкающим звуком переходя на вспоротые кишки. Когда Марат затих, Вова уже не слышал, потому что уши плотно забила гробовая тишина и тихий плач Айгуль. Она знала, что Марат — та самая крыса, которая связалась с Коликом. Колик, подсаженный на крючок, сливал менту горячую информацию и не без изощренных приемов Марата, который всегда умел вытянуть нужную информацию, донес Желтому, что может стать его информатором. Она первая и единственная стала тем доверенным лицом Марата, который поделился с ней перспективой сбежать. Ахмерова отказалась, потому что от Кащея уходили только в мешок и рискнула дорисовать несколько нулей в счетах хозяина. Хотела привлечь внимание мента, тем самым думала остановить запущенную машину поехавшей крыши Кащея и поплатилась жизнью Марата. * Грязь шматками стекала по ногам Вовы, утопая в сливе ванной. Зубы стучали по острым коленкам, оставляя следы на коже. Суворов, обхватив себя руками таращился на обгрызенные ногти, в ушах сквозь шум воды до сих не стихал крик Айгуль. Казалось, ужасу не будет конца. Таблетки. Ему нужны были таблетки или лоботомия. Хоть что-то. Все услышанное и увиденное разнилось с собственными чувствами. Убийство Вадимом Колика, казнь Марата и последующее данное обещание Кащею. Желания хозяина были, как на ладони. Вопрос времени, когда Вове придется встать лицом к лицу с Вадимом и совершить поступок, который убьет их обоих. Вова уже сейчас знал: он не сможет жить с этим. Укладываясь на подушку, Суворов надеялся не проснуться. Надолго его точно не хватит.

позже

На грудь давило нечто. Сильно, крепко, так что не хватало дыхания. Кольцо ребер опускалось только ниже, как машина на ручнике, не в силах побороть сопротивление, чтобы двигаться вперед. Легкие Вовы не могли сделать толчок на необходимом вдохе. Суворов забарахтал руками и ногами, толкаясь телом навстречу давлению. Его душили. Душили, приложив к лицу что-то большое и мягкое, а костлявые ладони сверху давили, не давая возможность сопротивляться. — Вот же сука! — чужой голос, задавленный мякишем перины, прорывался до слуха. — Хватит брыкаться! Ноги Вовы сумели согнуться в коленях, чтобы оттолкнуть тело в сторону. Подушка улетела в кромешную тьму, куда наугад смотрел Вова. Валера. Гребанная сучка стояла напротив и с такой ненавистью уставилась на Суворова. Войдя в режим ночного видения, у него была фора. Турбо не нужно было видеть, чтобы понять, насколько тот был взбешен. Он не дал Вове опомниться, накинулся, с грохотом свалив на ковер. Суворов, как уж на сковородке, брыкался, собираясь в ком. Хватал за волосы, пинал куда придется, пока Валера присев сверху цеплялся за горло Вовы, желая нащупать глаза, и что? Продавить их? — Ты — больной выблядок! Что ты делаешь? — Заткнись нахер! — Ай, черт, Валера, блять! Сука! Вова залепил Турбо промеж глаз, с такой силой впиваясь пальцами под нежную кожу лица, что кисти заныли. Под подушечками пальцев удалось даже нащупать грубизну шрама, оставленного плойкой и пожалеть о тогдашней сорванной злости. Суворов даже подумать не мог, что так случится. Неужели Турбо мстил в том числе и за оставленный шрам? — Блять, черт, слезь с меня! Валера нашарил брошенную подушку и потянулся за ней, Вова выкрав момент, подогнул ногу и до скрипучей боли под чашечкой, влепил ей Турбо по лицу. — Блять! — тот взревел, заваливаясь на пол в непонятную скрюченную позу. — Ты мне нос сломал! Вова не слушал, во все глаза уставившись на Валеру, которого уже видел четко. Пробежал глазами по маленькой комнате в клубе и кинулся к двери. Турбо налетел со спины, хватая Суворова за волосы на затылке. В черепной коробке Вовы раздался звон, перед глазами все потемнело от столкновения с дверью. Если Валера пытался проломить его разъебанным лбом дыру, то у него отлично получалось. — С-сука, — сжимая зубы, прошипел Вова, нащупав ручку. — Ты больной кретин, совсем уже крыша поехала?! Дверь не поддавалась, Суворов дергал ручку и не мог больше кричать от того, как связки свернулись в тугой узел. Валера, шмыгая и подтирая носом идущую кровь, откинул челку назад. Оставил между ними с загнанным в угол Вовой расстояние не меньше метра. — Ты — мерзкий говнюк. Как же ты меня заебал, — из-за пелены, ничего не видя перед собой, Турбо то и дело осматривался на предмет чего потяжелее. — Хули уставился? Думаешь, я не сделаю это? Вова откинул ноющий затылок к двери и тер лоб. Валера перед ним, если не двоился, то троился и плыл. Хотелось блевать и спросить, какую херню он несет. — Ты больной, — голос звучал совсем уж обреченно, но это была сущая правда. У Валеры не все дома, а если быть честным, то его подтекающий чердак уже давно вызывал неприятные вопросы. — Нахуя ты сюда приперся? Что я сделал тебе такого, чтобы… Черт, — взвыл Вова, поднимая глаза к темному потолку. — Че тебе надо от меня? — Только ныть не надо, да? — Тебе, наверное, помощь нужна, или не знаю, новая доза? Хер ли ты пришел?! — перешел на крик Вова. — Что вам всем от меня нужно?! Валера рассмеялся. Его было не пронять в принципе спокойной и скорее растерянной позой, в которой стоял Вова. — Ёбаный щенок, думаешь, купить меня своей сказочкой о мальчике-зайчике, который, конечно, нихуя не понимает? — Я повторяю, что тебе нужно? Хули ты сейчас ноешь и ни черта внятного не говоришь? Пожалеть тебя что-ли? Так это в другом месте, давай двигай к бару. Зима всегда на месте, — взмахнул рукой Вова, сжимаясь переносицу на пульсирующих тисках боли. — Закрой свой блядский рот, Кащей тебе не поможет. Суворова будто в очередной раз приложили лицом к двери. Холодно стало от одного лишь упоминания этого чертова имени. Была его очередь смеяться. — Так ты из-за него? Вся эта неудавшаяся сцена из блядского Чехова, потому что тебя опрокинул хозяин? Турбо на пробу бросился вперед, вот только у Вовы была фора. Он подозревал, что неровное дыхание Валеры в сторону их мразотного хозяина, не даст ему возможности хотя бы создавать видимость неодержимого долбоеба. Суворов схватил стул, выставив перед собой. Острая ножка впилась в живот Валеры, додавая в ребра еще одним поступательным движением. — На месте стой, сука, не подходи ко мне! — прикрикнул Вова, отмахиваясь от Турбо. Валера часто дышал, продолжая ходить по кругу и прицельно смотреть на Суворова. — Ну, и что он тебе обещал? Дать в жопу или дать себе отсосать, если ты прикончишь меня? Вова с полным отрицанием допускал эту вполне Кащеевскую штуку — решать вопросы чужими руками. Наобещал еблю Валере, и вперед, а вот еще и подушку прихвати, чтобы не булькал. — Ты такой еблан тупорогий, — обреченно взвыл Турбо, переставая ходить вокруг да около и сам наконец-то присмирел хождения, от которых тошнило еще больше. — Да кому ты сдался, руки об тебя марать! Жалкая тварь, тебя только во сне задушить! Не видишь, что творится под самым носом. Да мы спим с ним уже больше года, хуйло ты ебучее. Да, прикинь! — победно повел плечами Валера. — И ему даже просить не пришлось, чтобы я сам тебя нашел. Слова Турбо не имели значения. Да, они ранили, били в самое сердце, туда под кожу так, что отдавало в голову. Вова хотел задохнуться в слезах и не слышать по сотому кругу, с кем все это время думал, что строит любовь. Блять, любовь. Слово-то какое. В самое беззащитное били и били. Буквальное подтверждение Кащеевой не любви — все еще рвало на части, вместе с тем заставляя совать голову в ледяную правду — единственное, что помогало не свернуть с намеченного пути. — Все равно, — без эмоций вздохнул Вова. — Это больше не имеет значение. Турбо не верил ни единому слову, склонив голову. Выставил руки по бокам. Он чувствовал себя хозяином ситуации. — А знаешь, что было прекрасным дополнением нашего улётного секса? Заткнись нахер. — Кащей жаловался, как ты достал его. Вова хочет любви и настоящих отношений, Вова снова просит поменять ему квартиру, потому что в старой студии стало тесно, Вова не оценил то белье, — Валера заглянул в глаза Суворова, — а на мне оно смотрелось по-блядски совершенно. — Знаешь ведь, Кащей не может устоять, когда рядом с ним послушная девочка, на которой ничего, кроме поводка нет. За него так удобно тянуть и слегка придушить — все это так обостряет чувства, пока его член остается внутри. Вова почему-то припомнил, как шутил над заезженным Турбо, который только так сверкал обтёртой до синяков шеей, где под кожей полопались капилляры. Смотрел он тогда ядовито, выставлял себя напоказ, едва не раздвигая ноги при появлении Кащея. Они, насколько это позволяла их дружная компания, посидели в клубе, болтая о всякой чуши, Вова, как последний кретин обжимал хозяина, и даже подумать не мог, из-под кого тот ему достался. — Больно, наверное, такое слушать? — ухмыльнулся Валера. — Примерно, как мне было смешно смотреть за твоими попытками завоевать его внимание. Суворов, не выпуская стул, посильнее сжал его ножки в пол. Пусть жалеет себя, и, нет, не больно. Хуже. — И нормального тебе было трахаться с занятым мужиком? Просто зачем, когда рядом есть… Валер, ты такой еблан, не хочу даже говорить, кто бы мог подобрать тебя. Зима тупо не достоин, чтобы упасть так низко. Турбо во всю смеялся. Похер ему было, ни один нерв на кривой роже не дрогнул при упоминании Вахита. — Считаешь себя выше меня? Серьезно? Да ты, блять, будешь в дерьме не меньше! Хули ты из себя строишь? — Строишь как раз ты! Думаешь, дал в жопу, и Кащей будет на руках тебя носить? Как бы не так, даже не мечтай. Этот уёбок пользуется тобой, и всё, — Вова комично вскинул руки, грохнув на пол стул, — нихуя дальше не будет. Вместе с тобой он ебет еще кого-то, да даже ебал меня, и ты, что ни разу, даже вопроса не задал? Например, когда все это закончится? У этих блядунов, которые типо любовниц вроде же все по такому принципу: закуситься на чужой кусок пирога, наплести, что их все устраивает, а потом намесить говна с истерикой, чтобы разлюбезный поскорее бросал свою дуру. — Неужели никогда не хотел быть единственным? Вот Вова хотел. Турбо отрицательно, легкомысленно и с издёвкой качнул головой. — Разница в том, что мне наплевать. У Кащея на стороне может быть хоть десять шлюх, но возвращается-то он ко мне. — А, ты вроде как согласен быть главной среди них? Ведь пока я рядом не удается надорваться и прыгнуть выше головы. Бесит быть слабаком и неудачливой ебливой сукой? Троекратное ха-ха-ха. В каком месте Кащей возвращается? Валера только так сраку подставляет да его любой может выебать и забыть уже в следующую секунду, кого отымели. Хозяин не исключение. Все — звенящая пустота Зимы, и Валера такая же, а, может, даже хуже. Дырка. В самом плохом смысле этого слова. — Знаешь, насрать мне на твоих тараканов. Так хочешь побыть на моём месте, вперед. Забирай. Отдаю в добрые, блять, руки. Только не смей потом ползти обратно к Зиме. Он живой человек, и у него вообще-то есть чувства! Хватит уже ездить по ним! Чего ты добиваешься, играя с ним? Он-то тебе нахуй сдался? — Вова кричал так громко, что приходилось брать передышку, на обтирание гланд слюной. — Он не твоя игрушка, запомни это! Он не Кащей, не кто-то другой! Он, блять, и мизинца твоего не стоит и знает об этом прекрасно, но твое эгоистичное желание держать его на коротком поводке уже слишком! Что и кому ты пытаешь доказать? Тебя мама в детстве не хвалила или батя-алкаш пиздил, поэтому сейчас ты отыгрываешься на нем? За что? За доброту? Страшно поверить, что кто-то может чувствовать даже к тебе что-то хорошее, поэтому так бежишь в обратную от этого хорошего сторону? Только беготня твоя вот уже где, — Вова больно ударил себя в кадык, — ты проебал момент, когда нужно было остановиться, и сейчас даже Зима больше не верит тебе. Никогда не сможет забыть все плохое, что ты годами делал с ним. Ты, — Вова пнул стул, подходя вплотную к Валере, — все испортил своими же руками. Похерил самого себя, похерил Зиму, ты же убил его. Ходит сейчас живой труп и служит тебе, потому что ничего человеческого и настоящего в нем не осталось. Поздравляю, ты — конченная мразь и трахать тебя будет мразь не лучше. Надеюсь, сдохните вы в один день. Валера, который вначале ублюдочно ухмылялся, сейчас стоял, наверное, впервые в жизни, не находя слов. Вова злил, бесил, раздражал в каждом слове. Он не смел тыкать Турбо в его несостоятельность, сравнивая с грязью. Валера уже и сам не помнил, когда скатился в беспредел с Зимой. Видел и чувствовал, как у Вахита глаза блестят и чуть ли не нимб загорается над головой, когда в очередной раз помог и сделал своё хорошее дело. Ведь даже мерзавцем его не назовешь, потому что, да, Валера перешел все границы. — И еще, Кащей терпеть не может нытья. Советую, даже не мечтать, что для тебя он сделает поблажку. Заглатывай глубоко, он будет благодарен, но вышвырнет тебя на улицу, как только подвернется кто-то новый с рабочей глоткой, — Вова говорил спокойно, давая почти дружеский совет. — Мы же оба знаем, как ему скучно в однообразии. Постарайся напоследок, а на большее даже не рассчитывай. Вова не с первого раза смог открыть дверь. Как сделал это, тут же привалился к холодной стене, накрыв рот ладонью, желая расплакаться на месте. Турбо, блять. Они с ним столько воевали хер пойми за что. Со стороны Валеры камнем преткновения, видимо, был хозяин. Кащей мог выбрать кого угодно, но присунул Валере. Тем самым еще больше унизив Вову. Гнида. Суворов выбрался из темных коридоров, вполне ожидаемо натыкаясь на Зиму. Тот бросил беглый взгляд на Вову, вернулся к ножу, с которым игрался и снова посмотрел так, что аж привстал. — Что с тобой? — Пасся твая постаралась, — не стал врать Суворов, ожидая, что Вахита тут же смоет ветром в поисках разлюбезного. Однако. Зима наоборот: вернулся на стойку бара и с шумом пододвинул початую бутылку абсента, следом поставил пустой стакан и кивнул Вове, чтобы присоединялся. — Твоя? Суворов проследил за кивком Зимы и постарался убрать кровавый подтек с лица и уселся напротив. Вахит молча смочил белое полотенце и протянул Вове. Позже оно стало грязным: Вова уткнувшись в него с лицом, разве что не выл, собирая подтеки и был благодарен Зиме, который не задавал лишних вопросов. — Что на этот раз? Утюг? Вова едва не рассмеялся. Вспомнил, как Миша носился и верещал, что не может найти достойный утюг, чтобы сделать бабушке подарок. Достал их всех, чтобы шерстили в интернете и накидывали идеи. И подарил в итоге отпариватель, с которым бабуленька в итоге вроде как не справилась и умоляла внука забрать обратно эту шайтан-машину. — Сходи и сам посмотри, — указал за спину Вова. Сделал жадный глоток жгучей легкие хероты и уставился на Зиму. Он… тоже пил. Сидел здесь один и пил. Пил, хотя раньше такое за Вахитом не наблюдалось. Зима вообще был странным, обладать большим количеством алкоголя и не прикладывался к нему. Что могло толкнуть Вахита на такое? — Марат… , — начал Вова, даже не зная, что может сказать за этого человека. Они даже не собрались после, чтобы хотя бы помолчать вместе. Этого и не требовалось. Марат был не тем человеком, по которому скорбели. Он не то, чтобы заслужил быть загрызенным псами, и даже, если для такого ублюдка, как он в Аду был заготовлен свой котел, то… Короче, ребята присели основательно от лютого исполнения Кащея. — Где Айгуль? Зима налил им еще. Говорить оба не хотели, от чего еще больше пытались задавить тишину бессмысленной болтовней. — Домой отвез. Она не разговаривает и видеть никого не хочет. Вова бы удивился, если было бы наоборот. Айгуль сильная девочка, остается только надеяться, что ее менталка не схлопнется. Ведь все это должно быть ожидаемо: на что она рассчитывала, подставляя хозяина перед ментом? — Боже, дай ей сил выстоять. Она… не знаю, этот мир слишком жесток, как оказалось. — Говоришь так, будто только что узнал. Вова поморщился, мечтая, чтобы у Зимы нашлось чем закусить. Желудок свело от недоедания, а конечности дрожали, не в силах держать это тело на ногах. — В какой-то степени. Вахит высматривал что-то в лице Вовы и долго молчал, пока тот будто наперегонки пытался напиться. Давился абсентом, жадно глотая напиток, что тек мимо рта. В Суворове кричала неприкрытая злость, обида, отчаяние, мать его. Хотел бы он думать, что все это один плохой сон, а горечь алкоголя опрокидывала несбывшиеся ожидания, наизнанку выворачивая в гребанную реальность. — Вернешься к нему? Вова пил и качал головой в стороны. — Я больше в это не играю. Закончился Вова, кошка сдохла, хвост облез… В пизду, зайчик сдох. — Жалеешь? — А это поможет? Тебе вот помогает? Вместо ответа Зима опустошил стакан, подтирая губы. — Хочешь пободаться, кому больнее? — Хочу найти смысл, — Вова во все глаза смотрел на Вахита. — Каково чувствовать себя дерьмом, и ничего не делать, чтобы как-то это исправить. Нет, может я что-то не так делаю, и нужно быть, как ты? Вова не обижал, как бы не старался. Может, на чувствах Зимы хотел поиграть, но в своей войне Зима уже давно перешагнул этот этап и был на полном принятии. Как бы ни было, он капитулировал перед Валерой. Делай со мной, что хочешь. Я весь твой. Мне все равно. Мне нравится быть с тобой. Быть с тобой. — Он другой. Вы все не видите, какой Валера на самом деле ранимый и беззащитный. Что до тебя… Кащей безжалостный, чего не скажешь о Валере. И только, поэтому тебе лучше делать ноги, — Вахит опустил глаза. — Звенящая пустота, помнишь же? Вова сузил свои. Неужели все так просто? Разве можно любить, даже если это безответно? Это же саморазрушение. — Ты знаешь, они спят вместе? Зима знал. Вова — тоже. Рвущуюся наружу блевоту хотелось затолкать обратно и удавиться в ней. — Пиздец, — прошептал Вова, уронив голову на стойку. — Мы все здесь — саранча, хотим все обожрать и ни хрена не делать. — Похер, — обреченно отмахнулся Зима. — Кащей и его блядки не имеют смысла, забудь об этом. Тебе сейчас о другом нужно думать. Вахит смотрел и говорил так, будто хотел затронуть незнакомую для них тему. Это вообще было странно — вот так почти спокойно болтать друг с другом, после всего вылитого дерьма с… оскорблениями? Или они умели только так, больно нанося раны, вынимать наружу болючую правду? Ведь, если глубокой обиды после не было, значит все было не зря. Вова ни с кем и даже с собой не говорил о Вадиме. Его, как самый большой секрет хотелось хватить где-то глубоко внутри. Суворов, зная Зиму, был уверен, что он хотя бы не пуститься обесценивать. Может и осудит и назовет его полным придурком, но обесценивать точно нет. — У тебя с ним… не знаю, вышло за грань работы? — Что-то вроде того. — Он знает? — Вадим больше, чем знает, — Вова устало вздохнул, — и вот это самая большая проблема. Он думает, я до сих пор бегаю на цыпочках перед Кащеем и не верит мне. Зима закрутил крышку бутылки и убрал абсент подальше. Нельзя позволить, чтобы Суворов налакался еще и от горя по мужику. В их ситуации голова должна была оставаться чистой, в противном случае этим могли воспользоваться. — Ты хотя бы раз говорил с ним начистоту? — Он не станет меня слушать, — Вова не был уверен, что хотя бы увидит Вадима. Он же даже не знал, что с ним происходит сейчас и происходит ли. Мысли об этом вводили в состояние пограничной паники. — И этих разговоров было достаточно. Вадиму не нужен такой, как я. Зима с психом откинул сухое полотенце и уперся руками в стойку. — Какой «такой»? Он сам кто такой? Если мент, нихера о тебе не зная, судит, каким ты можешь быть, то в жопу его. А, если он хоть каплю нормальный мужик, то догадался, что твои поступки далеко не редко были продиктованы Кащеевой указкой. Вова не тащил в чувства с Вадимом Кащея, не замарал ими свои искренние действия и обласканный взгляд, который не обмануть. Вадим просто не мог не видеть этого. Суворов сдался и слегка выгнул бровь. — Не слышал о нем ничего… такого? — Кащей грохнет его, как только подвернется случай. Это может случиться даже сейчас, он больше не намерен ждать. Или это сделает Вова, потому что Кащей лично вложит в его руки пистолет. Специально. Потому что так веселее ломать. — Блять, Вов, у тебя же есть его телефон, — совсем уж на нервах выдал Зима, отказываясь думать, что у Суворова последние мозги сошли набекрень. — Позвони ему, и будь что будет. Нам всем тут, кажется, конец. В пизду жалеть о чем-то и ждать лучшего момента. Вова вынул телефон и уставился в темный экран. — Сел. Не собираясь сдаваться просто так, Суворов зашел за стойку, отодвигая Зиму бедром. Взял зарядный провод, сведя брови непослушными руками и боролся с щелью для шнура. — Одолжу? Зима усмехнулся, не имея ничего против. Из коридора показался как никогда умытый Валера и аккуратно подал тихий голос. — Отойдем? Вова не собирался подслушивать, но так строго впился глазами в Вахита, чтобы тот никуда не уходил. Это же Турбо. Что еще он придумал, чтобы его пожалели? А Зима уже шел навстречу самому тяжелому в своей жизни разговору.