Прежний

***

Спокойствие — не что иное, как надлежащий порядок в мыслях. Марк Аврелий

      К сигаретам тянет, а к Питу — нет. Он хочет видеть рядом с собой определённого Люциуса — прежнего. Того Люциуса, что пошло шутил, бесстыдно облизывая губы. Того Люциуса, что рисовал часами всё подряд: людей, чаек, ещё не надоевшее море и члены. Того Люциуса, что флиртовал направо и налево, игриво «стреляя» глазками. Того Люциуса, что не мучился от кошмаров прошлого. Того Люциуса, что постоянно хотел секса и мог всегда и чуть ли не везде, не испытывая ни капли смущения. Того Люциуса, что не имел вредных для здоровья привычек. Того Люциуса, что не имел за спиной тонны травм и переживаний. Того Люциуса, что не боялся прикосновений и не нервничал из-за поднятых в свою сторону рук.       Питу не нужен «новый» Люциус.       А «новому» Люциусу не нужен Пит, так и не изменившийся, оставшийся прежним: простым, прилипчивым и витающим в облаках. Отныне любое его хвастовство воспринимается не как забавные истории, а как нечто отвратительное и раздражающее. Голос, некогда самый любимый и дорогой, будто ножом проходится по мозгу, от чего охота закрыть уши ладонями, а лучше и вовсе выбросить, лишь бы ничего не слышать.       Личные разговоры с Питом сводятся к минимуму. Общих тем не удаётся найти. Понимание друг друга окончательно тонут в море, но восстанавливать никто это не собирается. Пит по-прежнему обижается, а Люциус просто не хочет. Он по уши погружён в общение с Иззи и попытки зализать кровоточащие раны.       Боль от прошлого благодаря разговором с Иззи никуда не девается, а просто медленно ослабевает, пусть и продолжает кусать. С ней не удаётся нормально справляться, потому Люциус делает это криво, косо, неуклюже, но делает, ощущая своеобразную поддержку со стороны Иззи. Он не говорит, что в будущем всё наладится, что нужно «уметь отпускать», что «разводить драму» не нужно, что Эд изменился…       Иззи просто умеет слушать и слышать, а не пропускать мимо ушей неприятную информацию, от которой якобы больно. Он не комментирует, пока Люциус не закончит, не переведёт дыхание и не кивнёт в знак того, что тоже готов слушать. Тогда Иззи просто гладит по плечу и говорит, что готов быть рядом.       Возможно, он любит, точно сказать не получится, ведь теперь Люциус сильно сомневается в том, что, вообще, когда-то любил. Те отношения «старого» Люциуса и Пита теперь благодаря долгому, но неприятному анализу воспринимаются как попытки заполнить пустоту и хоть как-то полюбить море. В плаванье Люциус отправился не от хорошей жизни, а из желания сбежать от родителей, узнавших, что их единственный сын предпочитает женщинам мужчин. Пришлось бежать, а Стид со своими безумными и до безобразия наивными идеями просто удобно подвернулся под руку. Жизнь на корабле отвращала, вгоняла в уныние, от которого приходилось прятаться за натянутым хорошим настроением и шутками. Именно в то время в голову пришла мысль, что море удастся принять, если на корабле найти того, кого получится полюбить. И снова под руку удобно подвернулся Пит, готовый отдавать всего себя, но не сталкиваться с проблемами. Их избегал и сам Люциус. Он не горел желанием углубляться в вопросы. Связанные со своей ориентацией. Здесь — в море — никто не задавался вопросами, насколько это нормально — мужчине любить мужчин, а женщин избегать. Последних на борту в большинстве случаев нет, потому Люциус со своей ориентацией не выглядел ненормальным. Он был в доску своим и быстро сумел вызвать симпатию у всех. Никто и не подозревал, насколько глупое и несуразное прошлое стояло за плечами у Люциуса. Да и он сам не шибко-то спешил распространяться о своих переживаниях. Возможно, стоило сразу сказать правду Питу, чтобы он не выстраивал ложные образы. Возможно, дело именно в этом. Возможно, те отношения изначально были обречены.       Люциус уже не знает, зато видит — Иззи принимает его таким: болезненным, трусливым и испуганным, а о «прежней» версии не говорит. Наверное, он просто не успел ей проникнуться, потому что бегал постоянно за Эдом и унижался перед ним, как мелкая собачонка. А, может, Иззи изначально видел перед собой не местного ловеласа, а закомплексованного человека, сбежавшего от проблем в море.       Вообще, Иззи сам такой — внешне сильный и смелый, внутри разбитый и трусливый. Он сам признался, что сбежал в море с человеком, которого «любил», но имени так и не назвал, пусть оно и без того было очевидно. Иззи положил больше двадцати лет на преданность тому, кем был одержим и без кого теперь пытался жить.       В этом Иззи и Люциус похожи.       Они пытаются.       Они попадают впрасак, но поднимаются и пытаются ползти дальше неуклюжими рваными движениями.       Получается у них неважно.       Они обсуждают это уже более откровенно на борту, глядя на море и вспоминая прошлое. Люциус болезненно пропускает его через себя, анализирует и делает выводы. Так, он понимает, что бороду не собирается сбривать из глупого принципа, отдающего детским поведением. Не хочется, чтобы хотелки Пита исполнялись.       А ещё борода отчасти компенсирует комплекс, завязанный на слабости. Сильным Люциус никогда не был, он выживал исключительно благодаря природному обаянию, хитрости и чужому желанию получить лёгкого секса.       Почему-то Люциусу кажется, будто борода скроет тот факт, что на других кораблях его насиловали и унижали, смешивая с дерьмом. Хочется верить, будто всё происходило с тем «прошлым» Люциусом, а новый он не причастен.       Однажды во время разговора с Иззи он не успевает прикусить язык и делится этим. На мгновение становится дурно, пока Иззи не говорит:       — Понимаю эту херню.       Больше он ничего по этому поводу не говорит: снова бежит от проблем, а Люциус тащится за ним, отчасти не считая себя настолько жалким.       Он учится у Иззи забываться, а его приучает говорить о проблемах через рот, а не спасаться мифами, оправдывающими акул. Выходит криво, потому что Иззи сложнее Пита, чья жизнь была лишена созависимых больных отношений.       Возникают проблемы из-за осознания комплекса слабости, который так долго и упорно отрицался. Теперь желание быть сильным борется с беспомощностью в этом вопросе. Люциус умеет читать, писать, рисовать и красиво говорить, но ничего не знает о тренировках и правильных нагрузках. Ещё его душит гордость прямо попросить помощи. Он долго мнётся, переживает, нервничает, а потом в лоб просит Иззи дать уроки фехтования, и тот…       … легко соглашается, говоря, что ему самому нужна практика. На этом всё решается, а «уроки» начинаются следующим вечером.       Люциусу некомфортно под чужими взглядами, стыдно за неуклюжесть, а голову терзает мысль отказаться, пока не поздно и не позориться. Этому не позволяет случиться Иззи, он одёргивает Люциуса, а на остальных нервно прикрикивает, напоминая, что на корабле необходимы люди, способные защищаться.       Пит на такое закатывает глаза и говорит:       — Он художник, а не боец.       — И это не значит, что он должен сдохнуть, когда на нас нападут, — резко отчеканивает Иззи и помогает Люциусу поднять на ноги.       Тот благодарно улыбается, но морщится, глядя в сторону бывшего:       — Пит, должен же быть на корабле кто-то, кто реально умеет драться, а не языком чесать, так ведь?       Больше Пит ничего не говорит, просто обижается, демонстративно дуется, но утешать его никто не идёт.       Люциус неосознанно отвыкает от сигарет, привыкает к тренировкам и позволяет симпатии к Иззи развиваться. Её нельзя назвать безумной, безудержной любовью, но ей вполне возможно наслаждаться. Приятно, когда тебя принимают любым: смеющимся, плачущим, злящимся, косячащим, нервным, расслабленным и настоящим.       Иззи не требует рисовать, не склоняет к сексу, не обижается из-за его отсутствия и, кажется, сам больше ценит платоничество. Он тянется к нему, льнёт к простым прикосновениям, как щенок, голодный до ласки. Люциусу это нравится. Он может гладить седые волосы. Обнимать тело, покрытое шрамами и говорить о сложных и простых вещах. А потом как-то незаметно происходит так, что Люциус переезжает в каюту Иззи, где спит с ним на одной кровати, под одним одеялом, но не трахается.       Оба того не хотят.       Оба зализывают раны после пережитого дерьма.       За ходом новой жизни Люциус забывает о споре, а когда вспоминает, то понимает — проигравших в нём нет. Иззи не пьёт, Люциус не курит. Они снимают стресс на тренировках и во время разговоров, пусть и по-прежнему тянутся к своим привычкам. Но прикоснуться к ним не позволяет чертова гордость.       Однажды перед сном, лёжа с Иззи в одной кровати, Люциус спрашивает:       — А что бы ты попросил, если бы выиграл?       — Ты про что?       — Про тот спор.       — Точно… Ну… Я бы попросил, чтобы ты перестал унижаться перед Питом и попробовал сначала, чёрт подери.       И Люциуса устраивает такой ответ.

***