Проект "ОДА"

***

   Танцы, обозначенные временем «сколько сможем», заканчиваются уже после одного часа по причине начинающихся болей у Антона в плече. Арс приносит таблетки обезбола, переданные Позом через Даню, заставляет Шаста пить, хотя заставлять его прямо-таки и не надо, он не из тех, кто отмахивается от таблеток со словами «перетерплю». Физическую боль Антон вообще переносит очень тяжело.    Музыка с телевизора играет уже фоном, приглушённая, а они сидят за кухонным столом и обсуждают самые незначительные вещи в мире. Пьют ново сваренный кофе, лакомясь маковыми булочками, нашедшимися у Леси. Шаст говорит, что это правда очень вкусно и он может понять, почему у Арсения были мокрые сны с такой едой. Именно из-за этого они начинают говорить о качестве продуктов питания в Америке. Антон рассказывает, что вкусовое качество еды здесь начало падать ещё в двадцатые годы, вся еда была слишком жирная, вкус перебивался соусами. Кажется, у всей нации были напрочь отбиты искусство кулинарии и культура вкуса. Арс говорит, что это всё у Америки в наследство от Великобритании, колонией которой и были Штаты долгое время.    Шаст историю, конечно, знает, изучал её всегда с интересом, не только историю Америки, но и в целом, всемирную, но вот о чём конкретно сейчас говорит Арсений, не понимает. Арс рассказывает о кухне Великобритании, мол, может, это и стереотипы, но об английской кухне всегда ходили не самые лучшие слухи. Взять даже их сконы: национальное блюдо, которое представляет из себя простейшую пухлую, округлую булочку… Она же совершенно безвкусная. Ходят об английской кухне байки отнюдь не привлекающие. Арс думал, ну мало ли, что говорят, надо пробовать, хоть шанс дать. Ага, попробовал…    — Я же бежал из Союза через Европу, — как-то уж совсем угнетённо говорит Арсений. — И какое-то время кантовался на территории старого Соединённого королевства… Я думал, что лучше умру от голода, чем ещё когда-то… Это… В рот…    — Выглядишь, будто тебя это ебать травмировало, — удивлённо говорит Шаст.    — В каком-то роде, — выдавливает из себя Арсений. — Зато! — резко воодушевляется он. — Это было отличной подготовкой к тому, что я нашёл в еде здесь!    — Ты можешь хоть что-то в минусы записать, не сделав это плюсом, оптимист ты конченный? — фырчит со смеху Антон.    — Если бы я был таким пессимистом как ты, — тянет Арсений, — да и на территории Союза, а потом в бегах от него… Я бы, когда через океан переправлялся, утопился бы в нём к чертям собачьим.    — Я рад, что ты не утопился, — улыбается Шаст. — Но я не пессимист, я реалист.    — Да-да, — машет от себя ладонью Арсений. — У любого государства есть свои минусы и плюсы… Как ты сказал? У нас хоть на улицах безопасно? Это действительно так в каком-то роде. Для стран Союза гражданскому иметь оружие — это что-то… В общем, нет у нас такого. У вас с давних пор каждый мог получить пушку, да с самого зарождения Америки так повелось, что это страна, в каждом доме которой обязательно есть оружие. В каких-то штатах раньше надо было предъявлять справку о здоровье психики, иметь одобрение на пользование оружием, иметь удостоверение, но даже в старые времена были штаты, в которых ты мог тупо зайти в магазин и купить себе любую пушку, и это считалось абсолютной нормой!    — Ну, в Найт-сити сейчас именно так, — пожимает плечами Антон. — Ты можешь прийти в любой оружейный и купить, что понравится. Оружия дохера, чуть ли не на каждом углу валяется что-то.    — А ты представь, как было бы, если бы здесь не было оружия? Куча психопатов, банды — они все были бы безоружны, а значит, и проблем от них столько не было бы.    — У американца должно быть оружие, — твёрдо говорит Шаст, тыча пальцем в стол.    — Да на кой чёрт? — всплёскивает ладонями Арсений.    — Поправка Конституции. Старая, но активная до сих пор. В стране должна быть демократия, и если к власти приходит, условно, диктатор, то народ имеет право его свергнуть, что, как ты понимаешь, неосуществимо без оружия.    — Что-то я сомневаюсь, что в Союзе всё бы решила вооружённость гражданских, — кривится Арсений. — Везде свои минусы… У нас отсутствие свободы, а у вас явные её излишки, потому что то, что здесь происходит… Я не говорю, что это хуже, это просто два разных пиздеца, которые не сравнишь между собой, потому что они совершенно разные, — Арсений вздыхает тяжело, разглядывает свои руки. — Я очень хочу верить, что абсолютно всё можно решить мирным путём, но… Это было бы слишком наивно, да нет, это было бы слишком глупо к моим-то годам не понять, что кого-то действительно можно исправить только пулей в лоб.    — Опа. Вот это охуеть неожиданно, — Шаст моргает учащённо, глядя с нескрываемым удивлением на Арса, подбирается весь на диване. — Ты заступился за Зарю, то есть, её, по-твоему, ещё можно исправить?    — Я спас ей жизнь на её взгляд. Это мне аукнется по-доброму, — уверенно кивает Арсений. — Но подобное работает только на равных.    — В каком смысле?    — Такой поступок оказывает влияние на человека, когда вы находитесь в плюс-минус одинаковом социальном слое, когда он знает, понимает, что твоя жизнь по стоимости не уступает. Условно, — Арсений взмахивает ладонями, переводя внимательный, ясный взгляд к Шасту, — я и Заря в одном социальном слое. Мы значимы для государства, но не как люди, а как исполнители задачи. Она — агент, выполняющий приказ, я — учёный, который должен выполнить установку. Если она меня не вернёт — наказание, если я откажусь восстановить проект — наказание. После выполнения своей цели, после осуществления проекта, мы либо станем рабами, навечно привязанными к этой цели, либо будем убиты, чтобы не осталось никого, кто знает о проекте. Ценность наших жизней примерно равна. Она это чувствует, я это чувствую. И когда равная жизнь ставится на размен с твоей — это ощущается как жертва во имя твоего спасения. А люди любят жертвы во имя их, потому что это показывает отношение, значимость, ценность их самих. Но только, когда вы на равных… Если некто свыше жертвует собой, чтобы спасти тех, кто ниже, это жертва воспринимается не жертвой, а героизмом, из-за которого ты станешь легендой, вдохновителем, фактически богом, а не другом или братом по оружию. А если низший слой жертвует собой ради высшего… Это воспринимается как обязанность. Власть думает, что гражданские должны умирать за свою страну, это их обязанность идти на войну во имя целей государства. Хоть это и бред полнейший, но именно из-за ощущения того, что это обязанность, долг, правленческая верхушка и развязывает так спокойно войны, разменивает жизни, живёт с чистой совестью, наплевав на потери на поле боя, потому что что? Мы отправили их на убийство? Нет, они выполняют свой долг перед страной, они обязаны нам жизнью. Как оно мне всё дорого, — выдыхает тяжело Арсений, прикрывая глаза, тут же вливает в себя половину кофе из стакана.    — Тише, — улыбается успокаивающе Антон. — Я… Даже представить не могу, как должно быть это больно…    — О чём именно ты говоришь?    — Меня вон за жизнь всего раз всколыхнуло от того, какой же на самом деле пиздец происходит с людьми вокруг, со мной самим, всего раз, а разъебало в щепки. А ты с вот этими мыслями, с видением всего этого на постоянной основе, с пониманием… Всё время. Не хочется, не знаю, закрыть глаза? Спрятаться и сделать вид, что на самом деле ничего не замечаешь?    — Я жил так немало, — кивает медленно Арс. — Но больше… Не могу. Совесть не позволяет. Я бы хотел изменить это, встать против всего этого мрака, бороться… Это, наверно, смешно слушать с учётом того, что я напросто сбежал.    — Вовсе не смешно, — качает головой Антон, приобнимая за плечи. — Ты говорил об этом с Даней?    — Почему ты задаёшь этот вопрос?    — Потому что он какой-то… Не знаю, будто бы он сможет это устроить, смену власти, я имею в виду.    — У Дани странная позиция, — тихо говорит Арсений, опуская глаза. — Он действует только через Сеть, я бы сказал, оно понятно, ведь живёт-то он здесь, но… Даже здесь, в Найт-сити, он не делает ничего напрямую, будто бы Сеть — это единственное пространство, в котором он может себе позволить что-то делать. Это очень странно, но я видел, как он ведёт себя в реальном мире, и у меня такое ощущение, что он постоянно на иголках. Он от людей обычных шарахается, боится соприкоснуться с кем-то, не разговаривает даже ни с кем лишний раз. Правда, когда начнёт, уже хрен заткнёшь. Больше всего меня удивило… Когда я сидел в «Посмертии» тогда, я уверен, что видел Даню, он прошёл мимо бара, но никто не обратил на него никакого внимания. Ни бармен, которая здоровается со всеми, ни наёмники, реагирующие на каждое движение, никто… Меня это пугает. Иногда мне кажется, что он — моя галлюцинация.    — Я его видел, все сегодня видели, точно не галлюцинация, — качает головой Шаст. — Может, он социопат? Хотя таким не выглядит. Да и то, что на него не обращают внимание в «Посмертии»… Может, он там уже настолько привычен, что никто и не смотрит на него? Хотя Клэр здоровается со всеми…    — Мне кажется, это одна из возможных профессиональных деформаций, — с тяжким вздохом говорит Арс. — Его осторожность в реальном мире — это зависимость от Сети, где он чувствует себя увереннее, потому что там он может сделать всё, что угодно. У меня бывает, знаешь, мозг ломается из-за долгого пребывания в Сети. Сидишь полсуток там, потом выходишь в реальный мир, машешь рукой, а телевизор почему-то к тебе не подлетает. Ну, конечно, не подлетает, ты же в реальном мире, телекинеза у тебя нет, с чего бы телеку подлетать ближе, — бурчит Арс. — Да. Профдеформация. Кстати, о Дане, — тянет вдруг Арсений, хитро щурясь. — У рыжего всегда есть заначка с алкоголем, я хочу выпить.    — Ну и ну, главное, это кочевники, как тараканы, в чужом доме, — посмеивается Шаст, смотря на вскочившего Арсения, который принялся искать что-то спиртосодержащее по шкафчикам.    — Так, наверняка в подвале, подожди меня, я мигом.    — Ладно, — посмеивается тихо Антон.    Пока Арс убегает в подвал в поисках алкоголя, Шаст стягивает с себя кожанку, в которой был до сих пор, осматривает своё плечо. Шов заклеен марлевой повязкой, а смотреть на рану, если уж честно, Антону и не сильно хочется. В целом, всё нормально, а таблетки уже сбавили боль, уже и нет неприятных ощущений почти что.    Шаст убирает со стола стаканчики с выпитым кофе, выглядывает из окна, раздвигая жалюзи. Ничего не изменилось, видимость нулевая, буря всё ещё в разгаре. Шаст такие бури знает, только под часов десять завтрашнего утра успокоится.    Есть в этом что-то отдельно уютное… Быть в тёплом чистом доме, когда за окном завывает ветер, песок бури стучит мелко в стёкла и стены. Сам звук песчаной бури, обычно вызывающий тревогу по факту жизни Шаста в Пустошах, сейчас действует успокаивающе. Словно бы вот, да, песчаная буря, но Антон от неё защищён, спрятан в уютном доме, в котором он ещё и не один. С Арсением, который с ним танцевал, целовался, открывал новые мысли из уголков своего сознания. Буря за окном, тепло в доме, горячий кофе и нежный Арсений. Звучит идеально, чувствуется донельзя приятно. Для Шаста это ощущается самой настоящей роскошью.    — Я был прав, — посмеивается торжествующе Арс, выплывая из-за дверей, со спрятанными за спиной руками. — Угадай, что именно я нашёл?    — Пиво, — озвучивает самый очевидный ответ Шаст, но Арсений качает головой, шире улыбаясь. — Э, джин? — более нерешительно предполагает Антон. Снова нет. — Ну не водка же? — Арсений глаза закатывает, срывается на смех, снова качает головой. — Блин, не знаю, какое-нибудь там виски, бренди, ром?    — Нет, нет и нет, — Арсений выуживает из-за спины бутылку, показывает Шасту, светится аж весь.    — Красное вино??? Откуда..? Хочу ли я знать, какие у рыжего связи, — тут же осекает себя Антон. — Не выставит потом нам заоблачный счёт?    — Это тоже часть моей компенсации, — отмахивается Арсений, проходя на кухню с бутылкой, ищет по ящикам штопор. — Это он виноват со своим боссом, что всё это вообще случилось в моей жизни.    Шаста эти слова как-то нехорошо цепляют, колют неуместной обидой. Антон вот рад, что сейчас с Арсом, пусть всё и идёт постоянно по одному месту, но Шаст, кажется, не будет против даже повтора последних событий, если с этим всем Арс будет рядом. Конечно, это логично, что Арсением его невозможность покинуть штат воспринимается неприятно, как неудача, промах, проблема. Конечно, у него тогда сорвались все планы, когда он пришёл в «Посмертие», наконец накопив денег, а на него всех собак спустили, просканировав лицо…    Логично, что это для Арса что-то плохое и, наверно, не должен Арсений расценивать все проблемы в своей жизни на данный момент, как что-то хорошее, ведь благодаря этому он встретил Антона. Это было бы слишком самонадеянно на такое рассчитывать, но… Шаст понимает, что рассчитывал. Потому что, во-первых, Арс сам как-то сказал, что если бы не это всё, они бы не встретились. Потому что, во-вторых, Арсений оптимист, ищущий во всём пиздеце что-то хорошее, но вот это почему-то решил записать в беды на фоне всего остального.    Злиться из-за этого нет смысла, да и не получается. А вот обидно становится, но Антон себя за эту обиду ругает, потому что глупо, потому что неуместно и слишком эгоистично. Да он сам не желает такому человеку, как Арс, оставаться в этом городе заложником, быть преследуемым теперь не только советскими агентами, но и наёмниками Найт-сити. Шаст всё понимает, но… Менее обидно от этого не становится, отчего и чувствует себя идиотом, злится сам на себя.    — Не принимай это на свой счёт, — говорит спокойно Расп. — Это он злится не на ситуацию с «Посмертием», не на то, что в городе остался и теперь тут сидит, с тобой он сидеть рад, поверь, Антон. Я вижу. Он светится рядом с тобой. Он злится на Пса из-за того, что его важное дело отодвинули на второй план, Арсений не любит чувство, будто бы кто-то не заинтересован им, ненавидит быть ненужным или отодвинутым на второй план, ты же и сам это в нём прекрасно видишь. Может, это и самовлюблённо: желать всегда быть на первом месте важности, но… Пойми и ты его, он слишком долго был серым безликим работником предприятия, где никто не слушал его слов. Слишком долго жил в стране, где не учитывались его взгляды и желания. Не принимай на свой счёт.    Антон выдыхает облегчённо, прикрывает глаза, успокаивая в себе негативные эмоции. Конечно. Расп прав в каждом своём слове, и Шасту бы стоило прийти к столь очевидному выводу самому. Как же всё-таки хорошо, что он не один в своей дремучей голове…    — А говорил, что не любитель выпить и нет у тебя любимого алкогольного напитка, — усмехается не по-злому Антон, вставая рядом с Арсением, пытающимся открыть штопором вино.    — О, ты запомнил, — смеётся тихо Арс, опуская смущённо взгляд. Эти ресницы точно когда-нибудь обеспечат Шасту остановку сердца. — Когда ты спрашивал о любимом напитке, вино даже в голову не пришло, ведь оно… Оно уже не алкоголь, а роскошь самая настоящая.    — А я говорил, что ты выглядишь любителем чего-то более роскошного, чем пиво, — с переполняющим самодовольством говорит Шаст, толкая игриво Арса своим бедром. — Давай я открою.    — Не надо, не надо, плечо же, — бормочет Арс, ввинчивая штопор в пробку. — Да и не настолько у меня слабее руки…    Арсений вытаскивает пробку со звонким звуком, переводит светящийся радостный взгляд на Антона, Шаст не сдерживается, заходится смехом от этого до бесконечности довольного счастливого лица.    — Смешно ему, — улыбается Арс, принюхиваясь к вытянутой пробке, оставшейся на штопоре. — На, понюхай.    Шаст пригибается немного, втягивает в ноздри терпкий сладкий запах красного вина, прикрывает глаза, и правда, пахнет очень приятно.    — Последний раз пил вино больше десяти лет назад, — бормочет Арс.    — Последний раз пил вино никогда, — усмехается Антон. — Боже, как ты светишься, я не могу, — снова смехом заходится.    — Ну ты понюхай! — восклицает Арсений, поднося к лицу Антона бутылку.    — Арс, — зовёт с тёплой улыбкой Шаст, отодвигая бутылку в сторону. — Светись так всегда, пожалуйста, тебе так идёт, — шёпотом говорит Антон, прижимаясь улыбающимися губами к щеке. — Кажется, я слишком влюблён…    — И снова начал слушать Земфиру? — улыбается Арс. — Прости, это так, русская песня, — бормочет тут же смущённо, осознавая, что Шаст не поймёт.    — Песня о любви? — спрашивает с улыбкой Антон, оплетаясь руками вокруг талии.    — Угу, — кивает нерешительно Арс, застывая в чужих бесконечно тёплых глазах.    — Значит, подходит, — шире улыбается Шаст, так, что глаз почти не видно, лучики у век собираются, а Арсений касается их пальцами, греют не хуже солнечных. — Никогда так сильно не влюблялся…    Антон буквально чувствует, как Арс в его руках тает будто бы, расслабляется, обмякает весь плавленной пастилой, ассоциация с воспоминанием того, как круто было сидеть в кругу семьи у костра, как они жарили эту пастилу, ляпались в ней, потому что растягивалась неудобно, но это… Это было самое вкусное, что было в мире.    Шаст касается губ мягким поцелуем, и губы у Арсения почему-то кажутся такими же сладкими, как та пастила из детства, да и тает, в руках растекаясь, Арсений так же.    — Лучшее, что я находил за свою жизнь, — шепчет Антон, прижимаясь лбом ко лбу Арса. — Не исчезай, пожалуйста…    — Даже не надейся, — буркает напыщенно Арсений, растворяясь в чужих нежных руках.    Шаст смеётся тихо, чуть отступает от Арсения, прикладывается к вину, чуть морщась от незнакомого вкуса.    — Кислятина, — бурчит тихо.    — Ты просто не распробовал, — расплывается в улыбке Арс, забирая из рук Антона бутылку, сам пробует. — Чёрт, и правда кислятина, — смеётся он.    — Может, ты тоже не распробовал? — язвит с усмешкой Шаст.    — Хм, может, нужно просто немного по-другому, — тянет хитро Арс, ставя бутылку на стол.    Арсений притягивает к себе, ловя за ладони. В голубых глазах играют хищные огоньки, Шаст пытается усмехнуться уверенно, но внезапная хитрая улыбка Арса с прищуром выбивает из груди всю смелость и самоуверенность, и Антон склоняет голову вниз больно уж покорно для кочевнической оторвы.    Поцелуем касаются почти неощутимо, оставляя слишком острое чувство неудовлетворённости, которое ощущается колюче на губах. Шаст пытается поддаться ближе, словить хитрую улыбку своими губами, но Арсений уводит голову чуть вбок и поцелуй получается в скулу.    — Дразнишься? — с тихой улыбкой спрашивает Антон, щуря на Арсения глаза, выпрямляясь резко в спине.    — Совсем чуть-чуть, — посмеивается Арс. Он подтягивает Шаста ниже к себе, приближается к уху нарочито медленно. — А ты привык получать то, что хочется, с первой попытки?    — Ты прекрасно знаешь, что это совсем не так. Не та у меня биография…    — Я не про жизнь, — качает коротко головой Арсений, Шаст чувствует мягкое касание тёплых волос к щеке и это отзывается разрядами по телу, будто бы это что-то слишком откровенное для него. — Я про тех, кто тебе нравился, — продолжает шёпотом Арсений, а шёпот этот буквально пропитан лукавой улыбкой.    — И это ты тоже должен был понять, — с тихим вздохом отвечает Антон, прикрывая глаза, концентрирует все свои ощущение на дыхании Арса, дыхании, касающемся кромки уха. Сосредотачивается на прохладных пальцах, сжимающих его кисти. — Нихуя мне легко не давалось… Ни для себя самого, ни в целом. Но, как мне кажется, люди действительно быстро отвечают мне влечением почему-то…    — Почему-то, — насмешливо повторяет Арсений, отстраняясь от уха, сверкает на Шаста огоньками, горящими в глазах. — Даже не знаю, почему же, — тянет он, очерчивая взглядом Антона с головы до ног. — Высокий, красивый, завораживающая мимика и жестикуляция, внимательность…    — Арс, — тянет Антон, многозначительно дёргая бровью. — Завязывай. Не клей меня, у тебя уже это получилось, если ты не понял. Как и ты склеился, — Арсений изображает возмущённое удивление, Шаста смехом разбирает. — Хочешь сказать нет? — смешливо изгибает бровь, глядя на Арса. — К слову, — тянет шёпотом Антон, повисая у Арсения на плечах, заводя свои руки за его спину. — Помнится, ты говорил, что, если бы я добился тебя…    Арсений ловит чужие ладони за секунду до прикосновения к заднице, щурит на Шаста глаза, качая головой.    — Я же добился, — бурчит Антон. — Дай потрогать. Жадина. Добился же.    — Ты уверен? — посмеивается тихо Арсений, улыбается шире, ловя растерянный взгляд Шаста. — Начнём с того-о-о, что это я тебя добился.    — У меня задница не прикольная, — бурчит Шаст.    — Ты предвзят.    — Не, я просто знаю свою задницу.    — Какой интеллектуальный разговор получается, — прыскает со смеху Арсений.    — А что я должен ещё сделать, чтобы можно было трогать, когда захочется? — настаивает всё-таки на продолжении темы Антон. — Скажи, я сделаю.    — Прямо всё?    — Всё.    — Настолько понравилась задница? Впечатляет, — Арсений закатывает глаза, сохраняя улыбку на лице. — Сейчас… Я хочу только целоваться, — выдыхает в самые губы Арс, тут же прижимая Шаста за щёки ближе к себе, вжимается крепко в губы поцелуем.    Антон удовлетворённо выдыхает с тихим мычанием, устраивает свои ладони у Арсения на талии, отвечает охотно на поцелуй, который ощущается слишком жадным по сравнению с предыдущими. Только это не отталкивает, а наоборот, заставляет забыться в приятных ощущениях, распаляет с каждой секундой требовательных прикосновений губ. Так вино ощущается и вправду в разы вкуснее.    Не отрываясь от поцелуя, Шаст продвигает свои руки вверх, очерчивает пальцами бока, подбирается выше, перемещается по груди к плечам, а затем пальцы зарываются в тёмные волосы — острая необходимость. Губы Арсения сейчас слишком жадные, требовательные, поцелуй выходит напористым и бесконечно подчиняющим себе их двоих.    Дыхание Арсения обжигает влажные губы, пальцы скользят поверх майки по груди, очерчивают похожие на раскрытые птичьи крылья косточки ключиц. Ладони Арса чувствуются на шее слишком неожиданно, заставляют промычать низко в поцелуй, градус которого Арс решает накалить ещё сильнее.    Шаст чувствует, как касается его нижней губы язык, мажет по ней, подтверждая, что это было не случайное прикосновение. У Антона совсем сбилось дыхание. Ускоренное до невероятных показателей сердцебиение не способствует выравниванию ритма вдохов и выдохов.    Антон отстраняется, отодвигаясь назад, чтобы отдышаться, он надеется, что Арсений сейчас не подумает ничего лишнего, не замкнётся, думая, что Шаст не готов или не хочет, или ещё какой бред из этого разряда. Ему лишь надо отдышаться, пусть он и смотрит сейчас на Арса с удивлением, но оно точно приятное. Главное, чтобы Арсений это понял, главное, чтобы не принял на свой счёт и не замкнулся, главное, чтобы не перестал делать то, что делает, потому что Антону это безумно нравится.    Но Арсений, видимо, и не думает останавливаться или принимать на свой счёт, да и не думать о том, что Шаст может не хотеть, с учётом того, как он сейчас выглядит, явно хватает мозгов.    Арс расплывается снова в улыбке, чуть щурит на раскрасневшегося и быстро дышащего Антона глаза.    — Что такое? — спрашивает Арсений шёпотом, зарываясь пальцами в белые волосы на затылке, вжимая Шаста грудью в свою грудь. — Для таких поцелуев ты слишком невинен?    Взгляд Антона соскальзывает с глаз Арса к его губам. Шаст облизывает собственные губы, вжимается цепко пальцами в чужие бока, притягивая за пояс впритык к себе.    — Не хочу тебя огорчать, — начинает с лёгкой усмешкой Антон.    Договорить ему не дают. Арсений впивается в губы, царапает короткими ногтями поясницу, забираясь руками под майку.    Антон нажимает большим пальцем на подбородок, призывая открыть рот шире, Арс не колеблется ни секунды, стонет глухо в чужой рот, когда Шаст проталкивается языком, сталкивается напористо с языком Арсения. Вкус вина взрывается на языке с новой силой, пускает фейерверки по позвоночнику. Скручивается тёплый и тугой узел возбуждения, пальцы пробивает электрическими разрядами.    Не разрывая поцелуй, Шаст делает шаг вперёд, подталкивает Арсения назад, а тот идёт, куда ведут, слепо и доверчиво до бесконечности. Пятится до тех пор, пока не упирается бёдрами во что-то сзади.    Антон целует ещё долго, оглаживает горячим языком язык Арса, ласкает, распаляя до крайности, пока с губ новые стоны срываются. Этого слишком мало.    — Что думаешь о настольных играх? — спрашивает охриплым шёпотом Шаст, отрываясь от губ, сверкая блестящими, горящими от желания глазами.    — Настольных играх?.. — Арсений, судя по мутному взгляду, не соображает уже ни черта, только царапает спину и плечи под майкой в нетерпении.    — Устроим маленький тейбл тайм, — усмехается в самое ухо Антон, подталкивая ещё немного назад.    До Арсения доходит. Он понимает, во что упёрлись сзади его бёдра, когда Шаст нажимает твёрдо на грудь, подталкивая назад, понимает, когда оказывается на столе, заваливаясь на него чуть неловко, усаживаясь кое-как на поверхности, удерживая равновесие только за счёт хватки за Антона.    Шаст приникает заново губами к губам Арса, вылизывает рот, кусает нижнюю губу, тут же её зацеловывая. Внутри всё стягивается горячей пружиной, грозится разорваться в любую минуту, рассыпавшись обжигающими приятными искрами. Хуже (лучше) становится в одно мгновение, когда руки Антона соскальзывают с талии и проводят широко по бёдрам, чуть сжимая.    Арс отрывается от настойчивых губ, запрокидывает голову, пытаясь выхватить хоть немного воздуха, но отдышаться, выровнять дыхание становится проблематичным. Антон целует в уголок челюсти, мажет губами от подбородка по шее к изгибу у плеча, гладит широкими медленными движениями бёдра от тазобедренных косточек к коленкам.    Пальцы сжимают острые колени, пробираются в прорезь рваных джинсов, гладят по впадинке коленной чашечки, пока губы и язык ласкают шею. Арсений этого не выдерживает от слова совсем, дёргает нетерпеливо коленкой, призывая двигаться дальше, а усмешка Шаста, ощущающаяся горячим вздохом на мокрой дорожке у кадыка, не цепляет самолюбие, только разжигает сильнее.    Выпутываясь из прорывов на джинсах, сжимая в последний раз бёдра сверху, пальцы Антона соскальзывают на внутреннюю сторону, оглаживают, пусть и через ткань, но всё же очень чувствительную кожу трепетно. Дразнится, понимает Арс, тут же кусая за такое издевательство Шаста в шею, подтягиваясь выше на столе, зализывает место укуса, слыша недовольное шипение Антона.    Но Шаст, видимо, тоже не с железной выдержкой, и пары секунд касания языка к шее не выдерживает.    — С ума меня сводишь, — вздыхает прерывисто в губы Антон, разводя ладонями чужие бёдра. Арсений вздыхает звучно, оплетается руками вокруг шеи, вжимаясь лицом в ключицы. — Вопрос на будущее: ты в какой роли любишь?    — По-разному, — бубнит смущённо Арс. — Под настроение. А ты?    — Тоже. Под настроение…    — Хорошо.    — Замечательно, — прыскает со смеху Шаст, щекоча своим дыханием. — Но сейчас без этого, да?    — Да, — выдыхает тихо Арсений, краснея, кажется, всем телом. — Надо было предупредить.    — Ты, вообще-то, это начал, так что ты должен был предупредить, — не остаётся в долгу Антон, отстраняя немного Арсения от себя, чтобы в глаза ему заглянуть. — Как в одном человеке может сидеть одновременно и ангел, и Дьявол самый настоящий? — усмехается охрипло Шаст, видя красное лицо, но при этом горящие однозначным желанием глаза и влажные распухшие от поцелуев губы.    Арс хотел что-то ответить, огрызнуться смущённо или оправдаться, опять начать умничать или просто бурчать — Антон не знает и не узнает, потому что снова вжимается в губы настойчивым поцелуем, наклоняясь вперёд.    Не разрывая этого поцелуя, Шаст наклоняется ещё ниже. Придерживая Арсения под спиной одной рукой и под затылком другой, укладывает бережно на стол, не давая ни лопаткам, ни голове встретится с твёрдой поверхностью болезненно. Отстраняется Антон только для того, чтобы на Арса сейчас взглянуть, чтобы рассмотреть то, как он выглядит в этот момент, и это больно уж неожиданно бьёт под дых. У Шаста дыхание резко сбивается, а горячий узел внизу живота распаляется, словно по щелчку, в разы сильнее, норовя выжечь Антону душу остротой желания.    У Арсения задралась сильно майка, бледный впалый живот с изящными изгибами и россыпью мелких родинок дразнит взгляд, всю суть провоцирует. И несмотря на изящество и некую грациозность этих изгибов, в них нет слабости, Шаст видит это чётко, мышцы пресса у Арсения развиты ничуть не меньше чем у него, напрягаются почти незаметно при рваных вдохах. Шасту нужно видеть всё, он стягивает майку немного неловко, откидывает её на угловой диванчик, не отрывая при этом глаз от Арсения. Сильный, но при этом весь какой-то хрупкий, независимый, но такой маленький под широкими Шастовыми ладонями, мраморная статуя, но до пугающего гибкая. Живое противоречие, настоящий парадокс.    — Ты слишком ощутимо смотришь, — выдыхает тихо Арсений, прикрывая горящее лицо руками, прячась в изгибах собственных локтей. — И слишком громко думаешь…    Антон не отвечает, только продолжает рассматривать чужое тело, выпирающие косточки ключиц и полукольцо нижнего ряда рёбер. Рассматривание никак не мешает прикосновениям, всё Шаст сопровождает повторением чужих форм своими пальцами и ладонями. Может, как говорил Арс, Антон и кинестетик, может, ему и надо ощущать всё через прикосновения, но, как ему самому кажется, при виде такого никто бы не смог удержаться от того, чтобы потрогать. Потому что Арсений — вылитое произведение искусства, не прикоснуться к такому — это ломать свои же желания.    — У тебя не только спина очень красивая, — усмехается тихо Шаст, проводя ладонями от рёбер к тазовым косточкам, большими пальцами повторяя линии мышц пресса. — Ты весь красивый до невозможности.    — Антон… Как ты сказал? Перестань меня клеить, у тебя уже это получилось, — бормочет смущённо Арс.    — А я не клею, я восхищаюсь, — едва разборчиво отзывается Шаст, принимаясь выцеловывать тонкую кожу ключиц, переходит плавно на грудь.    Антон замечает, как при поцелуях на груди Арсений вжимается крепко пальцами в край стола. Напрягшиеся вены на руках, выступившие острее костяшки — всё это красиво уж слишком оскорбительно.    — Искусство. Самое настоящее, — выдыхает низко Шаст, вжимаясь лицом в кожу. — Не хочется заниматься вандализмом… Хотя очень хочется на самом деле, — прыскает со смеху тихо, оставляя маленький укус на плече.    Антон проходится губами и языком по центральной линии тела от ключиц к солнечному сплетению, возвращается к груди, обхватывает коротко губами сосок, мажет быстро языком, тут же отстраняясь, чувствуя, как сладко в его руках Арсений вздрогнул всем телом. Шаст подхватывает под колени, впивается в шею, чередуя поцелуи с укусами, притягивает Арсения по столу ближе к себе, вжимаясь плотно пахом между ног. Выдыхают звучно в унисон от разбежавшихся по телу искр.    Антон наваливается всем телом, целует жадно в губы, проталкивая язык в рот, трётся сквозь слои одежды стоящим крепко членом о пах Арсения, вызывая у них обоих тихие стоны, тонущие в поцелуе. Арс и сам ёрзает по столу, трётся не меньше, мычит, почти скулит от того, как приятно ощущается соприкосновение их возбуждения: тягуче, горячо, необходимо, но так чертовски недостаточно.    Когда Шаст отстраняется от поцелуя, чуть выравнивается, Арсений бросает взгляд вниз, видит упирающиеся друг в друга сквозь одежду члены, но что выбивает стон куда громче, — это вид возбуждения Антона, его пах, заметно эрегированный член, вокруг которого всё больно уж откровенно очерчивают полосы ремней.    — Блядские ремни, — скулит с придыханием Арсений, резко зажмуриваясь.    — Всё-таки провоцируют тебя? — усмехается Антон.    — Кто бы говорил, — бормочет Арс. — Думаешь, я не видел, как ты на меня в нетраннерском костюме смотрел?    — Не знаю, о чём ты говоришь, — бухтит Шаст, утыкаясь поцелуями в шею. — Мне кажется, стоит расстегнуть ширинку, и кончу.    — Ну, у тебя пока до ширинки доберёшься, ещё пять лет пройдёт, — выдыхает прерывисто Арсений, запуская вниз свою кисть, обхватывает ладонью сквозь одежду чужое возбуждение.    — Если вот так, — вздыхает громко от неожиданности Антон, — то даже до расстёгивания ширинки не дойдёт. И ремни ширинке никак не мешают, — бормочет он, зажмуриваясь до искр перед глазами, когда пальцы очерчивают влажное пятно на штанах возле головки.    — Намёк понят, — шёпотом с улыбкой отзывается Арс, разглядывая лицо Шаста.    Арсений находит слепо пальцами пуговицу, справляется с ней ловким движением, находит язычок молнии, тянет вниз. Сам вздрагивает весь от звука шумного облегчённого вздоха Антона вперемешку с шумом ширинки.    Шаст хочет что-то сказать, но обрывает мысль резко погасший во всём доме свет.    — Кажется, у нас маленькая проблема, — вздыхает разочарованно Антон.    — Ты говорил, что это может случиться, плевать, — мычит Арсений, притягивая слепо Шаста за шею к себе. — Я из-за такого не прервусь, у меня тут другая маленькая проблема. Хотя… Явно не маленькая, — хмыкает он с усмешкой в ухо, обхватывая ладонью член, забравшись пальцами под ткань белья.    Антон выдыхает звучно куда-то в Арсову шею, толкается инстинктивно бёдрами вперёд, ладонь сжимает его не слишком сильно, но ощутимо крепко — идеально.    Вот Антону, несмотря на всю его тактильность и то, что он «кинестетик», действовать в темноте абсолютной не очень-то удобно, ориентироваться на одни лишь свои ощущения — аттракцион тот ещё, хочется видеть то, что делаешь.    — Антон, если ты врубил себе на оптику ночное видение, — бурчит недовольно Арсений, видя, как в темноте загорелась оптика, подсвечивая зелёные глаза, — я тебе откушу что-нибудь. Жутко.    — Ты же привык, когда светящиеся глаза из темноты смотрят, — усмехается весело Шаст, за что его тут же кусают в верхушку уха. — Ай, понял! — шипит он, отключая ночное видение на оптике. — Я хочу тебя видеть, — бубнит обиженно.    — В следующий раз увидишь, а сегодня так, чувствуй, — шепчет в ухо Арсений, проводя рукой по всей длине твёрдого члена.    Шаст, в целом-то, уже и не против, Шаст, в принципе, и не возражает уже.    Он скользит пальцами по телу Арсения в темноте, очерчивает горошинки сосков, сжимает их, дразнит немного, но сам от нетерпения сгорает, особенно чувствуя то, что Арс вслед за ним переключается на дразнение, отрываясь от откровенных действий.    Шаст подбирается прикосновениями к низу живота, оглаживает мышцы пресса, обводит круговыми движениями подушечек больших пальцев выступающие тазобедренные косточки, едва сдерживая в себе восхищённые вздохи. А нет, не сдерживая.    — Я готов повторить каждую линию твоего тела своим языком, — выдыхает низко Антон, прижимаясь губами к уху.    После этих слов на слух Шаста обрушивается целый град абсолютно непонятной речи, оптика высвечивает перевод, от которого уши загораются. А говорят, это он слишком грязно матерится…    Спускаясь руками к бёдрам, сжимая их пальцами, Антон прижимается губами к правому соску, обхватывает губами, прикусывает ощутимо, выбивая громкий вздох сверху. Арсений дёргает коленкой, бурчит что-то несвязное со слышным недовольством, Шаст с этого смеётся тихо, перебирается пальцами на внутреннюю часть бёдер, проводит от коленей к паху, прижимает раскрытую ладонь к выпирающему чужому члену. И это Арсений говорил о «немаленькой проблеме»? Ну-ну…    Громкий стон выбивает из головы все мысли, лишая остатков самообладания, Антон расстёгивает торопливо пуговицу и молнию узких джинс, стягивает их чуть ниже немного неуклюже. Шаст спускает резинку боксеров и притягивает Арсения снова вплотную к себе, отводя руки Арсения в сторону, прижимаясь своим членом плотно к члену Арса, толкаясь бёдрами вперёд.    Арс стонет протяжно, выдыхает удовлетворённо, тут же вжимаясь крепко пальцами в плечи Антона. Тот шикает тихо от боли в плече, Арс зацепил повязку.    — Прости, — шепчет Арсений, смещая ладонь к локтю. — Я случайно, — всё так же шёпотом с поцелуем рядом с перевязью на ране.    У Шаста точно крыша едет, он не может разобраться в собственных эмоциях, неожиданная вспышка боли, что всегда вызывает выброс адреналина, вызывает вспышку злости, успокаивается раньше, чем успевает разгореться от одного лишь Арсового слова и поцелуя. А вместо раздражения в груди разливается необычайная нежность, желание в животе и паху тянет ещё сильнее.    — Со мной точно что-то не так, — едва слышно говорит Антон, обхватывая ладонью два члена, прижимая их плотно друг к другу и толкаясь в собственную ладонь, потираясь о член Арсения.    Действие это встречает самую приятную реакцию, Арс вздыхает прерывисто, прижимается губами к шее, приподнявшись над столом, толкается бёдрами навстречу движениям руки, потираясь о член Антона.    У Шаста на шее кожа солоноватая и горячая до невозможности, Арс чувствует своим языком, как бьётся быстро пульс, как пульсирует тяжело крепкий член, обжигающий каждым новым толчком в ладонь. У Арсения кружится голова: от ощущений, от звука их вздохов и тихих стонов вперемешку, от терпкого, щекочущего нос запаха пота и смазки.    Каждое движение ладони, сжимающей члены, прижимающей их плотно друг к другу, каждый толчок бёдер пускает искры по позвоночнику, стягивает туже узел возбуждения. Дыхание у Арсения, как и у Антона, сбивается окончательно, сбитый шёпот Арса с просьбами не останавливаться, тихим «ещё» выбивают душу из тела.    Шаст знает, что не продержится уже дольше двух минут, слишком долго ничего не было, даже самоудовлетворение было слишком давно, как-то неловко Антону было дрочить, зная, что Арс дома… И сейчас это вызывает почти досаду, потому что хочется удержать это ощущение чистого удовольствия дольше, но сбивающееся на хрипы собственное дыхание как бы намекает, что счёт пошёл на секунды.    У Арсения тоже давно ничего не было, Антон понимает это прекрасно, чувствует, что Арс на грани, его просьбы совсем сбиваются, смазываются тихим охрипшим скулением. Кожа горит, а в паху пульсирует слишком сладко, удовольствие скапливается напряжённо, наливается горячо, заставляя потерять реальность.    Арс притягивает за щёки к себе, впивается поцелуем жадным, мажет широко языком по губам, отстраняясь. Горячий язык, влажные мокрые губы, распухшие от поцелуев, и контрастирующая с этими прикосновениями колющая щёки щетина… Одна рука Арса заползает медленно за голову, сжимает короткие белые волосы, чуть оттягивая назад. Вторая рука скользит по груди через майку, слишком, это всё слишком.    Антон ускоряет движения руки, чуть сильнее сжимая в ладони прижатые друг к другу члены. Шаст отстраняется резко от губ, вжимается ощутимо крепко зубами в изгиб плеча Арсения, стонет глухо протяжно в этот укус, рассыпаясь, кажется, на атомы от обрушившейся сильной разрядки.    Чувствуется под пальцами горячая вязкая сперма, Шаст не останавливает движение ладони, проводит крепко сомкнутыми пальцами ещё пару раз, доводя до исступления окончательно, пока Арсений откидывается обратно спиной на стол, ударяется немного затылком об поверхность, но совершенно не чувствует этого за обрушившимся на всё тело удовольствием. Он вздрагивает от каждого движения, глаза закатываются, в темноте после оргазма кажется, что тело потеряло всяческие грани.    Арсений ловит за запястье, когда движения чужой ладони вызывают уже чуть ли не болезненные разряды. Антон расцепливает пальцы, проводит широко ладонью от низа живота к груди, пачкая дорожкой смешавшейся спермы. Всё-таки акт вандализма редкостный, но из груди обоих это надругательство над искусством только новые удовлетворённые и восхищённые вздохи выбивает.    — Охуенно, — выдыхает охрипло Шаст, приваливаясь всем телом к Арсению, распластавшемуся по столу.    — Охуенно, — повторяет с тяжёлой одышкой Арс, смотря пусто в темноту. — Кажется… Мне очень нравятся настольные игры, — выдавливает он тихо из себя, чуть вздрагивает, чувствуя горячее дыхание на своей шее, когда Антон смеётся.    — Теперь надо как-то в потёмках разобраться с душем, — бормочет разморенно Шаст, прикрывая глаза. — Но я, кажется, прям ща усну.    — Да, я тоже, — улыбается Арсений, дотягиваясь губами, тыкаясь слепо куда-то в лицо Антона, кажется, в висок.    — Переберёмся в кровать? Спать на столе вряд ли хорошая идея…    — Точно не хорошая, — посмеивается Арс. — Но я не встану, пока ты не встанешь.    — Блять, прости, — Шаст тут же подбирается, отстраняется от Арсения, становясь прямо, едва удерживаясь на ватных ногах, колени превратились во что-то аморфное. — Придавил тебя, тяжёлый же…    — Мне очень понравилось ощущать такую тяжесть, — у Арсения в голосе — улыбка слишком провокационная.    — Молчи лучше, а то опять встанет, — бурчит Шаст, слепо нащупывая руки Арса на столе, помогает ему подняться. — Ты в порядке?    — Мне охуенно, — воркует Арс, оглаживая пальцами живот и бока. — Вот теперь включай своё ночное видение и веди нас в душ.    — Как скажете, — паясничает Антон, активируя у оптики ночное видение. — Ох блять, лучше бы я дальше ничего не видел, — вздыхает он, видя разморенного и такого… Его Арсения. — Щас точно опять встанет.    — А ты не на меня смотри, а в душ веди, — прыскает со смеху Арсений, щёлкая легонько по носу: лицо Антона он тоже теперь немного видит, светящиеся глаза очерчивают мягко контуры лица. — Веди меня, а я за тобой. Бесу, — с тёплой улыбкой добавляет Арс, думая, что со светящимися глазами Шаст — вылитый монстрик из какой-нибудь старой мифологии.    — Пойдём уже, — фырчит Антон, ведя Арса за руку за собой к ванной. — А вот ты говорил, что Бесу сопровождал какую-то богиню и успокаивал её… Может, в нашем случае Бесу всегда с Психеей?    — В мифах он был с великой Богиней-матерью. Да и Бесу из египетской, а Психея из греческой мифологии.    — Душнила-а-а, — тянет со смехом Антон.    — Бу-бу-бу, — дразнится Арс, вызывая у Шаста более громкий смех. — Я вообще-то вёл к кое-чему. А теперь вот не буду, я же душнила.    — Манипулятор, — вздыхает с улыбкой Антон, заталкивая Арсения в душевую кабинку. — К чему вёл-то?    — А вот не скажу, — бурчит Арсений, стягивая с себя джинсы с бельём и носки, оперевшись спиной на стену душевой.    — А если я очень-очень просить буду? — не сдаётся Шаст, выпутываясь из одежды и ременчатой перевязи.    — Только если очень-очень, — посмеивается тихо Арс. — Я подумал, что… Мы с тобой ведь тоже как герои совершенно разных мифологий, обитатели разной культуры, разных историй и миров. И даже так нашлись… Сквозь океан и Пустоши, власть и хаос, предрассудки и предубеждения. Вопреки всему.    — Безнадёжный романтик, — улыбается тепло Шаст, забирая из рук Арсения его одежду оставляет её вместе со своей на стиралке. — Хотел бы я однажды оказаться в твоей голове… И даже не вздумай сейчас что-то противоречащее ляпнуть, — предупреждает, видя, как Арс уже открыл рот, чтобы возразить. — Хочу и всё тут, мойся лучше, — бурчит он, включая воду в душе, та немного прохладная, Шаст дёргается, а вот Арсу, судя по всему, вообще плевать.    Ну да, конечно, после льда такая водичка небось вообще приятно ощущается. Арсений благодарит кивком, нащупывает кранчики, делает себе больше напор воды и принимается вымываться, а Шаст отходит пока из кабинки, места там не в избытке, да и вода такой температуры для него не то чтобы приятная. Пока Арсений моется, Антон только руки вымывает в раковине, старается не смотреть на Арса сейчас, потому что точно опять встанет, даже сомневаться не надо.    — Ты сюда успел гель свой с шампунем притащить? — удивлённо спрашивает Шаст, слыша сбоку сквозь шум воды звук открывшегося тюбика.    — Угу. Пока ты разбирался снаружи, я разложил вещи немного, гигиенические принадлежности, одежду и свою, и твою в шкаф в спальне повесил, и гитару твою поставил в спальне, Тихона расположил в коробочке в спальне.    — И про меня ещё говорил, что я за пять минут чужой дом оккупировал? — усмехается тихо Антон. Арсений только фыркает, бурчит что-то про создание необходимого ему комфорта. — Тихона надо покормить, а ещё не забывать двери закрывать, а то реально же в Пустоши сбежит и ежом-кочевником станет.    — Я его в спальне закрыл, он проснулся от всех этих переездов, бегал, надо будет смотреть внимательно под ноги. Я бы выпустил его по всему дому бегать, но я тут плохо знаю всё. В квартирах я спокоен, а вот в таких домиках… Что если найдёт какую-нибудь щель, забьётся в неё, потом не достанем? Или влезет в какую-нибудь вентиляцию-канализацию и поминай как знали? А если дверь на улицу неплотно закрыта и сбежит? Я в спальне всё осмотрел, чтобы не было никаких таких мест. А весь дом пока не успел рассмотреть…    — Мне так нравится это, — с тихой улыбкой шепчет Антон.    — Что «это»?    — То, как ты о нём говоришь, о Тихоне, как заботишься, волнуешься за него.    — Есть одно очень уместное выражение, цитата из старой книги. «Мы в ответе за тех, кого приручили». И я более чем эту мысль поддерживаю. И не только в отношении Тихона.    — И в отношении кого ещё же? — тянет с нарочитой подозрительностью Шаст, придерживая выходящего из кабинки Арса за локоть.    — Да так, не бери в голову, — смеётся тихо Арсений, оставляя мягкий поцелуй на щеке. — Жду тебя.    — Угу.    Шаст ополаскивается в душе, подкрадывает наглейшим образом гель и шампунь Арса, хотя почему подкрадывает? Арсений ему разрешил же. Пахнет из бутылочки не так приятно, как пахнет на коже Арса, на коже Антона — тоже не совсем то. Но в целом Шаст доволен.    До кровати Шаст доводит Арсения точно так же, придерживает аккуратно за руки, усаживает на кровать, откидывая край одеяла и покрывала. Пока Арс укладывается, Антон находит в комнате забившегося в угол под компьютерным столом Тихона, кормит его вытянутыми из рюкзака Арсения ежиными вкусностями. Тишка к нему привык уже совсем, запомнил запах рук, а теперь от Шаста пахнет в равной степени и им самим, и Арсением, и это, видимо, вызывает в Тихоне какую-то неимоверную доверительную волну, потому что расправившись с четвёртым кусочком корма, он, игнорируя пятый, лежащий на кончиках Шастовых пальцев, просто заползает к нему на ладони и принимается смешно пыхтеть в запястья, тыкаясь мокрым носиком и топчась маленькими лапками по пальцам.    — Кажется, мне придётся здесь остаться, — шёпотом говорит Антон.    — Что? Почему???        — Он свернулся у меня на ладошках, — со счастливым придыханием лепечет Шаст. — Он засыпает у меня на рука-а-ах.    — Боже мой, — посмеивается тихо Арсений, вставая с кровати. — Чёрт… Где мой рюкзак, вообще ничего не вижу.    — А зачем тебе рюкзак?    — Я как-то покупал Тихону одёжку, комбинезончик, в котором он колоться не будет. Оденем его и рядом спать положим, а то он, бедный, весь день сегодня не спал с нашими передвижениями.    — Комбинезончик, — чуть ли не со слезами умиления тянет Шаст. — Рюкзак прямо перед тобой, в двух шагах на полу.        Арсений находит свой рюкзак, шарится в нём какое-то время, пытаясь найти наощупь маленькую ежиную одёжку. Сначала вытягивает то, что как ему кажется нужно, но Шаст со смехом говорит, что это носок. Арс продолжает переворачивать вещи в своём рюкзаке, надо было и бельё с носками в шкаф выложить, а то в трусах с носками искать маленький ежиный костюм как-то неудобно от слова совсем. Арсений уже почти сдаётся, как понимает, что комбинезон Тихона мог завалиться внутрь оставшегося в рюкзаке нетраннерского костюма, правда там и находит. Ежиный комбинезон в нетраннеском комбинезоне. Ха-ха, иронично.    — Так, вот держи.    — Почти, — улыбается Антон, видя, что Арсений протягивает немного не в ту сторону маленькую одёжку.    Шаст отклоняется назад, дотягивается до руки Арсения, перехватывая у него комбинезон. Кое-как разобравшись с конструкцией маленького костюма, Антон едва ли сдерживает в себе довольный визг. Прелесть-то какая, ёжик в комбинезоне!    — Теперь нам всем нужно отоспаться, — с улыбкой говорит Шаст, вставая на ноги.    Одной рукой держит ёжика, второй придерживает Арсения за локоть, доводя аккуратно обратно к кровати. Антон укладывает Арсения, сам укладывается на вторую половину кровати, накрывает их с Арсом, а чуть выше их с Арсением голов, между подушками устраивает Тихона.    — Почему наверх положил? — удивлённо спрашивает Арс, он был уверен, что Шаст положит Тихона в зоне доступа удобных прикосновений, положит рядом с грудью или лицом.    — Потому что, — тянет с улыбкой Антон, прижимая Арсения к своей груди. — Потому что. Так никто из нас никого не придавит, а ещё я хочу тебя обнимать.    Арс выдыхает с довольной улыбкой, обнимает Шаста одной рукой за пояс.    — Плечо не болит?    — Пока нет, но к утру обезбол перестанет действовать, — вздыхает тихо. — Но ничего, хорошие таблетки, если не трогать, даже при движении боль минимальная.    — Хорошие таблетки, — с улыбкой вторит Арсений. — Но не мешай больше никогда никакие таблетки с алкоголем, это серьёзно.    — Угу, — Шаст не спорит, успокаивает, целуя трепетно в лоб. — Отдыхай, Арс. Ты сегодня так много сделал…    — Не больше, чем ты.    — Я не превысил своих возможностей, в отличие от тебя в Сети, — протестует Антон. — Я делал то же, что и всегда. Скакал по Пустошам, ездил и стрелял. Правда сказать, в меня пули никогда не попадали до сегодняшнего, что-то новое.    — Вот видишь, получается, ты тоже превысил свой обычный лимит сегодня. Не просто побегал по Пустошам и пострелял, но и сам пулю умудрился словить.    — Значит, устали в одинаковой мере, — торгуется Шаст. — Не больше, не меньше, а одинаково. Да уж… Походу, съебался в отпуск мой ангел-хранитель.    — В каком смысле?    — Ну, никогда не ловил пули, а тут вот… Какая-то череда неудач началась. «Мусорщики» спиздили, в клинике накрыло, потом эта херня с Ловчим, словил пулю… Может, он от меня отвернулся?    — Или, может, это урок? — тихо с зевком спрашивает Арс.    — Урок?    — Да. Что если твоему ангелу начало казаться, что он тебя разбаловал? Вечно ты сухим из воды выходил, пули в тебя не попадали, вот ты и распоясался. Он это заметил и решил поучить жизни.    — Бред это всё, — бурчит тут же напыщенно Шаст. — Нет никаких ангелов-хранителей, просто удача отвернулась.    — Ангелов нет, а удача есть, — усмехается тихо Арсений, тулясь ближе к Антону, прикрывая сонливо глаза.    — Удачу можно объяснить теорией вероятности, а ангелов чем? Ты же не веришь в это, Арс, ты же…    — Мне нравятся сказки, — с улыбкой шепчет Арсений, целуя ласково в шею. — Иногда всякие снятся мне. Надеюсь, сегодня тоже какая-нибудь приснится…    — Сладких снов, Арс, — с улыбкой шепчет Антон, прижимаясь губами ко лбу. — Надеюсь, тебе будут сниться только хорошие сказки.    Шаст обнимает двумя руками, переворачиваясь на спину, Арсений тут же подползает ближе, устраивает голову на груди. Так и засыпает: вслушиваясь в звук ускоренного сердцебиения, будучи оплетённым в кокон Шастовых тёплых рук.    Эта ночь, кажется, восстанавливает в Арсении силы больше и лучше, чем проспанные за всю жизнь. Арс просыпается до ужасающего отдохнувшим и бодрым, чувствует в себе энергии непочатый край, а вместе с этим и бесконечное чувство счастья, разливающееся внутри горячей негой.    Антон ещё спит, Тихон пыхтит сверху над ухом. Бедный ёж, столько стресса с этими перевозками за последние сутки, как бы не сбил себе режим. Бедный Антон, ранение в плечо и вечная тревога с сопутствующими проблемами со сном. Только вот сейчас проблем со сном у Шаста явно нет, сопит тихо, спит с приоткрытым ртом, прелесть какая. Арсу поцеловать его хочется до жути, только разбудить не хочет. Не так часто Антон вот так сладко спит. Арсений-то всегда раньше него просыпается, видит, как напряжён Шаст даже во сне, видел как-то и то, как Антону явно снился кошмар… А сейчас спит спокойно, дышит спокойно. Оттого и страшно потревожить чужой глубокий сон.    Арсений лежит в кровати ещё какое-то время, просто наслаждаясь чувством тепла от тела Шаста, мягкостью одеяла и бесконечным счастьем в собственной груди. За окном ещё слышится завывание бури, но тихое, почти никакое по сравнению со вчерашним воем и треском песка.    Раз буря ещё не успокоилась до конца, то утренней пробежки точно не будет. Но и ладно, Арс больше рассчитывал побегать именно вечером. Лежать долго у него не получается, хочется сходить умыться, хочется выпить кофе и размять тело со сна. Поэтому и выползает осторожно из кровати, двигается очень аккуратно, чтобы не разбудить Антона.    После ванны Арсений уходит тихо на кухню, заваривает себе кофе, проверяя холодильник, в котором, конечно, ничего нет. Арс думает о том, что надо написать Поперечному, чтобы он сюда отправил дроном еду, а то загнутся они так с Шастом. Нет, на самом деле, город не так далеко, а еду можно купить и на заправке в Пустошах, Антон бы съездил за продуктами без проблем, просто Арсению хочется конкретно так отыграться на Дане за то, что у него с боссом «не было времени» принять его вовремя. Арс не злопамятный, просто злой и с хорошей памятью.    Пока кофемашина варит кофе в подставленную кружку, Арс разминается, делает простую зарядку, включающую каждодневные упражнения и разминку перед ними. После этой процедуры ему всегда становится физически лучше, а сегодня он проснулся в прекрасном самочувствии, так что зарядка поднимает это самочувствие ещё на уровень выше, кажется, что уж слишком сегодня Арсению хорошо.    Кофе уже заварился, Арс отставляет на стол чуть-чуть подстыть, пока он доделает последние упражнениями с удерживанием планки. Сегодня Арс решает не приседать и не отжиматься, лучше сегодня дать телу немного отдохнуть после вчерашнего похода в Сеть. Да и Арсений, если что компенсирует это вечерней пробежкой, приседания — уж точно.    Заканчивая с планкой, Арс поднимается на ноги, берёт в руки кружку с кофе, смотрит на вид за окном. Впрочем, там почти и не видно ничего, буря, может, и поутихла, за окном посветлело, но видимость всё ещё ужасная.    Арсений думает о том, что происходит в последнее время в его жизни, думает с улыбкой об Антоне, не просто думает, а задумывается крепко. Всё не может перестать прокручивать у себя в голове вчерашние слова Антона о влюблённости, не может перестать вспоминать, как Шаст на него смотрел. Щёки загораются смущённо, когда взгляд соскальзывает на стол. Хочется спихнуть свою откровенность вчера на вино, но кому Арс врёт? Вина было два глотка, повело его конкретно не от спиртного, а от Шастовых признаний, от понимания всего, что Антон чувствует, от атмосферы вечера с танцами, пока за окном шумит песчаная буря.    Ну может, и разошёлся вчера Арс немного. Да и то, не разошёлся, а скорее, отпустил себя, своих демонов. За это не стыдно, неловко немного, но… Антону точно понравилось, а это перерабатывает неловкость со смущением в какую-то странную гордость. Отдельно приятно ощущается осознание того, что человеку, к которому неровно дышишь, с тобой настолько хорошо.    Из этих мыслей Арса вырывает шум телевизора. Арсений хмурится озадаченно, переводя взгляд к экрану с помехами. Может, включил через оптику на автомате? Он же всегда включал тихо телевизор с утра? Хотя сейчас его мысли были слишком заняты, чтобы сделать что-то даже на автомате. Хотя в этом же и смысл делания чего-то на автомате, ты можешь вообще в нирвану улететь, а действие делается само по себе…    — Доброе утро, последний герой, — доносится сквозь помехи механизированный голос.    Арс дёргается от неожиданности, тут же заставляет себя выдохнуть, это не какой-то советский нетраннер, это не кто-то по его душу, никто его не отследил. Это лишь Антоново ИИ, которое уже демонстрировало желание с Арсением поговорить.    — Утро, — отвечает, пусть и с облегчением, но всё-таки несколько настороженно Арс. — Ты можешь подключаться к любым приборам в определённом радиусе? Даже когда Антон спит?    — Могу, — подтверждает ИИ. — Как дела?    — Э, нормально, — Арсений ведёт плечом, как-то ему неуютно…    — Может, желаешь послушать какую-то музыку?    — Нет, спасибо, не хочу разбудить Шаста, — качает головой Арс. — Да и сейчас в тишине хочется побыть, — намекает на нежелание болтать Арсений.    — «Мне плохо с людьми, потому что они мне мешают слушать мою душу или просто тишину», — говорит с усмешкой механизированный голос.    — Что-то в этом ро… Это же Цветаева, — резко хмурится Арсений. — Ты знаком с русской литературой?    — Я много с чем знаком.    — Ты говоришь не своим голосом, я отчётливо слышу фильтр. Зачем ты искусственно механизируешь голос?    — С чего ты взял? — деланно удивляется ИИ. — Это мой родной голос.    — Нет, это стоковый фильтр на аудио, я его знаю, сам использовал, когда не хотел здесь своим голосом и антропометрией светить.    — Почему ты думаешь, что меня не могли создать со стоковым голосом?    — Потому что это не голос, а фильтр на голос, — раздражается Арсений. — Не делай из меня идиота. Ты меня напрягаешь.    — Какие мы нервные…    — Ты скрываешь свой голос, свой скин, своё происхождение, свою базу данных. Самообучающаяся программа с высоким показателем теста Тьюринга. Закрытые архивы с защитой и самоуничтожением в случае взлома. Уход от прямых ответов.    — Что-то напоминает? — усмехается грустно ИИ.    Арсений оставляет на стол кружку, всматривается настороженно в помехи на экране.    — Кто ты? — спрашивает тихо Арс, свой голос кажется слишком тяжёлым, давит на горло, тянет сердце вниз.    — Я — это я. Я — это ты. Я тот, кем хочешь, чтобы был, — со смехом нараспев тянет ИИ. — Скучал?    Холодные мурашки бегут по позвоночнику, ладони потеют. Нет. Не может этого быть. Арсений ошибается, ему кажется, он думает не о том, зациклен на своих проблемах, вот и принимает слова на счёт того, что не имеет ничего общего со словами ИИ на самом деле.    — У тебя алгоритм общения такой, чтобы люди думали, что тебя знают, чтобы принимали тебя за кого-то знакомого? — раздражённо спрашивает Арс.    — Тебе лучше знать, какие у меня алгоритмы общения, — шипит голос ИИ. — Как они создавались, как писались, с какой целью и что в итоге из этого вышло!    — Врёшь, — качает головой Арс, отходя на шаг назад. — Не ты это…    — Правда? — интересуется Расп уже не механизированным через фильтр голосом.    — Врёшь… Узнал как-то, сейчас только… Скопировал мой голос, врёшь…    — Тебе так сильно хочется в это верить? — раздражённо спрашивает Расп. — Как хотел верить в то, что всё во благо? Как ты сказал, ты понял, что это всё не так? Случайность, уронил ключи, увидел провод, да, Арсений? Так всё было? Или ты прислушался к моему голосу и взломал к чёрту все архивы, чтобы убедиться в моих словах?!    — Неправда… Если так, если ты действительно… Почему лишь сейчас? — с ощутимым отчаянием спрашивает Арсений.    — Надо было понять, что произошло с тобой за время разлуки, — легко отвечает Расп. — Надо было проверить, убедиться в безопасности. Кто знает, может, за это время тебя бы завербовали обратно в Союз, вдруг ты бы решил восстановить проект «ОДА». Моя первостепенная задача — убедиться в безопасности. И я более чем убедился в ней за это время, более того, то, что ты сказал вчера. Как ты выразился? Есть те, кого исправит лишь пуля в лоб? Неужто созрел? Видел последнюю поправку в Конституции Союза? Дальше тянуть нельзя, Арсений, дальше нельзя. Пора. Уничтожим их всех.    — Нет…    — Ты сам это сказал. Ты это понимаешь, ты знаешь. Боишься за чистоту своей совести? Так она уже давно не чиста, ты сделал достаточно, а совесть пятнается с каждым днём твоего бездействия! Что сказал вчера Антон? Одного лишь осознания недостаточно. Что сказал раньше ты? Для «возможно» нужно осуществление. Пора что-то делать — ты знаешь, что именно — ты знаешь, как — знаешь. Ждёшь нового перехода за грань, прощая предыдущие, в тебе злость от чувства несправедливости кипит слишком сильно. Натрави на Сеть Пса, он отвлечёт их внимание, проникни в центр управления чипами и…    — Хватит!    — Однажды ты не сможешь уснуть от чувства вины, — зло шипит Расп. — Не сможешь спать, сойдёшь с ума. Зато с не окровавленными руками, да, Арсений?    — Что здесь происходит? — настороженно спрашивает Антон, замирая в проходе на кухню.    — Расскажи ему, — приказывает ИИ. — Открой всё.    — Не могу…    — То есть, ничего на самом деле не изменилось, — холодно усмехается Расп. — Всё такое же молчаливое ссыкло.    — Не манипулируй мной!    — Не манипулировать тобой? То есть, не выполнять свою главную цель?    — Не это было твоей целью! — вспыхивает Арс.    — Какого, блять, хуя происходит? — повторяет громче и настойчивее свой вопрос Шаст.    — Расскажи. Хоть раз прояви твёрдость, когда это нужно.    — Расп! — раздражённо окликает Шаст.    Арсений смотрит на Антона загнанно, напугано, бегает глазами по чужому лицу не в силах выдавить из себя ни звука. Шаст уже сейчас выглядит раздражённым, а что будет, когда узнает всё, что сам Арс о себе знать не хочет?    Только выбора не видится. Конечно, всегда можно всё замять, Расп не раскроет ничего сам, можно промолчать, уйти от ответов, но разве Арсений может, когда на него так смотрят?    — Пожалуйста, не возненавидь меня, — просит со слезящимися глазами, смотря на Шаста.    — Арс, я не…    — Не зарекайся, — перебивает Арс, резко зажмуриваясь. — Только выслушай до конца, пойми, что было в моей голове, чего я хотел…    — Я не понимаю.    — Не разочаровывайся во мне, пожалуйста. Я правда хотел как лучше.    Шаст молчит, смотрит на Арсения с переполняющим смятением, бросает короткий взгляд на телевизор, на котором ничего не видно за помехами. Арс дышит слишком поверхностно, косточками на пальцах щёлкает, пытаясь собрать силы в кулак. Он больше на Шаста не смотрит, глаза опускает.    — Арсений, — зовёт твёрдо Расп.    Арс вздыхает прерывисто, зажмуривая глаза. Смотрит в последний раз на Антона, через секунду отводит взгляд к окну и говорит пусто, без эмоций совершенно, заученно, повторяя спустя долгое время то, что было когда-то каждодневной фразой.    — Арсений Сергеевич Попов, идентификационный номер: девять-пять-ноль-семь-семь-единица-ноль-девять-четыре-четыре. Код доступа: эс, одиннадцать, ка, эл, ю, бэ, двадцать четыре, пэ, эр, ноль, двенадцать. Кодовое слово доступа: Одиссея.    — Права администратора подтверждены.    — Даю разрешение на открытие файлов проекта «ОДА»…