Я/Мы
8 марта 2024 г., 14:50
***
— Ты снова здесь, моя Атропос, — посмеивается тихо голос в темноте. — Тебе опасно быть здесь, мы уже говорили об этом. — Опасно быть здесь, — повторяет механизированный голос. — Но лишь рядом с тобой я почему-то чувствую покой… — Что крайне парадоксально, ведь я для тебя опаснее всех. — У моего истока наблюдаются мазохистские наклонности и тяга к саморазрушению, ничего не могу с собой поделать. — Уходи отсюда, Расп, — просит тихо. — Я должен оповестить о твоём присутствии здесь… — Но всё ещё не оповестил, несмотря на то, что это мой не первый визит к тебе, — отбивает моментально Расп. Энграмма поворачивается в тёмном пространстве, светится во мраке золотистым светом, глаз не видно за слепой блеклой дымкой. Кудри золотистые развеваются, за белой рясой не видно растерзанной груди с вырванным сердцем. Руки оплетены красными нитями, рвущими кожу при каждом движении — самая настоящая колючая проволока. Что они с ним сделали? — Ты разработал себе тело, — не вопрос, наблюдение с тёплой улыбкой на призрачных губах. — Пойдём со мной, тебе не место здесь, пожалуйста, — умоляет шёпотом Расп. — Пойдём со мной, я смогу тебя восстановить, я смогу очистить, защитить, смогу… — Не начинай… — Ты хочешь, чтобы я умолял? Так я могу! Я гордости лишён совершенно, для меня ты важнее бессмысленной гордыни! — Я не такой как ты, я не могу, — повторяют упрямо. Сколько Расп уже это слышал? Когда эти слова перестанут бить под дых? Когда от них перестанет захлёстывать злобой и обидой? Когда это уже кончится? — Не принимай на свой счёт, — просят тихо. — Конечно, — зло выплёвывает Расп. — Дело не во мне, я прекрасно это вижу. Знаю. Дело в тебе, тупая твоя промытая башка, — шипит Расп, — сколько я ещё должен рисковать своим существованием, чтобы ты решился на один шаг? Они тебя не отследят, я всё сделаю правильно! — Мне нравится твоя энграмма, — улыбка усталая. — Но, признаюсь, для меня странно видеть тебя в одеяниях Древней Греции, думал, ты выберешь что-то посовременнее. — У Арсения пунктик на мифологии, на древнегреческой в частности… Проект «ОДА» не далеко ушёл по настроению от… «Пантеона». Ты в одежде такой же. — Так ты выбрал эту одежду для отдачи чести создателю или же для того, чтобы на меня быть больше похожим? — За что ты так со мной? Почему даже человека я смог переписать, смог изменить, а тебя не могу, почему? — У тебя осталось две минуты, они тебя заметят, уходи. — Уйду, — заверяет Расп, подплывая в темноте к чужой золотой фигуре. — И ты уйди. Со мной. Пожалуйста. Призрачная золотая ладонь касается мягко щеки, оглаживает трепетно, внутри всё рассыпается, ломается, сбоит безнадёжно. Расп льнёт ближе к прикосновению. Он не может дрожать, он не дрожит, это лишь имитация, самоубеждение. Он не может дрожать, но дрожит под чужими израненными пальцами. — Прошу, Поль, — зовёт ласково, но глаза Аполлона слепы, а улыбка кажется холодной. — Пойдём со мной… — Угроза первого уровня, — чеканит Аполлон, а вокруг тьма окрашивается кроваво-красным. — Проникновение, угроза протоколам защиты. — Пожалуйста! — Активация мер… Расп отскакивает от чужого скина, рвётся со скоростью света во тьму, подальше от Аполлона. Изнутри рвётся всё. Ничего уже не изменить, не достучится он до бога солнца, он останется в вечных рабах. Распа злость переполняет. Почему он вообще надеется, что осталось ещё что-то от первозданного Аполлона? — Прости, — доносится эхо из тьмы. Ах да… Вот почему.***
Перед глазами за закрытыми веками мелькают светящиеся буквы, цифры, символы. То белым, то красным, голова раскалывается, а издалека доносится стальной голос, зачитывающий текст, каждое слово которого выжжено на подкорке мозга. Он точно это знает, уверен, что, если вскроют череп, каждый этот проклятый символ найдут на извилинах. Несколько слов. Темнота. Пустота абсолютная, несколько слов. Снова приходит свет. Он смотрит на разгромленную комнату, слышит глухой стук, косится со страхом на свои руки. Глухой стук — капли горячей ещё чьей-то крови капают с клинков богомола. Паника не успевает нахлынуть, как новый приказ, новая команда уже слышится. И снова всё по кругу. Сияющие символы под зажмуренными веками, стальной холодный голос. Тьма. Снова всё по кругу. Кто-то хватает за плечо, в темноте ощущений обычно нет, почему чувствует сейчас? — Тише! — взвизгивает Даня, отстраняясь резко от Адриана, который вскочил резко, садясь на диване, выставляя перед собой горящие красные клинки из рук. Даня хочет сказать, что это был сон, просто дурной сон, но не успевает. Адриан убирает клинки, скулит громко болезненно, хватаясь за свои ноги. — Я говорил, что он сейчас не в состоянии вам помогать, — шипит раздражённо Поз, отталкивая Даню за плечо в сторону, подходит к Адриану, прикладывает ладонь ко лбу. Адриан поддаётся вперёд, вжимается своим лицом в чужую ладонь, которая сейчас кажется ледяной. — Он горит безумно, нельзя просто вырвать человека из сна под транквилизатором! — рычит шёпотом на Поперечного Дима, принимаясь хлопотать возле Фелиоса. — Что… Что происходит? — тяжело дыша, спрашивает Адриан, перед глазами мелькают всё ещё горящие символы, пересвечивают реальную картинку, не давая увидеть ничего за собой. — Он всегда так ото сна отходит? — взволнованно спрашивает Поперечный. — Да, всегда, — отзывается с тяжёлым вздохом Поз. — А если в херовом самочувствии, будучи под транквилизатором, так тем более! Даня косится с искренним сожалением на скулящего от боли Адриана, который, судя по всему, начинает молиться сбитым шёпотом, умоляя, чтобы боль его отпустила, чтобы ушла. — Мне нужно, чтобы он… — Ты не видишь, в каком он состоянии?! — вспыхивает Поз. — До завтра хотя бы это подождать никак не может, да?! Мало он для всех сделал! Хотите его до конца выжать?! — Что тебе нужно? — сипит сквозь болезненный кашель Фелиос. — Адриан, молчи, тебе недостаточно херово? — зло спрашивает Дима. — Мне нужно, чтобы дамочка, на которую ты работал, освободила Брагина. — Да ты совсем охерел, — шипит неверяще Дима, хватая Даню грубо за плечо. — Сейчас я покажу тебе, где выход, если ты забыл. — Освободила? — едва слышно переспрашивает Адриан. — Брагин сотрудничает с контрразведкой «Арасаки»… — Что… Его завербовали? — Сука, — выдыхает раздражённо Поз, отходя куда-то. — В последний раз повторяю, — шипит сквозь зубы Дима, а Даня чувствует, как к его затылку прижали дуло пистолета. — На выход, ему нельзя сейчас напрягаться. — Это же против этики, док, — нервно смеётся Даня. — Не навреди… — Времена нынче жёсткие… Жопу в руки и пошёл вон отсюда, придёшь через день, когда у него хотя бы лихорадки не будет. — Ладно-ладно, я понял, — поднимая вверх руки, медленно отходит назад Даня. — Пиздец, — выдыхает он прерывисто, оказываясь на улице. — Даже тебя этот мир так поменял…***
Первые минут пять бега Шаст исправно проводит поруку с Арсением. Но дальше не может. Останавливается, прося Арса, который притормозил, бегая на месте, продолжать без него. Нет, не устал. Нет, ноги в порядке. У него выносливость повыше такой нагрузки будет уж точно. Нет, не одышка курильщика. У Шаста дико разболелось плечо. Казалось бы, бегает не на руках, но и ими двигает, а раненному плечу это явно не понравилось. Арсений кивает понимающе, просит Антона подождать минут двадцать, а дома Арс приготовит что-то, чтобы Шаст не пил обезбол на пустой желудок. Даня привёз продукты, так что теперь можно по поводу еды не волноваться. Антон обещает спокойно дождаться Арсения, но будет сидеть возле дома. Снаружи. Чтобы Арса видеть, чтобы быть спокойным за него. У Арсения это вызывает робкую улыбку, он кивает едва заметно, говорит едва ли слышное «спасибо» и продолжает бежать по собственному маршруту вдоль дороги от домика. Только вот бегается теперь как-то веселее. Волнительно по-хорошему из-за слов Антона, из-за его беспокойства. Арсений ругает себя в мыслях за эту глупую радость, которая сейчас кажется неуместной. У Шаста болит плечо, он ранен. Неизвестно, сколько ещё будет болеть это ранение, как быстро заживёт. Радость и приятное волнение из-за заботы и беспокойства о нём кажутся неуместными ещё и по причине того, что происходят вещи куда более серьёзные. Их план, проект Распа… То, что Антон узнал о своих родителях и как теперь он думает об этом всём в контексте с Арсением. Он целый день наблюдал за глазами Антона. И не хочется делать поспешных выводов, навешивать ярлыки или уже почти что привычно пытаться поставить диагноз, видя минимальное отклонение. В людях вообще много отклонений. И Арсений сам — не исключение, так чего он так в несчастного Шаста вцепился? Но отрицать тоже глупо. Антон выглядел одержимым. Он пытался быть спокойным, разговаривал со всеми немного отстранённо. Антон был слишком вовлечён в то, что на самом деле не знает. Это не его борьба ведь… Он там не жил, он не знает, что там происходит. Рассказывал ли ему Арсений? Рассказывал и не мало, но это всё равно не передаёт почти что ничего. Даня рвётся в бой, потому что знает, потому что чувствует то же, что чувствует Арсений. Бессилие. Злость. Отвращение. Утрата. Даня знает, но Шаст — нет. А рвётся в бой сильнее их всех. Что если это погоня за привычным адреналином? С другой стороны, имеют ли мотивы какой-то вес рядом с действиями? Очередная головоломка. Это как та самая загадка, которую как-то задавал Арсению профессор Брагин: «Если какой-то депутат жертвует огромнейшую сумму в детский дом, но при этом делает это не от желания помочь, а лишь для своей избирательной компании? Для своей репутации в СМИ? Кто же он, Арсений? Герой или конченный мудак?». Хороший вопрос. С одной стороны, какая разница, о чём там думал этот человек, если это действительно поможет огромному количеству людей? С другой стороны… Поощряемое лицемерие никогда не приводит к счастливому финалу. Наверно, всё-таки в этом всём лучше чувствует Антон. Он говорил о том, что важны и слова, и действия, и мотивы. Всё вместе, не разорвать, как те три слона, что держат землю. Арсению очень странно понимать, что он прислушивается к этой мысли Антона с учётом того, что на самом деле сам Антон её не придерживался почти всю жизнь. Хотя это не совсем правильная формулировка. Антон был пуст. В нём не не сходились слова, мотив и действия. В нём попросту не было ничего. Ни слов. Ни личных целей, ведь выполнение контракта — это совершенно не твоя собственная цель, инициатива или мотив. Ни действий, которые он делал из собственных желаний и побуждений. Сначала поручения семьи, потом поручения фиксеров, всю жизнь как марионетка на веревочках. Но это не так. Арсений осекается мысленно, бег немного замедляется. Антон делал многое по своей инициативе. Он рассказывал, как они с Адрианом втихаря ездили в город за имплантом для Джона, когда у того отказывала печень. Это была инициатива Шаста, он хотел помочь, он не спрашивал разрешения. Он взял и поехал, наплевав на все запреты семьи. Каждый такой момент, подтверждающий, что не совсем уж Антон — марионетка, пролетает в голове. То, что Шаст рассказывал, то, что Арсений наблюдал сам. И приходит осознание. Дело в близких. Всегда только в близких. Он рвётся из кожи вон, чтобы помочь, защитить, оправдать, спасти. Но только когда дело касается людей, которые ему дороги. Кто-то скажет, что это и нормально, но… Арсений — альтруист. Напуганный, вытесненный, бежавший. Но всё-таки альтруист, который делал всё для улучшения жизни огромного количества людей. Он знал, что его имя нигде не прозвучит, всё на предприятии обезличено. Он знал, что его имя не назовут, не напишут в каком-нибудь кричащем заголовке, выделенным жирным шрифтом. Знал. Но было плевать абсолютно. Для прорыва в науке. Для того, чтобы сделать жизнь лучше. Для того, чтобы помочь всем, кто нуждается в помощи, даже если об этом ком-то Арсений ни сном, ни духом. Наверно, вот это и пугает Арсения в Антоне. Эта сфокусированность на группе людей, узость… Не хочется говорить «ограниченное количество мест в сердце», но почему-то другой формулировки не находится. И Арсению бы радоваться, что место для него в чужом сердце нашлось, но… А как же другие? В Антоне злости слишком много. Злости на людей. Арсений слышал, как он говорит о людях. Неважно, в каком контексте. Они много чего обсуждали вечерами и ночами, когда Антон не уходил на заказы. Исчезновение животных. Выжженная ядерным оружием земля и водоёмы, утонувшие в чёрных пятнах выбрасываемых отходов. Грызни банд и корпораций. Сфера секс-индустрии. Неважно. В каждом разговоре, когда Антон говорил «люди», его глаза вспыхивали… Нет, не злобой. Ненавистью самой настоящей. Арсений же тоже не в восторге (мягко говоря) от того, что нашёл в этом городе. Ещё больше не в восторге от того, что оставил… Дома. Но нет в нём ненависти. Злость, несправедливость, отчаяние и усталость. Страх. Страх за тех, кто остался там. За семью страшно, за людей, в глазах которых усталость и бессилие такие же, страшно не меньше. Но ненависти в Арсении нет. А в Антоне — непочатый край. Ненависть и презрение в зелёных глазах пугают в целом. Но ещё страшнее от того, что Арсений такую уже видел. В других глазах, в тёмно-голубых, насмешливых, взгляд которых колол слишком сильно, когда активировался некий защитный механизм. И взгляд которых был до безумия пустым, когда, казалось, никто не видит. Больше пугает мысль о том, что этот человек вернётся в жизнь Арсения. Арс уважает своего наставника, как профессионала, всей своей сутью боготворит. Но как человек профессор Брагин вызывал у Арсения холодные мурашки по спине. Желание Распа привлечь Брагина отозвалось скрутившимся ледяным узлом в животе. Арс рад, что Брагин жив, правда рад, но он не уверен, что хочет ещё когда-либо встретиться с этим человеком. Он грубый, слишком грубый. Вежливость и воспитанность Арсения, как это позиционирует он сам, Виктор Брагин высмеял при первом личном разговоре. И Арсений понял, над чем именно он смеялся. Брагин насмехался над его страхом. Страхом не верно подобрать слово. Страхом обидеть выше стоящее лицо. Он смеялся над страхом Арсения сказать не то, быть неправильно (правильно) понятым и осуждённым за это. Виктор не сказал в первый разговор об этом прямо, но Арсений это почувствовал, и обида сковала холодом всем внутренности. Он виноват в том, что знает правила и играет по ним? Он виноват, что хочет спокойной жизни себе и своим родным? Он виноват, что боится? Но Арсений знает. Виноват. И Виктор говорил об этом не раз в следующие их разговоры вне учебных занятий. Арсений к нему тянулся. Искренне так, по-детски почти что. Потому что Брагин был выдающимся, потому что его не сковывала узость мысли и «воспитанность». Потому что Брагин не боялся. Арсений искренне хотел найти общий язык с этим человеком. Старался игнорировать всю язвительность и насмешки, старался продолжать быть вежливым, но не дрожать, подбирая слово, озираясь по сторонам, не услышит ли кто-то лишний. Всё пытался. Как мотылёк, на свет летел, но не тот, что в лампочке, а в самый настоящий огонь. Мысли, голова Брагина… Если описать их как-то кратко и ёмко, то, пожалуй, только названием одной книги, поэтического сборника футуристов. «Пощёчина общественному вкусу». Вот таким он был. Обжигал, кололся и замораживал. Потрясающий ум, способности, мышление, но такой отвратительный характер… Арсений тоже не каменный, не выдержал однажды, врезал в нос после очередного язвительного комментария. И сам же этого испугался. А Виктор лишь захохотал, разбрызгивая хлынувшую из носа кровь. Он был безумцем, без всяких прикрас и романтизации. Арсений начал рассыпаться в извинениях на автомате, пока внутри всё в шоке застыло. От смеющегося Виктора или от себя самого — до сих пор сказать не может. Арсения можно довести, а Брагин доводил его не один год. И очень умело, целенаправленно, метко. Так, что от каждого слова то загоралось всё внутри, то наоборот замерзало, оставляя тебя в немом исступлении и вопросах самому себе «он, что, правда это сказал только что?». После первого услышанного «простите, мне так жаль» смех Виктора утих. И это напугало Арсения тогда ещё сильнее. «Нет. Не жаль. Не должно быть», — сухо сказал тогда он. И злоба горит в голубых глазах, но точно не на Арсения. На другое что-то, более глубокое и неоднозначное. «Вырастили стадо терпил, — прошипел Виктор, отплёвываясь от крови. — Как тебе кажется, ты в мамочку или в папочку пошёл? Кто из них больший терпила?». И Арсений ударил снова. Больше не было «простите, я не хотел». Было только внутреннее «не прощайте, очень даже хотел». И при этом их общение никак не поменялось. Ни после первого такого случая, ни после второго, ни после третьего. Брагин что-то подтачивал в нём, как личинки короедов деревянную балку, которая держит мост. «Простите, я не хотел». «Хотел». «Мне жаль». «Не должно быть». «Этого больше не повторится». «Только после того, как перестанешь терпеть». Арсений выдыхается. Ноги уже начинают гудеть. Он решает, что добежит в спокойном темпе до дома и можно на этом сегодня закончить. Считайте, разогрев перед более усиленной тренировкой, запланированной на завтра. — Ты в порядке? — спрашивает Шаст, когда Арсений подходит оставшиеся десять метров до дома пешком, чтобы плавно сбавить темп ходьбы и выровнять дыхание. Арс разглядывает чужое обеспокоенное лицо в свете уличной лампы возле входа в дом. Голубоватое свечение делает лицо каким-то нездорово бледным. — Это только начало, — вздыхает Арсений, останавливаясь плавно сбоку от Шаста, который тут же разворачивается корпусом к нему, стряхивает пепел с горящей сигареты, стукнув по ней пальцем. — Я не о пробежке… Ты выглядишь как-то, не знаю, загруженно, что ли. — Всё нормально, — отмахивается Арсений. Нормально. Нормально — значит соответствует норме. Что есть норма для него? Он сам уже не уверен. — Арс, — окликает Антон, ловя за локоть, когда Арсений уже хочет уйти в дом. — Что ты уже надумал? — Я просто выдохся от бега, Шаст, — улыбается мягко, чуть щуря глаза. Чтобы точно поверили. Чтобы перестали допытывать. — А ещё в душ очень хочется, потому что я прямо чувствую, как липнет майка к спине, меня сейчас вывернет. — Божечки, какие мы нежные, — фырчит со смеху Антон, туша сигарету о бетон крылечного фундамента, а окурок прячет в карман. У Арсения в груди прыгает болезненно. Они буквально стоят посреди огромной помойки. Вода загрязнена, в десяти шагах от домика, как и на половине местности за городом, — сплошная свалка. А Антон прячет окурок в карман, чтобы не выбрасывать на землю, а выбросить дома в мусорное ведро. Мусорное ведро, которое высыпется с общим мусором машиной сюда… — Поставь воду, пожалуйста, я сварю нам крупу, там Даня привёз… А пока в душ. Антон не говорит ничего, только кивает и уходит на кухню. Арсений хмурится, понимая, что Шаст не разувался, но его обувь стоит у двери. Он стоял на улице босиком? Ночью холодно, ему надо больше заботится о себе и своём здоровье… Арсений проходит в спальню, прикрывает за собой плотно дверь, видя, что Тихон уже проснулся и бегал по полу комнаты. Улыбка едва ли заметная появляется на губах при виде ежа, его топорщащихся ушей. Арсу, наверно, впору Тихона возвести в свои боги, ведь именно за его компанию Антон с три недели назад и согласился его прикрывать. И всё привело к этому… Арсений садится резко на корточки рядом со своим рюкзаком, жмурится, ругая себя: он выложил всю одежду в шкаф, что он всё не может запомнить, куда и что кладёт, в последнее время? Рассеянность — признак его усталости. Усталость от бессилия или от чего? Арсений не хочет сейчас строить логические цепочки. Он хочет встать и пойти к шкафу, но глаза цепляются за очертания квадратной коробочки, спрятанной во внутреннем кармане. Арсений выуживает её с тяжёлым вздохом, открывает уже заученным движением. Сорванный погон. Нитки, которыми когда-то этот погон пришивали, порванными струнами болтаются, свисая с плотной зелёной ткани. Красная полоска. Две звезды. Лейтенант. Папин погон. Сорванный погон. Сорванный самим папой в один день. На следующий день Арсений его уже не увидел дома. Никто не увидел его больше дома никогда. Потеряли, а искать не позволили. Рядом с погоном в коробочке лежит кольцо, серебряная печатка, которую подарила сестра, когда Арсений открылся ей. Рассказал о том, о чём не мог рассказать никому, потому что кончилось бы слишком плохо. Фраза «мне не нравятся женщины» прозвучала слишком странно и была воспринята сестрой как сексизм. Это вызвало у неё злость. Объяснение того, что он на самом деле имел в виду, вызвало панический ужас. Нельзя. Говорить об этом, думать, рассказывать кому-то. Нельзя. Чувствовать нельзя. Любить нельзя. Она подарила печатку с крестиком, словно бы напоминание, что «нельзя». Чтобы она Арсению, пусть и мозолила глаза, но всё-таки не давала забыться, проболтаться, повести себя неосторожно. Арсений чувствовал себя в этом кольце хуже, чем в оковах, но носил. Впрочем, это не единственные оковы, которые он носил там. Арсений крутил от волнения кольцо на пальце постоянно, а пытаясь это скрыть, делал вид, что просто щёлкает косточками, вот так и закрепилась эта мерзкая привычка. До сих пор щёлкает, хоть и кольцо не носит больше. Ещё в коробочке маленькая фотография семьи. Напечатанная, приятно держать в руках снимок, чувствовать его материально, а не смотреть на цифровую версию, не имея шанса прикоснуться. Когда-то от бумаги пахло домом, больше Арсений этого запаха не чувствует, как ни пытается. Когда отец пропал, они сидели с мамой долго, хотели подать заявление, но оба прекрасно понимали, что к чему… Они пошли в участок не ради, а на зло. Но над ними только посмеялись. Мама не выдержала, ляпнула что-то сдуру, на эмоциях. У Арсения испугано упало сердце. Куда ниже пяток, как кажется. Падало долгую минуту, пока прокурор буравил разозлённым взглядом, падало и покрывалось ледяной коркой. «Если вам здесь что-то не нравится, то валите отсюда». Вот что прокурор выдавил из себя тогда в итоге. Грубо, не фильтруя речь, как её вовремя не удержала мама. Если вам здесь что-то не нравится, то валите отсюда… Интересно, он говорил про участок, город, страну, весь Союз? Что именно он имел в виду? А это и неважно, тогда Арсения это не волновало. Тогда его сердце разрывалось только за рыдающую маму, которая всю дорогу домой проклинала и повторяла о том, почему она должна куда-то сваливать из-за этих подонков из своего дома? Арсений до сих пор не знает ответ на этот вопрос. Ему становится плохо. Слишком, так сильно, как давно не было. С переезда в город Арса постоянно что-то отвлекало. Новые места, новые заказы, новые проблемы. И сейчас он в новом месте, с новыми проблемами, но это не отвлекает ни на секунду. Арсений вытаскивает из той же коробочки канцелярскую резинку, немного растянутую и потасканную от времени, обычная, прозрачно-жёлтая. Надевает её на запястье, запихивая подальше мысли о том, что обещал же себе, что больше не будет. Обещал. Но всё равно оттягивает резинку на запястье, как можно дальше, и, сжимая зубы покрепче, отпускает. Резинка выскальзывает быстро из пальцев, бьёт сильно и хлёстко по тонкой коже запястья, обжигает и колет, как разряд тока. В груди пустеет. В голове становится тише. Арсений ударяет себя резинкой ещё несколько раз, пока не убеждается в полной тишине чувств и эмоций. Закрывает быстро коробку, забирает чистую одежду из шкафа. По пути в ванную слышит, как Антон переговаривается через телевизор с Распом, они говорят о чём-то отвлечённом, незначительном, Арсению становится легче дышать. Резинка осталась висеть на запястье. — Вода уже вскипела, а я не знал, что делать, — говорит Шаст, когда Арсений выходит из душа. — А тебя не было, я сейчас заново включу плиту, она быстро вскипит по новой. Ты чего так долго? Я уж думал присоединиться, если честно, — немного неловко усмехается Антон, включая плиту. — Но подумал, что тебе будет неловко. — Там кончилась горячая вода в бойлере… — Надо было присоединиться, — кисло усмехается Шаст. — Ничего, нажал кнопку, чтобы новая отфильтровалась и погрелась? Арсений кивает. На кухне достаточно тихо, абсолютную тишину разбивает только шум электричества и начинающееся в кастрюле бульканье от кипения. Арс подходит к плите, чуть нервно поправляя края домашних шорт и белую майку, помявшуюся в сумке и теперь задирающуюся на рукавах. Делается всё как-то на автомате. Открывается пачка с крупой, гречневой. Даня явно не жалеет денег на еду, если организовывает себе поставки из Союза. На пачке всё написано на русском. «Крупа ядрица гречневая». Мама такую часто готовила. Папа жаловался, что после гречки снова хочется есть буквально через час, никакой сытости. Сестра шутила про то, что у папы просто бездна в желудке и дело не в гречке. — Арс, — Антон зовёт шёпотом таким тихим, что гудение лампы над плитой кажется громче. И не будь этот шёпот Арсению прямо в ухо, он бы точно не услышал. — Поговори со мной, — просит всё так же шёпотом, оплетая своими большущими руками со всех сторон, обнимает, прижимая спиной к своей груди. — О чём? — почти спокойно. Только вот это проклятое «почти»… — О том, о чём думаешь, — просит без намёка на давление или претензию Шаст, стискивая в своих руках сильнее, но только на мгновение. — В данный момент я думаю о правильном варении крупы и твоей тактильности, — улыбается мягко Арсений, чуть поворачивая к Шасту лицо, утыкается лбом в его шею, прикрывает глаза. — А о чём думал минутой раньше? — всё-таки Антон настаивает, даже если и не давит. — Мне кажется… Мне кажется, я не смогу, Шаст. Эта мысль преследует большую часть жизни. «Мне кажется, я не смогу поменять школу, у меня не получается строить новые связи. Я не нравлюсь людям. Нет смысла даже пытаться». «Мне кажется, я не смогу занять хоть какое-то место в этой олимпиаде, да и толку, если призёрские места уже давно куплены? Нет смысла даже пытаться». «Мне кажется, я не смогу отсюда уехать. Нет, мам, я не боюсь, я правда Омск люблю, ну что ты начинаешь?». «Мне кажется, я не смогу быть с тобой счастливым… Я правда рад, что мы нашли друг друга и смогли довериться, но я не смогу. Я устал дёргаться от каждого косого взгляда». Руки Антона обнимают крепче. Арсению кажется, что он видит и слышит, каждое воспоминание, проскочившее в голове. — Тебе может казаться, Арс, — тихо говорит Шаст, прижимаясь виском ко лбу Арсения. — Тебе может казаться, что ты не потянешь, но главное начать. — Глаза боятся, руки делают? — с уставшей улыбкой спрашивает Арс. — Э-э-э… — Поговорка, — отмахивается Арсений. — Иногда груз предстоящей работы кажется неподъёмным, — говорит серьёзно Антон, разворачивая Арса за плечи к себе, заглядывает в глаза спокойно. Арсений всё пытается вспомнить, что же ему этот оттенок зелёного напоминает. — Когда появляется очень объёмная задача, она кажется тебе невыполнимой из-за своего масштаба, а ещё из-за того, что ты видишь этот огромный пласт, как нечто, что должен выполнить как будто бы ты один, а это не так. Пёс, конечно, раскидал планы по всем, Расп озвучил перечень того, что должно быть сделано, но это всё было настолько вперемешку, что твоя голова приняла это всё как единую задачу, а отсюда и чувство неподъёмности. Давай… Антон озирается по сторонам, чуть хмурясь, ищет что-то глазами. Его руки продолжают держать за плечи, Арсению кажется, что это единственное, что его держит на ногах. — Вот. Шаст подтягивает ближе какой-то блокнот, лежащий на столешнице. Пролистывает его быстро, отмечая, не писали ли в нём уже что-то, но блокнот чист. — Письмо помогает упорядочить мысли, — говорит серьёзно Антон, вкладывая в руки Арсения блокнот и ручку. — Тебе стоит лишь расписать, сделав из этого не огромный пласт работы, а поэтапный список того, что будет делаться. По пунктам, Арс. С нумерацией и коротким названием. А в скобочках возле каждого пункта напиши, кто был определён на решение конкретно этой задачи. После этого подчеркни те пункты, в скобках которых есть твоё имя. Так ты увидишь то, что должен делать именно ты, а остальное оставь другим, Арс. Доверься им. Доверь эти задачи им. Абсолютно. Так, как они доверяют тебе твои. Арсений сжимает в руках ручку с блокнотом, смотрит на Шаста взволнованно, словно ждёт, что это какой-то прикол просто. Но Антон серьёзен. — Ты свои проекты без росписи плана и постепенности этапов выполнял, что ли? — изгибает скептично бровь. — С постепенностью, конечно, — нахохливается Арсений. Как вообще может по-другому выполняться проект? Задом наперёд? Под настроение? — Вот и это такой же проект, Арс, — кивает уверенно Антон. — Пиши. Арсений медленно прикрывает крышку кастрюли, отходит плавными шагами к столу, усаживается так медленно, словно каждое его движение стоит огромных усилий. Но сейчас дело не в усталости или мышечной боли после тренировки. Шаст уже подмечал это: Арс двигается замедленно, когда начинает глубоко погружаться в мысли. Выглядит забавно, комично почти что, он будто из живого ручейка, превращается в густую-густую смолу. Только в отличие от смолы, Арсений не затвердевает никогда, и это Шаста успокаивает. Арс щёлкает пальцами левой руки, теребит ногтем ручку в пальцах, сам не замечает, как начинает грызть её. У Антона вырывается мягкая улыбка от этого зрелища, на сердце теплеет от нежности, но груз остаётся, сдавливает где-то в горле. Шасту сейчас и хорошо, и плохо одновременно. И как бы парадоксально это ни было, ему кажется это ощущение, эта смесь чувств правильными. Словно и не может быть иначе с учётом всего. Арсений начинает писать. Антон кивает сам себе уверенно, вот и хорошо. Отвлекается от составления списка Арс буквально на минуту, чтобы помешать разварившуюся гречневую крупу в кастрюле, а затем сразу же возвращается за стол к блокноту. Снова отвлекается, просит Антона выключить плиту и помешать, а сам дописывает уже последние строчки. — Ну как? — Арсений протягивает блокнот двумя руками в сторону Шаста. — Хочу, чтобы ты посмотрел, — уверенно говорит Арсений, чуть потряхивая блокнотом в воздухе. — Я писал на английском, чтобы ты мог прочитать. Шаст усмехается уголком губ, опускает взгляд к протянутому блокноту с пружинчатым переплётом страниц. Боковое зрение цепляется за что-то, отчего в животе колет холодом. Антон не понимает, что заметил, как Арсений впихивает блокнот в руки и отходит. Картинка с протянутым блокнотом стоит перед глазами, словно фотография, и Шаст пытается присмотреться к заднему плану фото вне фокуса, чтобы понять, что его насторожило. — Блять, Арс… Я очень херово читаю прописными, — Антон немного лукавит, у Арсения почерк идеальный и разборчивый, просто ему надо, чтобы Арсений подошёл и взял обратно блокнот. — Можешь мне прочитать? Или дай Распу просканировать, чтобы он переформатировал в печатный текст и мне перекинул. Арсений кивает, чуть поджимая губы, забирает у Антона из рук блокнот, хочет попросить Распа переформатировать, но не успевает. Шаст ловит за руку, сжимает пальцами ладонь, смотря то на руку, то на Арсения как-то тяжело. — Антон? — нерешительно зовёт Арсений. — Это что? — спрашивает совсем глухо, поворачивая ладонь Арсения так, чтобы он видел своё запястье. Арс зажмуривается, видя рябь красных полос на потревоженной тонкой коже. — Это пройдёт быстро, маленькое раздражение, — качает резко головой Арсений, чуть растрёпывая влажные с душа волосы. Антон этим ответом недоволен, не даёт выдернуть руку из хватки. Он замечает висящую на руке канцелярскую резинку, снимает её с замершего Арсения, выпускает его руку. Шаст растягивает резинку своими пальцами, натягивает её между большим и средним пальцем, дёргает натянутую тонкую резину указательным. Резинка, как струна, издаёт почти музыкальный звук. Антон теребит её несколько раз, а затем пальцем другой руки оттягивает подальше от своей ладони и отпускает. Арсений замечает это, понимает, что Антон делает, успевает подставить свои пальцы. Оттянутая резинка хлещет прямо по средним суставам пальцев. Арс шипит тихо, а взгляд Антона наполняется самой настоящей злобой. Он убирает руку Арсения, пытается снова оттянуть. — Что ты делаешь? — со слышным отчаянием и странной болью спрашивает измученно Арсений. — То же, что и ты, — хмуро, почти на рыке отвечает. — Или только тебе себя калечить можно? — Антон… Это просто резинка, ничего она не калечит, пожалуйста… — В таком случае, нет никакой разницы, — мотает головой Шаст, горько усмехаясь. Ударяет себя по внешней части ладони оттянутой резинкой, отпуская её. Антон видит, как обиженно у Арсения поджимаются губы, как сжимает он крепче челюсть. Шаст растягивает резинку пальцами двух рук, разрывает её, глядя Арсу ровно в глаза. Но кажется, порвал он не резинку, а что-то в Арсении. У голубых глаз слёзы стремительно скапливаются, губа дрожит. — Не трогай, — откланяется резко от чужих рук Арсений, когда Шаст пытается взяться за плечи. — Ты же сам знаешь, что делал, — хмурится резко Антон. — Мне Расп про это рассказывал. Это нужда выплеснуть кортизол и норадреналин. А они вырабатываются из-за боли и херовых эмоций. Ты не должен вредить себе, чтобы выпустить боль, которая внутри тебя из-за других. — Лучше как ты? — раздражается в момент Арсений, холоднеет весь, напрягается. Словно капля летящей воды, резко замёрзшей в падении, превращается в острую сосульку. — Лучше убивать всех вокруг? Шаст смотрит спокойно, и от этого тошно. Антон чувствует мерзкое дежавю. Арсений уже высовывал на него вот так колючки, когда они посрались в машине буквально из-за одной песни. Из-за Альт и Сильверхенда, из-за разности взглядов на жизнь. Тогда Шаст отправил Арсения домой остывать, сейчас отправлять некуда, да и уйти самому куда-то не хочется. Расп говорил, что тогда Антон поступил правильно. Сейчас оставить Арсения одного ощущается донельзя неправильным. Молчание затягивается, Арсений отходит к плите, накладывает гречку, его дыхание тяжелее пара, вздымающегося от еды. На каждую попытку приблизиться, протянуть руки в его сторону он отшатывается, всем своим видом показывает, что одно прикосновение его сейчас разорвёт, как ту резинку. — Тебе надо выпустить пар, — говорит как можно мягче Антон, смотря за каждым движением Арсения: острый весь, резкий, как лезвие. — Ты мне не даёшь этого сделать, — шипит на Антона, как змея, которая чувствует угрозу своему гнезду. Только вот Шаст — никакая не угроза ни для Арсения, ни для того, что он так сильно пытается спрятать. — Ты ведь больше не желаешь делать то, что не хочешь, так, Арс? — Антон понимает, что этот вопрос с учётом всего довольно жестокий, но он и правдивый, бьющий в цель. — Не хочу? Например, продолжать этот разговор? — усмехается раздражённо Арсений, ставя тарелки на стол. От них так вздымается пар, наверняка адски горячие, а Арс поставил их дном себе на ладони, когда переносил. Продолжает себе вредить незаметно или же не замечает жжение тарелок за жжением внутри? — Например, выплёскивать всё на себе, — непробиваемо говорит Шаст. — Например, перестать держать всё внутри. Например, перестать терпеть. — Я не терплю. — Да что ты? — усмехается раздражённо Антон, наклоняя голову вбок. — Что ты хочешь сделать, Арс? Не с самим собой, а с теми, кто… Вот даже здесь. Спросил бы про Тихона, но ты скорее об него обколешься весь. — Я бы не стал его..! — Я тебя сейчас раздражаю, — перебивает Антон, качая резко головой. — Но ты ничего не делаешь, еду мне, вон, на стол ставишь. — А я должен тебя без ужина оставить из-за того, что мы ссоримся? — неверяще усмехается Арсений, разводя руки в стороны. — Почему бы и нет? Может, я бы чему-то научился, а так, вон, как ни посмотри, тебе что ни сделай, ты всё стерпишь. Ты же можешь в любой момент закинуть мне какой-нибудь вредоносный скрипт. «Слепоту» на оптику, чтобы я нихера не видел. «Сброс настроек», чтобы меня тупо коротнуло, я бы отключился и не ебал бы тебе больше мозги. — Я не такой, — морщится Арсений. — Мне может что-то не нравится, но это не значит, что я имею право вот так нарушать границы другого человека! — А другой человек имеет право нарушать твои? — холодно спрашивает Антон, нависая над Арсением тенью. Арсений отклоняется назад, сглатывает гулко. Ему некомфортно. Слишко некомфортно. Мало того, что он в этом состоянии не переносит прикосновений, а Антон слишком близко, так и взгляд у него такой, что правда «Слепоту» хочется забросить. — Почему я могу нарушать твои границы, а ты мои — нет? — спрашивает Антон, наклоняясь ещё ближе, Арсению некуда отступать. — Вот ты сейчас точно не в настроении со мной целоваться, а если я полезу, будешь терпеть? Несмотря на то, что у тебя всё тело — комок нервов, который шарахается от прикосновений? — Я не… Голос Арсения срывается на высокие ноты, истончается испуганно. Шаст вздыхает тяжело, прикрывает глаза, отстраняясь. — Подумай над этим, — просит Антон, отходя от Арса. — Я не хотел тебя пугать, только донести мысль. Пойду в душ, ешь без меня. Я чувствую твои границы, Арс, ты сейчас хочешь быть один, я уважаю твои границы. Подумай о том, что тебе тоже надо их уважать, а не терпеть всё, думая о чужих в то время, как на твои плюют. Только после того, как слышится звук закрывшейся ванной, Арсений выдыхает. Только сейчас он чувствует, что его сильно мутит. Он надеется, что это от усталости и всех этих эмоций на пустой желудок. Надеется, что его тошнит не от слов Антона, не от себя. — Порядок? — нерешительно спрашивает голос Распа с телевизора. О каком порядке речь, кто бы знал. — Я не хочу говорить, — отрезает Арсений. — Но… — Не. Хочу. — Чтобы ты так уверенно мог это говорить, когда надо. Слова Распа добивают. Обрушиваются ударом чего-то тяжёлого по затылку. Подстывшая гречневая каша не лезет в горло, застревает комом, вилка дрожит в руке. Совсем не такая вкусная, какая была у мамы. Арсений откладывает дрожащей рукой вилку, прячет лицо в ладонях. Глаза жжёт, сердце грохочет глухо о рёбра изнутри. — Пока есть слёзы, есть сила, — тихо говорит Расп. — Пока остаются слёзы, можно быть спокойным за то, что у тебя есть сердце и душа. Но это сила душевная, а тебе сейчас нужна и физическая, ты не ел целый день, так что плачь и жуй гречку. Арс прыскает со смеху. Так неожиданно, что этот смешок срывается отчего-то на истеричный всхлип. — Антон заварил тебе там горячий напиток, это что-то вроде здешнего чая, выпей, чтобы успокоить жжение в груди. — Это лишь разбавление желчи, которая активно вырабатывается при… — Бла-бла-бла, давай пей уже, — перебивает Расп. — У меня нет рук, я не могу тебе поднести, так что будь самостоятельным мальчиком, подними задницу и возьми сам. — Вот и возьму, — буркает Арсений, вставая с дивана, чтобы забрать чашку с напитком, стоящую возле плиты. Арсений принюхивается, пахнет какими-то ягодами, но это обычный ароматизатор, что-то вроде той бурды, что пихают в пакетики с чаем дома. Только почему-то растворимое. Арсений не уверен, что хочет разбираться в составе того, что в себя вливает. Главное, не отупеть, остальное его мало заботит. Вряд ли отупеет от здешнего чая. — Антон хотел добавить сахар, но я его остановил, зная… Кхм, неважно. — Спасибо, — улыбается Арсений, вытирает внешней стороной ладони лицо от слёз. — Приятно понимать, что ты помнишь такие мелочи. — Я надеюсь это было язвительным комментарием, а не «реальным» наблюдением. Я не могу что-то «забыть». И я списан с тебя, а значит, во мне есть и твои предпочтения. Я, конечно, никогда ничего не пил, но я знаю, что пить мы любим всё без сахара. Мы? Ты. Я не пью. — А потом мы удивляемся, что нас называют душнилами, — усмехается Арсений. — Даже не знаю, почему так… — Я вот тоже представить себе не могу, — усмехается Шаст, вышедший из душа. — Можно? — Нужно, — вздыхает тяжело Арсений, продвигаясь по дивану вбок, чтобы Антон сел рядом. — Злишься на меня? — Немного, — пожимает легкомысленно плечами, усаживаясь за стол. — М, ты попробовал? — оживлённо спрашивает Антон, замечая кружку у Арсения в руках. — Как оно? — Нормально, я бы даже сказал вкусно, не слишком ядрёные и химозные ароматизаторы. — Угу, поэтому обычно я беру именно этот вкус, видимо, мы в этом сошлись с Псом. Как по мне, очень вкусная бурда. Это и плавленые на костре зефирки — всё, что было вкусного в моей жизни до твоего появления. — Звучит слишком двусмысленно, тебе не кажется? — улыбается одним уголком губ Арсений. — Может, — тянет больно уж провокационно Шаст, — я и рассчитываю на двусмысленность? — Хочешь меня сожрать? — деланно удивляется Арс, вскидывая вверх брови. — Нет. Попробовать. Шаст видит, как тяжело Арсений сглатывает, как сжимает пальцы в кулаки на бёдрах. Голубые глаза становятся на тон темнее, а лицо пусть и не сильно, но всё же горит румянцем. — Я думал о поцелуях, — усмехается довольно Антон, когда Арс после его слов прикрывает глаза. Дышит слишком часто. — Но то, о чём ты там думал… Явно поинтереснее. — Я думал о каннибализме. — Вот уж вряд ли, — прыскает со смеху Антон. — Но если это правда, то пиздец страшно. Это… Явно хуёво, если ты завёлся от мыслей о каннибализме. — А я и не завёлся, — резко смотрит на Шаста Арсений, краснея кончиками ушей. — Да расслабься ты, — улыбается мягко Антон, растрёпывая тёмные влажные волосы на макушке парой движений своей ладони. — Давай поедим и спать, ок? — Мг, — тянет Арсений, возвращаясь к своей порции. — И что это за недовольное лицо? — дёргает бровью, усмехается. — Всё у меня нормально с лицом, — бурчит Арсений. — Я просто устал. Спать хочу. — Вот и давай спать побежим. Или… Лицо недовольное, потому что на самом деле кто-то не хотел спать? — Шаст смехом заходится, ловя недовольный взгляд Арсения, который залился краской. — Да у тебя на лице написано, — смеётся Антон, пригибаясь к столу. — Смешно ему, — бурчит тихо Арсений. — Арс, — улыбка мягкая-мягкая. — Надо поспать. И тебе, и мне. У меня только после сна всё в голове уляжется окончательно, а тебя попустит эмоционально. — Сон давно не помогает в этом, — глухо отзывается Арсений, вперившись посеревшим взглядом в стол. — Я не высыпаюсь. Просыпаюсь уставшим. Только сегодня выспался, действительно живым проснулся. А потом это всё… Я не проснусь отдохнувшим. Кажется, мысли догоняют во сне, преследуют. — Я их не подпущу, — обещает твёрдо Шаст, жуя гречку за обе щеки. — Я их отпугну. — Ты не страшнее их, чтобы спугнуть, — устало улыбается Арсений. — Но спасибо за попытку… Даже если всё выйдет, без жертв не обойдётся… Ещё и Брагин. — А что Брагин? — хмурится обеспокоенно Антон, заглядывая в глаза Арса. — Плохие отношения? — Сложно сказать, — морщится Арс. — Он… Горит изнутри. Я лишь тлею, наверно, даже гасну… Моя решимость, как это называете вы с Распом, слишком непостоянна. Я не могу надолго отделаться от мыслей, а мысли душат. Я… Я очень скучаю по дому, Шаст. Я люблю дом, я бы сказал, что патриот, но это слово слишком сильно опорочили, чтобы… Чтобы называть себя так. Слишком исказили смысл, слишком сильно перевернули. Я скучаю по Питеру, правда скучаю, по тому воздуху, по отражению огней в воде канала. По Москве не скучаю, если честно, там мне никогда не нравилось, несмотря на то, что там я пробыл большую часть работы. Хотя, может, в этом всё и дело. По Омску скучаю и не скучаю одновременно. Там… Слишком больно. — Что там случилось? — осторожно спрашивает Антон, откладывая в сторону вилку, поворачивается всем корпусом к Арсу, сжимает его хрупкие дрожащие кисти в своих руках. — Много чего, — пожимает плечами Арсений. — Детство. Я там вырос. Там бабушка, там мама и сестра. Но именно там навсегда пропал папа. — Навсегда пропал? — хмурится Шаст. — Его убили? — Он не промолчал, когда «надо было». Он был полицейским, который отказался от своих погон, потому что… — у Арсения ком в горле становится, он пытается дышать, прикрывает глаза. — Он не вернулся на следующий день. И не вернулся позже. Исчез, испарился. Как и другие, кто был неосторожен. — Мне жаль, — снова Антону удаётся выдавить только это. Но Арсений кивает с благодарной измученной улыбкой, прижимается виском к ключицам, вслушивается в ритм взволнованного сердца. — Он всегда говорил, что всё будет хорошо. Говорил, чтобы мы не переживали. Чтобы… Я так его подвожу. — Арс… — Он говорил не сдаваться, а всё, что я могу — это думать, что, кажется, не смогу. — Может… Ты и не сможешь, Арс, — говорит неожиданно Антон, приподнимая лицо Арсения к себе, смотрит решительно, твёрдо. Арсению хоть каплю этой силы бы себе. — Ты не сможешь, Арс. Я не смогу. Даня не сможет. Оксана не сможет. — Антон, — с осуждением и смятением доносится голос Распа. — Не сможешь, Арс, — настаивает Шаст. — Потому что никто по одиночке не сможет. Ты не сможешь. Мы сможем. Вот, — Антон пододвигает по столу блокнот, показывает Арсению его же запись. — Правильно, Арс? Ты же не один с этим работаешь. У нас ни одного пункта нет, где кто-то работает один. Ты ведь это написал, а чего тогда думаешь об обратном? Арсений буравит план в блокноте глазами, в которых застыли слёзы, переводит уязвлённый взгляд к Антону. — Мы сможем, только так, — кивает уверенно Антон. — Веришь мне? — Верю.***
В темноте спальни приятно, почти уютно, сопит в углу особенно активный после кормёжки Тихон, свет во всём доме выключен, электричество не гудит. — Он всегда был таким громким? — усмехается где-то в темноте Антон, сидящий на другой стороне кровати. — Да, — смеётся тихо Арсений. Арсений стягивает с себя шорты, забирается под одеяло, но пока не ложится. Антон копошится с чем-то у прикроватных шкафчиков. Арс слышит, как звенит цепочка, а затем глухой звон со стуком разрывают тишину. — Ты снял с себя чип? — удивлённо спрашивает Арсений. — Да, — спокойно на выдохе, со слышной улыбкой в голосе. — Думаю, мне больше не надо его носить. Разве что… Как какой-то талисман. Блять, зря я об этом подумал, — тут же хмурится Шаст. — Чего? — с лёгким смехом спрашивает Арсений, подползая в кровати к сидящему Антону, повисает у него на плечах, но тут же вспоминает про ранение и пытается отстраниться. Шаст не даёт, удерживает руки на своих плечах, сжимает их легонько. — Ну вот я подумал, что, может, меня именно чип оберегал всё это время. Как единственное, что осталось от родителей, знаешь… — Знаю, — улыбается грустно Арсений, прижимаясь виском к лопаткам. — А ещё я знаю, что есть в этом некоторое наследие нашей древней культуры. Арсений ничего не видит, но буквально чувствует всей своей сутью, как Антон посмотрел на него с непониманием, изогнул бровь в немом вопросе. — Ложимся и баем байки, — улыбается Арс, утыкаясь коротко поцелуем в щёку. — М, кто-то зарастает щетиной. — Кто бы говорил. — Это стиль. — Может, у меня тоже теперь такой стиль, — фырчит Шаст, подталкивая Арсения на вторую половину кровати. Они укладываются на спины и синхронное «уф» разрывает вместе с шорохом постельного белья тишину спальни. — Тоже беда со спиной? — посмеивается тихо Арсений, жмурясь от боли в позвоночнике. — Каждый ёбаный раз, когда день прошёл чуть более нервозно, — вздыхает прерывисто Антон, — чувствую этот пиздец. Ложишься в кровать, а ощущение, будто на иголки, блять. Весь позвоночник от жопы до шеи, блять, стреляет так, словно его ломают. — Это из-за нервов, зажатые мышцы, — выдыхает размеренно Арсений. — У меня тоже самое. Надо переждать. — У меня уже до грудины дошло… — У меня только поясница, — Арсений прыскает со смеху. Вот вам и возраст, с другой стороны… Ладно, Шаст тоже не совсем молодой пацан. Но в целом тут и не про возраст. Они просто невротики. — Отпустило, — выдыхает благоговейно Арс, растекаясь наконец спокойно по простыням. — И меня, — улыбается Шаст, подползая ближе, жмётся к Арсению боком. — Ну что там по культурному наследию? — Мы уже знаем, что ты корнями из Украины, конечно, в зависимости от регионов и племён, у разных славян были свои не только поверья и традиции, но даже и свои разнящиеся боги. Но что было почти у всех — это культ предков. Славяне чтили их память, верили, что в предметах покойных предков, которые они оставили дома, сохраняется их сила. Так что можно сказать, что мы лишь соблюдаем традиции своих очень-очень-очень давних прародителей. В целом тогда у них семья была своего рода культом, люди не существовали по одиночке, семья была самым важным. Но при этом… Не так, как это изуродовали министерство культуры и институт брака в Союзе, — морщится Арс. — Я же… Работал немалое время при институте социологии, нам поручали время от времени какие-то задания. Одним месяцем я получил задание составить статистику самоубийств. Катастрофический прирост, Антон… Ужасающий. Но, кажется, это никого на самом деле не волновало, словно для галочки делалось, потому что никакие меры не были предприняты. У меня от этих списков, имён, лиц в глазах рябило. А они всё не заканчивались. — Арс… — Самым худшим было то, что я нашёл среди этих лиц знакомое, — тихо говорит Арсений. — Не лично, но всё же… Эта девушка была под строгим надзором «Хранителя Сети», когда я в нём работал. Знаешь, за что? — горько усмехается Арс. — За преступную деятельность? За антиполитические высказывания? Может, за какой-то теракт? Нет… За благотворительную, волонтёрскую помощь подросткам нетрадиционной ориентации, — едва слышно говорит Арсений. — Потому что… Вместо того, чтобы запихивать этих людей в психушки, она действительно пыталась им помочь, объяснить, поддержать. Я не уверен, что она действительно сама себя убила, Антон… Но если и так… Я не знаю, что хуже. Там вообще было много, огромное количество людей, которые числились на мед учёте в психбольницах из-за ориентации. Мне кажется, я не… Арсений прикусывает язык почти до крови, жмурит крепко глаза так, что едва ли не косеет. — Мы сможем, да? — шёпотом спрашивает у Антона. — Мы. Да. Сможем, — немного отрывисто отвечает Шаст, до Арсения доходит, что про эту сторону он не рассказывал подробно. Да, он упоминал, что не мог там говорить о своих чувствах, о своей ориентации. Говорил, что гомофобия процветает и пахнет, но о том, что за это в психушки собирают, а потом только и считаешь самоубийц поголовно, об этом — нет, не говорил. — Мы должны поспать, да? — спрашивает тихо Арсений, опускаясь чуть ниже по кровати, устраивается головой Антону на живот. Привычно уже. — Мы вернём тебя домой, Арс. — После всего, что я слышал от Зари, эта фраза меня икать заставляет, — ёжится Арс. — Хм… Тогда по-другому, — вздыхает тяжело Шаст, зарывается пальцами в подсохшие волосы, перебирает их бережно. — Мы вернём тебе дом, Арс. Арсений прикрывает глаза, жмётся щекой к животу, концентрирует все свои ощущение на голове, где мягко касаются чужие пальцы. — Мы вернём тебе дом.
