Бедственная чета

      Мог ли он уснуть? Когда? Как? Он мёртв, это глупость. И всё же, когда демон распахнул глаза, он понимал, что прошло много больше времени, чем если бы он просто моргнул. Его лицо было прижато к горячей груди прямо там, где покоится сердце его божества. В щёку врезалось до боли знакомое своей прохладой кольцо его же праха. В пещере мерно порхали бабочки, и стоял лёгкий запах пота и мускуса, смешанный с запахом земли после дождя. Кожу живота словно стягивает что-то липкое, вязкое и явно засохшее.       И Умин лёгко узнаёт, что это. И он замирает, словно пригвождённый к сердцу принца и его мерно вздымающейся груди. Он должен умереть прямо сейчас, потому что вся засохшая липкость на его животе - свидетельство того, что всё, что произошло, не является его разбушевавшимся воображением.       Умин не знает, что будет, когда проснётся его бог. Что он скажет ему о том, что они вчера сделали. Захочет ли тот говорить. Захочет ли смотреть на него после стольких вольностей. Идиот, он должен был остановиться сам…       Или... не должен был. От последней мысли он почувствовал, как увязает в смеси приятных и неприятных чувств. Они становятся густыми и кислым послевкусием оседают на языке. Кислый привкус переходит в горечь от мыслей о возможной расправе. А затем в сладость от тихих проблесков надежды. А что если... если всё это действительно было ему можно? Ведь бог не остановил его ни на мгновение. Эти мысли - как воронка того несчастного водоворота, что всего вчера закрутил их в смертельный винт из которого они не могли выбраться. Но они выбрались. Однако Умин будто бы не смог. Для него эти мысли были как растягивающие его в две стороны канаты. Страх смешивается с надеждой, и страх побеждает, превращая всё это в чувство тревоги. И лишь мерный стук сердца спящего принца успокаивает безумие в голове, словно обратный отсчёт перед приговором, который он не знает, хочет ли услышать прямо сейчас, или же хочет, чтобы бог спал дальше, лишь бы этот прозрачный пузырь мыльного корня из миража их единства никогда не кончался.       Грудь вздымается и опускается. Мягкий вдох и выдох, и стук. Тук… тук… тук… тук… Звук ровный, как речитатив. Значит, бог спокоен. Ничего не тревожит его сейчас во сне. Значит, он чувствует себя безопасно рядом с этим верующим. Рядом с его воз… Мысль едва произносится, будто даже в собственной голове это насмешка. Шелест снега в горах. Но слово «возлюбленный» стучит в его голове с каждым звуком живого сердца. Но даже в своих мыслях он не может произнести его до конца. Осознание наступает на его голову, но он не может поверить. Наверное, он никогда не сможет.       Его дыхание меняется неспешно. Лениво. Но Хун-эр знает, что он просыпается. Знает, что его приговор отсчитывает ускорившееся сердцебиение. Рука, что была в волосах демона, медленно опадает. Расслабляется перед тем, как вернуться обратно и мягко начать перебирать их по новой. Это значит, что бог открыл глаза. Его приговор как всегда сладок и нежен:       - Доброе утро, Хун-эр.        Видят боги, однажды Его Высочество погубит его. Своим голосом и дыханием. Своими руками в его волосах, что так нежны. Всё это вместо того, что бы оттолкнуть. Прогнать. Выкинуть как не нужную игрушку. Треснувшую фарфоровую куклу, об чьи осколки порезались тонкие господские пальцы. Умин словно видит, как по подушечкам пальцев принца течёт кровь, но опять, вместо того, чтобы избавиться от неугодного, он берёт пальцы в рот и облизывает, окрашивая нечаянным движением пухлые губы в алый. А затем вытаскивает их из мягкого плена и улыбается. И своим сонным голосом он чинит поломанную куклу в лице демона. Своими руками он успокаивает небьющееся тревожное сердце. Он вновь зовёт его:       - Хун-эр?       И юноша решается. Он поворачивает голову и встречается с тёплыми, ещё не до конца проснувшимися глазами. Он робко произносит:       - Доброе утро… - и запинается, ведь его разум хочет сказать любимый, но язык не может, он отсыхает только от мысли о такой возможности и вседозволенности. Как вчера он посмел проявить столько неуважения? Как он делал это раньше? И вместо этого клеймом в его сознании слова он заканчивает: - ... Гэгэ, - и Умин тяжело сглатывает.       Бог продолжает гладить его по голове, и он не знает, что делать и что сказать. Он чувствует себя загнанным и испуганным зверем, попавшим лапами в капкан, и единственное, что может сделать этот зверь - это вгрызаться в собственные лапы, возможно, тем самым убивая себя. Делая всё, лишь бы не ждать тихой смерти от охотника, не зная, когда она настанет. И тогда, вгрызаясь в свои же лапы, алый тигр произносит:       - Гэгэ понравилось то, что было вчера?       Бог хмурит брови, и меж ними появляется знакомая морщинка. Рука в его волосах останавливается, и сердце Умина, будь оно живым, ухнуло бы вниз. С каждым вдохом лицо бога темнеет.       И он выпаливает, пытаясь вымолить своё место у чужих ног, пускай и покалеченным бесполезным зверем:       - Простите, простите, я… – Умин подрывается, но его дёргают за волосы. И, быстро извинившись, перехватывают ещё до того, как он успевает рыпнуться от бога. Се Лянь перемещает их так, что Умин буквально лежит на нём, а их лица оказываются невероятно близко. Принц приподнимается и упирается спиной на камень. А затем хватает демона за лицо, опуская его в чаши своих ладоней. Демон вынужден опереться на локти, когда разгневанный сонный голос заставляет его ушки покраснеть и дёрнуться. Ему нравится гнев бога. Он слишком грязный.       - Разве я хоть единым движением или словом показал это? Почему ты думаешь, что мне не понравилось? – его голос повышается, он смотрит прямо в глаза демона.       А тот чувствует, как тает, подобно щербету из собранных фруктов и замороженному во льдах. Он. Разозлил бога. И это слишком хорошо. Опять. Он пал слишком низко. Хун-эр слишком хорошо понимает, что ему нужно на воздух. Иначе его тело обмякнет. Иначе он снова набросится на бога.       - Я перешел черту… - он говорит это, полуприкрыв глаза пушистыми ресницами, стремясь скрыть нарастающую похоть.       Он боялся расправы ещё мгновение назад, но, видят проклятые кровью Безликого небеса. Сейчас. Он её жаждет.       И, видят боги, его принц рычит.       - Разве я ставил тебе черту, что бы ты её переходил?       И Умин делает выпад, сам не зная, стремится ли он умилостивить или в край разозлить бога.       - Именно поэтому я и боюсь, Ваше Высочество, - он произносит это ровно, вновь поднимая ресницы и встречаясь с золотым пламенем в чужих глазах. Зря посмотрел. Теперь хочется потереться бёдрами о горячую кожу ног бога и заскулить.       - Что? - Се Лянь удивлённо раскрывает глаза, окончательно просыпаясь и всё больше осознавая интимность их положения.       - Ваше Высочество не поставил мне границы, - Умин врал, на самом деле ему чётко сказали, что он может делать всё, что пожелает. Только сказать одно. Но тело его бога не ведало и толики земных удовольствий. И каждый его осознанный шаг казался путём в бездну. Одно дело ублажать бога по наитию, ссылаясь на их глупый договор о прикосновениях. И совсем другое - по-настоящему любить бога. Он оказался не готов к этому. Он слишком жаден. Несдержан.       «Ваше Наследное Высочество, не делайте из этого верующего неразумного зверя больше, чем он уже есть», - думает Хун-эр, когда на эти слова его бог заливается краской, вновь хмурясь, а затем неловко и задушенно произносит:       - Их нет.       - Что? - вопрос вырывается сам из его горла с надсадным сипом.       - Я уже говорил - прикасайся ко мне как пожелаешь, Сань Лан, мы ведь это обсуждали! - его принц полуоборачивается в сторону, в смущении прячась в распустившихся волосах.       - Нет, - отрицает демон.       - Нет? - эхом вторит ему бог в удивлении и неверии.       - У Вашего Высочества должно быть что-то, что я не могу с ним делать, - демон чувствует себя растерянным.       - Нет такого, - снова слова, выбивающие почву из-под ног демона и вызывающие ещё большее желание спрятать своего бога куда-нибудь. В большой дом. Тёплый. В покои, большие и алые, сплошь устланные мягкими коврами и шёлком. И любить, любить снова и снова. Пока он не потеряет дыхание в удовольствии.       - Есть! Наверняка есть, вам… - но демон не успевает возразить.       - У тебя есть? - спрашивает принц, насупившись в ответ. Они перекидываются словами быстрее, чем успевают подумать.       - Это другое, Ваше Высочество, – Умин чувствует, как краснеет.       - В чём отличие? – принц хмурит разрумяненное лицо.       Умин хочет захохотать от этой фразы, разрываясь в горечи и боли. В чём отличие? Вы бог, а я пыль у ваших ног. Этого он не произносит. Отличие в том, что вы можете бить и убивать меня, истязая снова и снова, и я и слова вам не скажу. Но я не пойду на это никогда! Отличие в том, что вам дозволено всё, а я же себе не могу позволить ничего! Не должен позволять, но позволяю, упиваясь вашей добротой! Этого он тоже не произносит. Отличие в том, что вы балуете мою жадность, и я начинаю верить, что мне можно больше, чем может позволить себе этот верующий! Не произносит он и этих слов.       Он лишь повторяет:       – Это другое, - с нажимом.       - Нет, - нажим в голосе бога пускает по спине демона мурашки. - Раз ты не говоришь, то отличий нет.       - Ваше Высочество! - в голосе демона звучит надрыв.       - Се Лянь, - нажим на имя, которое для него табу произносить вслух. - Меня зовут так, и Сань Лан знает это.       - Гэгэ, я… - Хун-эру кажется, что его топят.       - Се Лянь, - принц повторяет это, и демон чувствует, как всё ухает вниз.       - Се… - и демон пытается, честно пытается, но его язык немеет, когда он пытается произнести имя бога, лёжа на нём голым, пока Его руки обнимают его лицо.       И принц кивает головой, хмыкая.       - Значит, у Сань Лана всё-таки имеются границы.       - Нет, Ваше Высочество может делать всё что… - демон пытается уцепиться за милость бога этими словами, но его снова топят.       - Хватит… Давай по-другому. Что, - опять этот восхитительный нажим на каждом слове в голосе бога. - Ты. Не хочешь. Чтобы я делал? - бог немного поворачивает голову       - Гэгэ, я… Я приму всё от Вашего Высочества, вы же знаете… - демон чувствует себя так, будто он погружается всё глубже.       - Знаю. Но я хочу знать границы, Умин. Хорошо, давай и здесь по-другому. Что ты не хочешь делать со мной? - голос бога становится мягким, но так он имеет ещё больше власти над ним.       И демон произносит:        – Причинять боль. Никогда, но я делаю это, и… я… - этот разговор пошёл не потому пути, и он хочет вернуть его на место, но вожжи не у него. Давно не у него.       На это Се Лянь смущённо перебивает:       - Что именно Сань Лан подразумевает под болью?       - Любая боль, Ваше Высочество, - демон был не преклонен. Он чувствует, как в этот момент бог большим пальцем гладит его по щеке, и ощущает себя так, словно тигр не успел отгрызть себе лапы, а охотник уже стремится успокоить попавшее в капкан животное. Успокоить, но не вытащить. И с каждым словом смерть словно была всё ближе:       - А я, значит, могу причинять тебе боль?- бог продолжает хмурить брови, его голос недоволен, но тело всё так же покрывает алая краска, смешиваясь с тёплой золотистой кожей.       - Если захотите, - с каждым новым предложением они всё больше ступают на скользкую дорожку того, чего демон не хотел бы обсуждать с принцем.       - Я не хочу причинять боль человеку, которого люблю, - эти слова принц произносил хмурясь. Его голос подводил, и с каждым словом он словно становился краснее. Румянец всё рос и рос по его телу.       Умин сглотнул, не в силах найти, что ответить богу.       - Если хочешь знать, вот моя граница, Сань Лан. Но… боль бывает разной, Сань Лан… - он делал паузы, произнося эти слова. Они явно даються ему с трудом.       - Когда мы тренируемся, ничего страшного, если ты будешь груб со мной, ахах, я не из фарфора, - принц делает паузу перед тем, как совершить первый рывок откровенности:       - И мне нравиться, когда Сань Лан кусает меня и царапает… - он говорит это быстро и тихо, его лоб перестает хмуриться, а глаза прикрывают веки, в то время как губы слегка дергаются на словах в полуулыбке.       Затем он поднимает ресницы и смотрит демону прямо в глаза.       - Это… - демон вновь шумно сглатывает, произнося единственное слово, отражающееся о стенки пещеры.       - Другое? - завершает за него принц. - Но это тоже боль, Сань Лан.       Демон смотрит вниз в растерянности, опуская голову на грудь бога, где покоится его прах.       Сверкающее кольцо, покоившееся на сердце бога, словно якорь для корабля - даёт ему возможность понять, что ему нужно ответить.       Он поднимает голову и вновь смотрит богу в глаза. Там море золота и нежности. Кажется, именно там Его Высочество его и топит с головой. Там он тонет, захлёбываясь. Там он тонул всегда. Ещё когда в первый раз попал в руки бога маленьким мальчиком. Его золотые глаза и нежная улыбка погубили его.       Демон чувствует, как его язык пересыхает, как он тонет в жидком золоте. Его продолжают нежно гладить по щеке, и он произносит:       - Об этом я и говорю, Ваше Высочество. Это и есть границы дозволенного.       Се Лянь поворачивает голову слегка на бок, вновь хмурит брови, а затем возвращает её в первичное положение. И говорит:       - Ты прав. Но есть одно но. Я не узнал бы, что мне это нравится, если бы ты этого не сделал.       И Умин чувствует, как всё его тело тонет в вязком и тёплом золоте. Он захлёбывается и стремится ко дну. По-другому он не может описать ощущение тепла и страха, сладости и тяжести во всём теле.       - Кажется, всё это мы уже обсуждали, но другими словами? Мы обещали быть честными друг с другом, - голос принца ровный и спокойный       - Не совсем, Ваше Высочество, - голос Умина наоборот, сбивающийся, он не знает, как выбраться из этой ловушки, в которую сам себя загнал, и всё же он словно продолжает стремиться ко дну. - Мы говорили о желаниях, но… Не все мои желания стоит исполнять, Ваше Высочество, вы должны поставить мне черту.       - Я понимаю, что ты хочешь сказать, прямое разрешение отличается от обещаний, сказанных между строк. Они вызывают недопонимание, а те, в свою очередь, обиду и недомолвки. А те, в своё время, умалчивание и запреты, - голос принца наполняется болью, румянец сходит с кожи, и та словно бледнеет, сводя на нет свой золотистый оттенок. Воспоминания о минувших днях настигают его так же стремительно, как стрела, выпущенная в спину врагом.       Его умалчивание о Безликом перед Му Цином и Фэнь Синем привело к тому, что они не верили ему. Его грубость с родными привела к не лучшим последствиям. Он считал непозволительным себе показывать Им свою слабость. Они видели и так слишком много. И что он мог рассказать им о своих страданиях? О том, как его преследует демон в маске? Но кто бы из них поверил? Но он не позволил им даже попытаться поверить. Не дал себе узнать, поверят ли они ему или нет. Всему виной был страх потери, и это привело к тому, что он сам запретил себе говорить. Но новое молчание приводило лишь к новой потере. Поговори он с Му Цином, когда тот принёс им рис, возможно, всё сложилось бы иначе. Выслушай он его и попытайся он понять? Расскажи он о своих переживаниях Фэнь Синю, что бы тогда стало? Как бы он отреагировал? Му Цин, которого обвиняли в краже… Ведь Се Лянь знал, что тот на это не способен. И ему этого было достаточно. Но он должен был сказать ему об этом… Сам принц, который чуть на неё не пошёл. Сколько всего можно было бы избежать простыми словами? Прямыми словами. Но он считал, что защищает их тем, что молчит. Защищает их от Безликого. Ведь замалчивание боли - единственное, на что он был тогда способен. Единственная форма защиты. Порой кажется, что молчание — это лучшая защита. И порой действительно так и есть. Что бы было, попытайся он рассказать Его Высочеству о том, что на самом деле произошло на Золотом Пиру?       Что бы было, расскажи он о той ночи в храме своим друзьям? Он не знал, он выбрал молчание. Но что будет, если и сейчас они будут молчать друг с другом, ссылаясь лишь на обрывки разрешений и едва высказанных желаний? Каждый раз, когда он молчал о своих чувствах и о том, что с ним происходило, он терял людей. Не случится ли то же самое и на этот раз? Что будет, если один раз, всего лишь один раз, Се Лянь попробует кому-то на самом деле довериться? И кому ему довериться, как не тому человеку, которого он любит? Тому человеку, который решил вернуться из мёртвых, лишь бы быть рядом с ним? Так почему же не рискнуть?       - Хорошо. Но как ты узнаешь о том, что я не пожелаю исполнять твои желания, если они не будут озвучены? – новый вопрос, кажется, сжимает капканы на лапах тигра ещё сильнее. – Я хочу сказать… - Се Лянь отнимает одну из рук от лица Умина и трёт точку между бровей. - Я хочу сказать, что ни ты, ни я не узнаем о том, куда не следует заступать, пока мы не поймём, на что мы готовы, а на что нет. Я знаю, что я готов позволить тебе очень многое, Сань Лан. Всё то, что происходит между нами, ново для меня, но это не значит, что я не готов пробовать разные вещи… - принц нервно сглатывает на этих словах.       Он действительно был не против попробовать всё то, что он успел вычитать из весенних книг, пока обучал одного юного принца. И, возможно, некоторые вещи, которые он видел в борделях… даже переулках. С Сань Ланом это уже не казалось чем-то странным и не понятным. С ним это казалось волнительным… Се Лянь очень не хотел использовать слово возбуждающим в своей голове. Но только если Сань Лан сам этого захочет, а как они узнают, что он хочет, если не поговорят? Проклятье… Говорить принцу было до боли смущающе, а сам Сань Лан, по видимости, считал недопустимым чуть ли не каждый свой шаг, и единственное, что им оставалось делать… Это… говорить… обо всём. Его Высочество Наследный Принц Сяньлэ чувствовал, что слово стыд теперь будет ступать с ним рука об руку всю оставшуюся жизнь. Ведь, кажется, роль говорящего в их паре отдана ему. А это значит, что именно он должен первым опозориться. Ведь на заданный им вопрос демон молчал.       - Ладно, давай попробуем по-другому… Почему Сань Лан не хочет звать меня по имени?       Этот вопрос волновал принца давно. Не сказать, что он был против других обращений, но, тем не менее, почему? Почему нет? Они уже несколько месяцев идут рука об руку. И единственные разы, когда его назвали по имени… И принц чувствует, как щёки горят, ведь осознание молотком ударяется в висок… Сань Лан называл его по имени… Но только на пике удовольствия, едва шепча, словно молитву. Как нечто сокровенное, что нужно спрятать. Что является эхом, а не словом. Шелестом крыльев бабочек, а не именем. Этот трепет мог довести его до предела. И этот трепет заслуживал быть вознаграждённым.       - Я… нет… я… - демон дернулся, как рыба в сети, что была выброшена на берег. Но принц схватил его за подбородок, а вторую руку положил ему на талию, фиксируя его.       - Значит, хочешь? - Се Лянь наклоняет голову на бок и не замечает ноток власти в голосе.       - Я… не достоин, - а что ещё мог он сказать своим осипшим голосом? Как он смеет произносить это имя? Как!?       - Достоин, - припечатал принц, и демону кажется, что охотник таки перерубил ноги тигру, а затем поднял его на руки, поглаживая по тёплому меху. На самом деле, капкан разжали, освобождая лапы тигра, только тот этого не понял.       Бог качает головой в недовольстве, и демон понимает, чем он недоволен. Но разве этот ничтожный может поверить в то, что ему говорят?       А затем голова демона словно взрывается, когда Его Высочество подтягивает его ближе, и между их губами остаётся совсем маленькое расстояние. Он произносит ему прямо в губы:       - Нет никого достойнее тебя произносить моё имя, – а затем он целует его прямо в губы. Медленно и нежно. Словно запечатывает эти слова раз и навсегда.       Это их первый утренний поцелуй, и он короткий и нежный, словно касание лучика солнца, заглянувшего в эту каменную клетку.        Они немного отстраняются друг от друга, и принц произносит:       - Я не против того, чтобы ты называл меня так, как хочешь, но я хочу, чтобы однажды для тебя стало так же легко произносить моё имя, как когда-то дышать.       Демон облизывает губу и шумно вздыхает, произнося в губы бога и смотря в его золотые завлекающие на дно глаза:       - Я постараюсь.       Се Лянь кивает и отстраняется, вновь опираясь на камень. Принц вновь хмурит брови и прикусывает губу, и демон тихо шелестит:       - Не кусай.       - Что? - Се Лянь удивлённо смотрит на него.       - Не закусывай губу, гэгэ. Иногда ты делаешь это слишком сильно, и остаются ранки, - это, пожалуй, он может сказать. Умина всё ещё держат и не отпускают, а это значит, что разговор ещё не окончен.       - Хорошо, давай я начну. Всё, что было вчера, не переходит моей черты… Хотя и немного смущает… - Се Ляню тяжело произносить это, но он делает усилие.       Умин смотрит на него так, будто весь его мир рухнул и собрался вновь. Иначе принц не может объяснить то, как у него мило дёрнулись поалевшие ушки. Как сузились и расширились зрачки, почти полностью перекрыв радужку, и как затем дёрнулся кадык.       Рука принца сама потянулась к алому ушку и бережно взялась за кончик, проходясь в ласке вниз по ушной раковине. Он хочет её поцеловать и лизнуть… он… он должен об этом сказать. Принц сглатывает и предлагает:       - Как насчёт чего-то вроде игры? Вновь честность за честность? Желание за желание?       Умин чувствует нежные касания и безвольно кивает, зная, что не сможет сейчас отказать принцу ни в чём. Как можно, если его так держат и трогают?       И тогда принц произносит, быстро, словно пытаясь пересилить смущение, что, впрочем, было правдой:       - Я хочу, что бы Сань Лан делал со мной всё то, что делал вчера. Я хочу укусов и поцелуев везде, где он пожелает. Хочу его рук на мне везде. Хочу прикосновений. Прямо сейчас я хочу прикусить твоё… ушко, - на последнем слове принц совсем тушуется. А затем набирает в лёгкие воздух и произносит: - Прошу, скажи мне, если что-то, что я буду говорить, не понравится тебе.       Умину кажется, что он проглотил собственный язык, потому что единственное, что он может сделать, это кивнуть.       - Сань Лан? Твоя очередь, - Се Лянь говорит это, хмыкая на такую милую реакцию, опустив руку ниже и перекатывая мочку остроконечного ушка в своих руках. Интересно, Сань Лан бы согласился носить серьги? Они так ему подойдут…       А Умин всё ещё не может ответить. Он чувствует пустоту в голове, словно все его желания, что касаются бога, спрятались по углам и не хотят выходить.        Тогда принц наклоняется к терзаемому уху и говорит:       - Хорошо. Мы можем не торопиться с этим. Но я думаю, у Сань Лана есть много мыслей, которыми бы он хотел со мной поделиться.       - Я… - это слово, больше напоминающее гортанный звук, было единственным, что вырвалось из него, когда зубы принца сомкнулись на остром краешке его ушной раковины. Он дёргается в чужих объятиях, и тогда бог отстраняется и тихо говорит в ухо:       – Неприятно?       - Приятно… – эхом говорит демон, и бог возвращает губы к нежному ушку, проходясь языком по нежному месту, спускаясь языком к мочке и прикусывая ту, пока демона мелко трясёт от таких простых действий. Ощущение влажного касания мягкого языка давят на него. Делают беспомощным и податливым. Горячее дыхание щекочет нежную кожу, и Умин чувствует, как по телу проходит тёплая волна.       Нет, нет-нет-нет-нет-нет… но как будто его тело не слышит его мольбы, и его член каменеет на следующих словах бога, горячо сказанных им прямо ему на ухо:       - Я бы тоже хотел делать всё это с Сань Ланом. Ты не против? – принц продолжает говорить всё это ему на ушко, нежно чередуя слова с маленькими поцелуями, и демон чувствует, как упирается поднявшийся член в бедро принца. Он хочет провалиться сквозь землю. Ещё ни разу Его Высочество не ловил его на этом первым.       - Не против, - тихо отвечает Хун-эр и получает поцелуй в крайне чувствительное место за ушком на шее. Его голова кружится, кажется, что воздуха становится меньше, а жар в теле сконцентрировался в одном месте. Клыки демона удлиняются, а во рту пересыхает. Хочется потереться всем телом о бога…       И тут казавшуюся тишину пещеры заполняет резкий и неловкий звук урчания живота…       И принц отстраняется, чувствуя себя ужасно неловко. Как так случилось, что тело подвело его? Впрочем, когда в последний раз Сань Лан кормил его? Получал ли он энергию демона прошлой ночью? Кажется, да... или… Принц не смог ответить на этот вопрос.       - Гэгэ голоден? - голос демона хриплый и тяжёлый, голова продолжает кружиться. Какой он жалкий, не может выдержать даже самых лёгких прикосновений бога.       - Видимо да, Сань Лан, - голос бога наполнен смущением, но демон на это лишь стремится найти его взгляд, и поднимает голову, пытаясь опереться на руки.       Он аккуратно приближается к губам принца и произносит:       - Позвольте мне накормить вас, Ваше Высочество.       - Да, – и когда Се Лянь произносит этот звук и приоткрывает губы, демон впивается в них с поцелуем и потоком жадной тяжёлой энергии.       Язык Умина несдержанно проталкивается в чужой рот и прикасается к языку принца, стремясь быть как можно ближе. Через мгновение бог запрокидывает голову, позволяет углубить поцелуй и буквально упасть грудью на себя. Пока руки бога зарываются ему в волосы, демон жадно целует его, словно это он выпивает чужую энергию, а не кормит принца своей. Демон чувствует, как его тело горит. Чувствует, как низ живота раскалён, а плоть внизу начинает сочиться. От поцелуя и рук в его волосах. Как же он жалок. Ему нужно так мало. Всё становится хуже в следующее мгновение и движение языка. Время словно замедляется и идёт слишком быстро одновременно, когда его бог решает убить его прямо на себе. Конечно, он почувствовал его желание. Это невозможно было не почувствовать.       И вот одна из рук принца отпускает его голову и протискивается между ними. Его бог и сам двигает языком навстречу в поцелуе. И демон совершает ошибку. Он отвлекается на ласку языка и ту руку, что нежно перебирает его волосы. И он слишком поздно осознаёт, что вторая рука его бога оказывается на его члене. И это прикосновение становится фатальным. Демон распахивает глаза от ощущений. Его. Там. Трогает Его бог. Он умрёт прямо сейчас. Он чувствует, как мозолистая рука нежно трогает длину и прорисовывает венки, как аккуратно, изучая, она трогает головку, а затем ведёт вверх и вниз. И… в это мгновение он не выдерживает. Разрывая поцелуй переполненный энергией, он открывает рот и закрывает. Жмурит глаза в бессильной попытке уйти от удовольствия. И затем сгорает живьём, теряя зрение и упираясь лбом в лоб бога. Кажется, он кричал. Он не знает. Точно чувствует дрожь во всём теле, и как бог кладёт его голову себе на плечо, поглаживая и словно успокаивая. Он всё ещё мелко дрожит, когда вновь начинает чувствовать. Как стыдно сделать это так. Кончить, не принеся удовольствия своему богу. Да ещё и так быстро. Если бы было можно исчезнуть прямо сейчас, провалившись в жерло вулкана, демон бы так и поступил. Но руки бога продолжают его удерживать. Одна на голове, а другая остаётся… всё ещё там…       Бог хмыкает и произносит:       - Кажется, Сань Лан всё-таки прекрасно может произносить моё имя, когда он действительно этого хочет.       Умин хочет умереть. Он хрипло пытается оправдаться:       – Гэгэ, я… - но его перебивают следующим вопросом:       - Сань Лану понравилось, или это было слишком? - Умин не может определить, что именно вкладывает в свои слова бог. Кажется, он издевается над своим жалким верующим, но тот лишь честно отвечает:       - Понравилось…       - Сань Лан не голоден? - какой невинный вопрос, подразумевающий совсем не невинные мысли.       И, видят демоновы крысиные небеса, он хочет сказать что-то другое, но…       - Да, – это всё, на что он способен.       И бог аккуратно тянет его за волосы и поворачивает голову так, чтобы он, почти не двигаясь, оказался губами у его шеи. Он упёрся носом в желанную бархатную кожу и почувствовал, как от её запаха зачесались и заболели клыки и свело живот.       Он почувствовал, как принц мягко водит рукой по его обмякшей и грязной плоти.       А затем легко произносит:       – Ешь, впереди долгий день. Нас ждёт тренировка, и наш разговор не окончен. Думаю, он займёт не один день.       И… он слаб… он слишком слаб и ничтожен. Умин жадно припадает к доверительно подставленной шее и прокусывает её до горячей крови, что сладким нектаром заливает ему горло под шипение бога.       Демона трясёт от жадных глотков. Он чувствует себя пьяным. Утро только началось. Они даже не выбрались из постели, а Умин уже чувствует только одно. Он утонул. Если этот разговор будет длиться не один день, то в один из них его принц вытащит все его жилы или окажется распластанным на земле под ним. И Умин не знал, что хуже: выдержать эту пытку или поддаться своему желанию. Самое страшное было то, что… кажется, его вовсе не собирались останавливать. Его собирались утопить в любви бога.       А затем бог убивает его.       - Сань Лан, а что ты знаешь о том, как мужчины занимаются любовью?       И Умин едва проглатывает горячий поток крови, струившийся ему в горло, стремясь не подавиться от услышанного.       Он поднимает голову, едва дыша, и, встречаясь с взглядом принца, тихо произносит:       - Что Ваше Высочество хотело бы знать об этом?       Се Лянь смотрит на него, а потом произносит, перехватывая его взгляд и смотря прямо ему в глаза:       - Всё, что ты можешь мне рассказать, Сань Лан.