славою и честию

они сошлись. волна и камень, стихи и проза, лёд и пламень не столь различны меж собой...

а.с. пушкин "евгений онегин"

двенадцать дней заняла скорая дорога. ямщик чуть было не загнал лошадей, спали по пять часов в сутки, порой ехали лесами в густых сумерках. к такому не приучен саша, но намерения его были настолько крепки, что держался он более чем достойно до самой московской заставы. в городе он не успел толком осмотреться (да что там, практически ничего через окно не узнал), потому как усталость от двухнедельной дороги свалилась на него не иначе как в секунду. саша не помнил, как они доехали до постоялого двора и разобрались с формальностями. он даже не боялся быть узнанным: наверняка сами дворцовые с усилием могли бы распознать в этом живом мертвеце столицу российской империи. именно поэтому саша наотрез отказался показываться москве, предпочтя разориться на хороший номер и утонуть в мягкой постели неизвестно на какой срок... пробуждение приходит необычайно легко. непонятно, сколько длился сон, но романов, кажется, не просыпался до этого момента ни разу. ему требуется минуты три, чтобы снова осознать, где он находится и что здесь вообще делает. мелкой дрожью в спине отозвалась мысль о мише, которого он вот-вот сможет снова увидеть. однако, как только саша попытался перевернуться на другой бок, сдержаться от болезненного стона не вышло: у него с рождения слабая, плохо переносящая нагрузки поясница. около кровати – огромное мастерски отделанное зеркало. саша усмехается, вспомнив, сколько пришлось отдать за номер (судя по всему, за это зеркало), и в отражении рассматривает своё лицо в обрамлении небрежно распавшихся кудрей. сейчас он более чем доволен: хороший отдых идёт на пользу. во дворце пренебрегать сном всегда было в порядке вещей, поэтому романов забыл, что значит быть по-настоящему красивым. то есть не болезненно-бледным петербургом с вечными кругами под глазами (которого любили фрейлины за схожесть с героями французских романов о благородных вурдалаках), а здоровым и прелестным юношей в расцвете лет. саша не винил расположение города в своём никчёмном здоровье, но понимал, что подвергается влиянию севера и холодного финского залива. здесь, в первопрестольной, дышать легко. воздух теплее даже как-то. дверь резко открывается после нескромного стука, являя в проёме немолодую служанку, на лице которой чётко написано недовольство. – доброго дня, барин, к вам какой-то буйный князь пожаловали. уж больно настойчивы. примите, извольте. саша приподнимается, крайне возмущённый происходящим. – я сделаю вид, что вашего возмутительного появления не было. пожалуйста, покиньте комнату и передайте многоуважаемому князю, кем бы он ни был, моё глубокое почтение. – да что ж вы, барин... – кем бы он ни был? – из коридора наконец доносится третий голос. романов его узнаёт: властный и настойчивый, но в то же время мягкий, мелодичный, самый знакомый и родной. – иди отсюда, – строго обращается голос к женщине, которая только всплеснула руками и ретировалась тотчас же. златовласый князь появляется в проёме. петербург со скрытым смущением подтягивает к себе одеяло и приветственно улыбается. – здравствуй, paradis. – здравствуй, миша. москва красивый. великолепный. в своём любимом красном мундире с золотыми эполетами он выглядит слишком хорошо для обычного офицера, дворянина. от него веет свежестью, свободным русским духом первой столицы. он подходит медленно, рассматривает юношу... любуется? – твой камергер сказал, что ты спишь вторые сутки. почему немедленно не поехал в кремль? – миша присаживается на край постели, и от взгляда петербурга не укрывается прикреплённая к его поясу сабля. "уже не расстаётся с ней вовсе", – проносится в голове красной строчкой. московский проследил за взглядом романова и, будто бы прочитав его мысли, кивнул. – неспокойно нынче. с твоей стороны опрометчиво отказываться от минимального кортежа. – ещё не война. – разве? саша вздыхает и прячет лицо в руках. слишком много всего внутри, всё хочет выплеснуться наружу неконтролируемым потоком слов, и миша... какой-то не такой, каким его ожидал увидеть петербург. – извини, что не пришёл к тебе двумя днями ранее. мне казалось, я выглядел слишком умотанным дорогой. хотел предстать перед тобой в надлежащем виде. миша улыбается тепло и, вроде бы, искренне. он не удерживается от того, чтобы потянуться к бледной щеке саши и легонько ущипнуть за неё. а романову втайне приятно, что москва всё ещё относится к нему с той особенной нежностью, какая свойственна холодным и надменным людям по отношению к самым близким. есть в этом что-то. – я рад, что ты выспался. выглядишь прекрасно. саша усмехается и откидывается на подушки. в нём снова просыпается то самое ребяческое кокетство: он грациозно выгибается в спине и открывает чужому взгляду свою изящную шею. – да, здесь хорошо. спокойно. – во дворце – нет? – во дворце меня всюду преследует наполеон, – полушутя-полусерьезно бросает петербург. ему хочется пожаловаться на усталость, но статус даже в такой обстановке препятствует. миша понимает, тянет руку к каштановым кудрям, успокаивающе поглаживая. – бухарестский мир может нас спасти. он обеспечивает россии колоссальное стратегическое преимущество. если условия составлял ты, я не могу не выразить своего восхищения. – благодарю, – петербург смотрит мише в глаза и пытается выискать в них какое-то подтверждение, что всё хорошо, что он по-прежнему говорит прямолинейную правду и ничего кроме правды. повисает затяжное молчание. москва встаёт с кровати и неспешно подходит к окну, откуда открывается прекрасный вид на кремль и площадь. он будто бы всматривается в пейзаж, но мысли заняты совершенно другим. саша не может разглядеть его лица, поэтому прожигает глазами широкую выправленную спину. – зачем ты приехал? миша знает. миша не дурак – он на свете седьмое столетие доживает. ответа ждёт, не оборачиваясь, потому что взглядом своим колючим давить не хочет. а саша понимает, что у него нет морального права промолчать или сказать неправду, ведь москва стоит и ждёт от него честности. – приехал... чтобы на тебя посмотреть, миш, и понять, что ты со мной и с россией, пока не поздно. блондин некоторое время стоит без движения, только голову опустив да на стекле узоры пальцем вырисовывая. потом возвращается обратно, к кровати, чтобы лучше сашу видеть. но, садясь подле напряженной столицы, он отнюдь не выглядит расслабленно и непринуждённо: словно переживает и задет за живое. – александр петрович, неужели вы допускаете, что после того, как я своими руками создал это великое государство и боролся за его благополучие не один век, мне вздумается его... предать? почему, позвольте спросить? – ты всю жизнь был столицей, правителем. я боюсь и не хочу верить в то, что в тебе всё ещё живёт обида и жажда власти, – откровенно говорит петербург, жадно вглядываясь в синие глаза. – миша, я всегда опасался этого в глубине души, но отчего-то именно этот год... – я знаю, понимаю, не волнуйся, – теплая рука московского опускается на его, холодную и мелко дрожащую, даря толику ласки и успокоения, но этого всё ещё недостаточно, – эти переживания небеспочвенны и для столицы более чем похвальны. в своё время, пару столетий назад, я подозревал в заговорах всех и вся: так сильно держался за власть. сейчас... я скучаю по трону, но моя грешная жизнь обрела новое течение. я невольно отдыхаю от войн и царских интриг, хотя и не ограничен в прежнем влиянии на романовых. москва всегда будет москвой – русским городом, а я, даже если захочу, никуда от моей любви к отечеству не денусь. это не только вопрос души человеческой, но и моя особенность как родившегося здесь города. – значит... пока на русской земле стоит твой город, ты волей-неволей будешь предан одной лишь россии? – саше кажется, что москва вовсе не оскорбился и не удивился, хотя должен был. не каждый же день подозревают в государственной измене. петербургу уж и самому от себя становится смешно и стыдно: первопрестольную столицу... как он только мог?! дворец... определённо дворец так влияет! – да, – миша самозабвенно поглаживает руку столицы и поднимает на него стеклянный взгляд. сердце романова пропускает удар, потому по белоснежным щекам катятся две крупные слезы. всего лишь две, и глаза уже высохли. – но я верен россии по своей воле и, что бы ни случилось, буду воевать за нашу землю, за великий русский народ и за тебя. вот то, что необходимо было услышать петербургу. он преодолел огромное расстояние ради этих слов, будто долго находился под водой и наконец вынырнул ради долгожданного глотка воздуха. московский долгое время был единственным наставником и авторитетом для новой столицы. саша свято верил каждому его слову, впитывал многовековые знания, как губка, и втайне занимался трепетным обожанием михаила юрьевича. презрение, снисхождение, терпеливость, внимание, забота и любовь – всё это безотказно ощущалось чутким юношеским сердцем. москва... в этом слове его детство и юность, первые слёзы и первое беспредельное счастье, самая светлая любовь, поддержка, опора, вера... да, власть ослепляет. она учит быть жестоким, хладнокровным, беспринципным. дворец не терпит сторонних приоритетов: всё для россии, всё для народа. каждая война, заговор, бунтовщики, противники идеологии – угроза, которая пресекается (желательно на стадии зарождения). саша уместит в себе две противоборствующие стороны. он будет стараться никогда не пересекать их. – я верю тебе. мне жаль, что я допустил такое подозрение. мой статус обязывает. духовно... я тоже боялся. роднее тебя у меня никого нет и не будет. – и ты не имеешь права быть абсолютно во мне уверенным, помнишь? – грустно улыбается блондин. саша кивает и подаётся вперёд, чтобы неловко, по-юношески, но с нежнейшим подтекстом поцеловать златовласого князя в щёку, оперевшись ему на плечо. это помогло: на его лице вновь заиграла лукавая усмешка. он совершенно нагло (это по традиции прощается) залезает к саше, не разуваясь и не снимая мундира, протягивается вдоль тела и устраивается щекой на его груди. этот вид объятий, когда москва лежит между разведённых и согнутых в коленках ног романова, обнимая его под поясом и по-хозяйски слушая учащённый стук сердца, – их самый любимый. они делают так нечасто, по особым случаям, но это... интимнее всех известных и неизвестных... непристойностей. и всё равно, что саша в одной рубахе и панталонах, растрёпанный и помятый. ему просто по-человечески хочется. миша зарывается носом в худую грудь, жадно вдыхая. он дорвался до своего маленького сашеньки. – миш, мне страшно. в петербурге наполеоном восхищаются все. – не ступить ему в петербург, милый. ты, главное, твёрдость руки не теряй. помни, чему я тебя учил. правитель или с холодной головой... – или без головы. петербург никогда это наставление из головы не выпускает. всё, о чем говорит учитель, важно. москва на руках приподнимается, нависая сверху. пожирая глазами лицо северной столицы, он не удерживается от поцелуя в висок, плавно переходящего в поцелуй в район подбородка, ещё куда-то... много-много раз. и завершающий – аккурат в уголок губ. саша машинально тянется за бóльшим, но миша улыбается как-то сдержанно и печально, отстраняясь. – миша... – петербург мнётся, вдруг почувствовав какую-то колкую неловкость. на какой же грех они пошли... московский, поднявшийся с кровати, оборачивается на зов. саша, неисправимый эстет, в это мгновение любуется красотой неписанной, нечеловеческой. всё-таки они невероятные противоположности. мишина внешность теплая, мягко-сливочная. у него красивые, эталонные черты лица, идеальные для русского человека. в его фигуре, походке, манере одеваться живет прекрасная исключительность. одно лишь вразрез идёт со всем этим: взгляд светлых глаз, заточенный получше сабли в ножнах, что москва снова затягивает у себя на поясе. петербург – другой. он холоден, словно дремучий лес февральской ночью. и душа у него такая же, таёжная, непроходимая, понятная для немногих. его кожа – белее чистого снега, черты острые, аристократичные, а глаза на первый взгляд пустые, безжизненные. настоящим чудом для человека будет увидеть в них тепло и медовую сладость. миша, наверное, постоянно видит... – кутузова прикомандирую к тебе в московское ополчение. он здесь нужен. – не думаешь, что ему посолиднее стоит выделить место? – ухмыляется блондин в своей фирменной манере, – военный он талантливый, давно перескочил барклая-де-толли. кого бы ты ко мне не прислал, я буду действовать в соответствии со своим видением ситуации. – я не допущу, чтобы ты в одиночку бился с ними, слышишь?! ты мне живым нужен! – саша переходит на повышенные тона, но спокойствие миши непоколебимо. он останавливается в дверях, оборачиваясь и сообщая, что будет ждать в карете у парадного въезда. после, крикнув кого-то из своих сопровождающих в коридоре, он быстрыми шагами удаляется. в комнате остаётся непривычная тишина. *** во всём кремле кроме них будто бы нет ни единой души. – сегодня воскресенье. все на службе, – отвечает москва на немой вопрос. они идут по коридорам княжеского дворца, который неофициально приходится первопрестольной домом. эхо шагов непривычно краткозвучное и глухое для саши. он привык к просторным высоким залам зимнего, а здесь каждый уголок чем-нибудь да заставлен. и ведь красиво так, по-старорусски. – я всегда считал, что ты очень набожен и потому ни одной службы не пропускаешь, – совершенно серьёзно говорит петербург, рассматривая роскошные палаты времён киевской руси. – разве я должен? – михаил оборачивается, резко остановившись. – грехи все не замолятся, стой я на литургии хоть месяцами без отлучения. – не замолятся, – саша утвердительно кивает, – но неужто ты ничего не просишь? – двести лет ему понадобилось, чтобы избавить меня от орды. я молился каждый день. блондин бросает эту фразу удивительно непринуждённо, обыденно. дверь за его спиной открывается, являя взору прекрасные покои в дорогой отделке. – добро пожаловать, ваше императорское высочество, – в услужливом поклоне склоняется князь, уступая дорогу петербургу. – с богом у меня весьма трудные отношения. издержки лет, издержки лет... всё, что говорит этот удивительный человек, нередко вызывает либо восторженность, либо недоумение. московский проходит вглубь комнаты, к огромному старинному шкафу. оттуда он вынимает два бумажных конверта. петербургу приходится принять один из них – с французской, мать их, печатью. – хочу показать тебе два письма, – миша жестом просит открыть первый конверт, стоя напротив крайне взволнованного романова, – это от парижа. с парижем романов знаком был формально. первое время чувствовал к нему уважение и отличительную симпатию, до того как наполеоновская идеология сделала пьера безумным. – ч-что в нём? зачем он пишет... тебе? – посмотри. как бы саша ни хотел не выказывать волнения, пальцы предательски подрагивают при извлечении письма. что теперь? чего ожидать? бумагу исписанной не назвать: на ней идеальным почерком по-французски выведено три строчки. двадцать три слова. двадцать три выстрела где-то под лопаткой. sauvez votre jeune capitale. ne résistez pas. laisse-nous prendre ce que nous allons bientôt faire. sinon, toute la russie mourra et lui. на обратной стороне письма нарисована большая тёмно-красная роза. саше требуется немного времени, чтобы понять, что лепестки выведены ничем иным, как пальцем, окунутым в кровь. в этот момент он отбрасывает конверт с листом, ощущая горение собственных рук. перед глазами проносятся картины великой французской революции, битва под аустерлицем, тильзитское соглашение, где саша видел столицу франции в последний раз. париж улыбался. выражение это тогда показалось петербургу плотоядным. – саша, ты слышишь? саша, смотри на меня, – из забытья в реальность возвращает обеспокоенный голос московского, стоящего совсем близко и крепко сжимающего за плечи. и саша смотрит. он пытается погрузить себя в мир голубых омутов, найти в них своё отражение, позабыть картинки из прошлого и кровавую розу. – там, – миша указывает на лежащее на полу парижское письмо, – про то, что ты на самом деле для меня значишь. и здесь, – трясёт оставшимся свитком, осторожно вкладывая его в руки романова, – о том же. свиток повязан красной шелковой лентой. его даже трогать боязно: пергамент старый, ломкий, вот-вот будто развалится. романов медленно разворачивает его, всматриваясь в непривычную старорусскую письменность. поднимает вопрошающие глаза на мишу, и тот, поняв без слов, начинает переводить. делает он это наизусть. – пройдет пять веков, и родится великий град, и слава его сделается тению твоею, и очернится душа твоя обидою глубокою. будет оно так, покуда не узришь ты в очах серых проблески синевы небесной и не станет с тобой то, что называем мы любовию великою. то есть судьба твоя, а коли наперекор ей пойти вздумаешь – станешь супротив бога и несчастлив будешь до конца мира земного. глаза доходят до последней буквы, москва произносит последнее слово. на это петербург не находит ответа. в голове, напротив, возникает с десяток вопросов, виски начинают болеть. – что это? – предречение. подарок отцу по случаю моего рождения. был какой-то вещий старик на руси, долгорукий с ним дружил. – давно об этом з-знал? – когда отец умер, мне отдали это. я читать тогда не умел. пошёл в церковь, чтобы попы прочли. а они меня выгнали, мол, я прокажённый, – тихо смеётся миша, хотя взгляд у него бегающий. петербург слепо оседает на стул. блондин опускается на пол подле него, забирая письмо из холодных рук, бережно обхватывая их своими. друг на друга не смотрят, каждый думает о своём. неясно, сколько длилась тишина. может, минуту. может, час, два... – всю жизнь... всю жизнь ты прожил с этим, – голос у романова предательски дрожит, – ты знал, что никак не избежишь смены власти и того, что мы с тобой... – я не верил, – прерывает горячо москва, – пока ты не родился, я и мысли подобной не допускал. – и потому ты так... злился на петра? – я был испуган. даже сейчас, когда мне многое ясно, я не могу заставить себя поверить в... нас, – делая акцент на последнем слове, миша подразумевает слишком многое. саша выискивает в его бездонных глазах смятение, обиду, разочарование. но там есть только она – отягощённая, но утвердительная любовь. "смирился" – слово вряд ли под стать мише. ему больше подойдёт "согласился с судьбой". петербург принимает это. далеко не все пророчества сбываются, однако конкретно в этом есть поразительные сходства с действительностью. миша хранит его при себе столетиями, и это означает одно: всё – от первого до последнего слова – правда и будет ею. – и что дальше, michel? – трогательно улыбается саша, поглаживая чужие руки своими большими пальцами. – супротив бога пойдёшь? слишком много у них сегодня пауз. они не неловкие – правильные, вдумчивые, дающие свободу. – как прикажете, александр петрович, – отвечает миша, – что мне судьба, когда есть вы и ваша высочайшая воля? улыбка всё-таки прорывается. нельзя с московским по-другому. вскоре, подходя к карете, москва осознанно снимает свою перчатку, чтобы подать саше руку и помочь ему подняться. английский знак, а так много значит. хватка миши крепка, он удерживает столицу и снова, всего на минуту, становится его наставником. – россия не падёт, саша, если ум твоего сердца встанет на одну ступень с умом главенствующим. впереди много сложностей. страна не забудет войны, потому что война станет началом новой её истории. выбирать и жертвовать нужно будет всегда. но сейчас этого делать не придётся. я с россией на одной стороне. и отпускает. *** ночь романов проводит в лёгкой лихорадке. сна нет. его вытеснили воспоминания о петре алексеевиче, о северной войне, об александре, о дворцовом пожаре и вещем сне. голоса в голове говорят про преданность родине, столичный долг, успех наполеона и подрыв патриотизма. сотни лиц и событий смешиваются в кучу и завладевают рассудком. он против них – один. не за что ухватиться, негде найти пристанище. нева выходит из берегов и грозится похоронить под собой каменный город. петербург кожей чувствует, как поднимается ветер. утром всё это исчезло. в голове не осталось неразрешённых дум, а в душе – чужеродных чувств. ясность того ума, за который ответственно сердце, стала доступна ему и вошла в полное его владение. в дороге, по пути в кремлёвский дворец, петербург держит в голове единственную мысль: сегодня, сейчас всё решится. встречаясь с первопрестольной лицом к лицу, он понимает для себя окончательно: рассвет настал. то, что ранее казалось невозможным, запретным и далеким – отныне таковым не является.