Changes | Перемены

Сириус не привык видеть Косой переулок таким пустынным. Обычно он кишел ведьмами и волшебниками, спешащими по своим делам, будто каждый из них опаздывал на какое-то важное мероприятие; люди двигались плечом к плечу, почти не оставляя друг другу пространства. Но не сегодня. Лишь несколько прохожих неторопливо бродили по улице, заглядывая в лавки и витрины так безмятежно, словно в целом мире для них не существовало никаких забот. С момента побега из Азкабана и с тех пор, как он очнулся после комы, в которую его отправила безумная кузина, Сириус бывал здесь всего несколько раз (и, разумеется, каждый его визит неизменно становился материалом для «Ежедневного пророка»). Эти появления были редкими: он не мог выносить ложь и сплетни, звучавшие приглушённым шёпотом у него за спиной всякий раз, когда он проходил по улице. Мало того что в годы заключения ему приходилось терпеть клевету на своё имя, не имея ни малейшей возможности защититься, — теперь эта нескончаемая ложь ощущалась, словно искры, падающие на уже тлеющий фитиль. Теперь он почти совсем избегал этого места, потому что люди утомляли его. Они требовали его внимания, засыпали вопросами, которые никогда не пришли бы в голову нормальному человеку. Но именно в этом и заключалась проблема. Они не видели в нём человека. Для них он был знаменитостью — персонажем их собственных сказок, которые они рассказывали детям. Сказок о добре и зле, где добро неизменно побеждает. Сказок о борьбе и о том, что никогда нельзя сдаваться. Но они не знали. Не знали, потому что не они сражались. Не знали боли утрат и жертв, которые пришлось вынести ему и стольким другим ради счастья всего волшебного мира. Не знали, какой ценой досталась им возможность вечером укладывать своих детей спать и рассказывать эти истории. Не знали, что он делал всё это лишь ради того, чтобы однажды самому получить возможность поступать так же. Сириус отогнал тяжёлые мысли, напомнив себе, зачем пришёл сюда. Он был здесь ради человека, который стоил любой головной боли. Его взгляд остановился на магазине Гермионы «Книги и сказания». В одной руке он держал термос со свежезаваренным имбирным чаем, другая покоилась в кармане. Сказать, что он был благодарен за непривычную пустоту Косого переулка — пусть даже несколько любопытных взглядов ему уже досталось, — значило ничего не сказать. Когда Гермиона несколько дней назад приходила на Гриммо, они так и не успели подробно обсудить, как будут вести себя до тех пор, пока не объявят о её беременности публично. Поэтому, надеясь, что не переходит границы дозволенного, Сириус решил снова заварить ей имбирный чай и принести прямо на работу. Он помнил, что Гермиона рассказывала: Пэнси заботится о том, чтобы у них дома всегда был запас имбирного эля. Но раз уж именно он был причиной её утренней тошноты... что ж, это было самое меньшее, что он мог сделать. Не успел Сириус свернуть за угол, где, как он помнил, находился её магазин, как врезался в кого-то, выронив термос. — Мерлинова сиська! — Да следи ты за языком, честное слово! Сириус уже наклонился, кончиками пальцев коснувшись термоса, когда внезапно застыл. Этот голос он узнал мгновенно. Подняв взгляд, он увидел Гермиону: она поправляла куртку, смятую после столкновения, а мягкие каштановые кудри закрывали ей лицо. Почти не осознавая своих действий, он тут же потянулся к ней. — Чёрт. Чёрт, ты в порядке? Не ушиблась? С ребён... — он осёкся, вспомнив, что они всё ещё на людях. — Ты не пострадала? Его руки беспокойно скользнули от её плеч к животу, так и не решаясь коснуться. — Всё хорошо, Сириус. Она поймала его дрожащие ладони и улыбнулась. — Ты... ты уверена? Он понимал, что паникует, но никогда не простил бы себе, если бы причинил вред ей или их ребёнку. — Я тебя не заметил. Чёрт. Надо было смотреть внимательнее. Гермиона быстро огляделась, убеждаясь, что поблизости никого нет, затем сделала шаг к нему, понизила голос и крепче сжала его руки. — С нами всё в полном порядке. Обещаю. Он кивнул, позволяя её словам постепенно смыть волну паники. — А ты что здесь делаешь? Она чуть наклонила голову, вопросительно подняв бровь, но тут же сама смутилась. — Н-не то чтобы тебе нельзя было здесь быть. Я просто... — Я понял, что ты имела в виду, милая, — мягко успокоил её Сириус, снова наклоняясь за термосом. — Я просто принёс тебе вот это. Он протянул его между ними. Гермиона опустила взгляд на термос, явно не понимая. — Имбирный чай. Просто... тогда, несколько дней назад, он ведь тебе помог... Сириус неловко потёр затылок, так и не закончив фразу. Он никогда не был робким человеком. Наоборот, чаще именно к нему обращались за советом, как заговорить с тем, кто нравится. Но рядом с Гермионой он совершенно терялся. За свою жизнь, пока он ещё встречался с женщинами, ему попадались либо умные, либо красивые, либо заботливые, либо весёлые. Но никогда — та, что сочетала бы в себе всё сразу. И уж тем более та, что умела соединить все эти качества в каждом произнесённом предложении. Она восхищала его. Её разум напоминал бесконечный лабиринт, который ему никогда не наскучило бы разгадывать. Сириус всегда был честным человеком. Уверенным человеком. Он почти всегда точно знал, что сказать и когда. Но, если быть откровенным, всю жизнь он носил маску. Возводил перед собой своеобразный щит, удерживая людей на безопасном расстоянии. Достаточно близко, чтобы им казалось, будто они знают его. И достаточно далеко, чтобы его настоящее «я» оставалось скрытым. За всю его жизнь был лишь один человек, который знал Сириуса не хуже — а возможно, и лучше, — чем он сам. И потерять его оказалось больнее, чем когда-либо могло бы обжечь Адское пламя. Но рядом с Гермионой ему не хотелось прятаться. Сириус долгие годы возводил вокруг себя стены лишь для того, чтобы она разрушила их так легко, словно они были сложены не из кирпича, а из песка. Ему хотелось, чтобы она увидела его таким, какой он есть на самом деле. И это пугало сильнее всего на свете. Гермиона взяла термос, крепко прижав его к груди. — Спасибо, Сириус. — Не за что, — тихо ответил он, снова пряча руки в карманы брюк и улыбаясь. — Ты уже закончила работу? — О нет. Она покачала головой, без помощи палочки уменьшила термос и убрала его в свою фиолетовую холщовую сумку. — У меня просто обеденный перерыв. Я как раз шла в «Дырявый котёл» перекусить. Ужасно захотелось их пастушьего пирога. Она закатила глаза, прикусив нижнюю губу. — Пастушьего пирога? Он вопросительно улыбнулся, тут же вспомнив Лили и её стойкое отвращение к этому блюду. Гермиона отвела взгляд, всё ещё покусывая губу, и её щёки залил румянец. — Ничего не могу с собой поделать! — пожаловалась она, указывая на свой живот. — Вини их. — Я вообще ничего не сказал, — поднял он руку, изображая полную невиновность. — Но осуждаешь, — пробормотала она. — Ничего я не осуждаю. Как насчёт того, чтобы составить тебе компанию? Куплю тебе этот пастуший пирог, м? Он снова не знал, какие здесь правила. Просто понимал, что ему совсем не хочется уходить. — Хорошо. Но ещё я хочу пирожное-котелок. Она уже зашагала вперёд. — Конечно, милая. И пирожное-котелок тоже. Он тихо рассмеялся и пошёл следом.

· · ─────── ·𖥸· ─────── · ·

— Как тебе эти пирожные? — спрашивает Сириус, хотя, судя по тихим стонам удовольствия, срывающимся с её губ, ответ ему и без того известен. Может быть, он спрашивает ещё и для того, чтобы отвлечься от совершенно непристойных звуков, которые она издаёт. Она даже собрала волосы в небрежный пучок, чтобы спокойно расправиться с едой, не опасаясь, что пряди окунутся в пирог. И он не может не думать о… Нет, это просто должно быть незаконно. То, как она стонет, сводит его с ума. Гермиона издаёт последний довольный вздох, запивая последний кусочек второго пирожного холодным стаканом молока. Затем вытирает губы салфеткой, подносит руку ко рту и медленно слизывает с пальцев остатки шоколада. Сириус чувствует, как брюки становятся теснее. Что со мной, чёрт возьми? Она всего лишь ест, — мысленно одёргивает он себя. — Это был лучший обед за очень долгое время, — с блаженным вздохом произносит она, откидываясь на мягкую спинку кабинки. Ладони вновь ложатся на живот, ласково поглаживая едва заметную округлость. — Ай, — притворно морщится он, прижимая руку к сердцу. — Значит, моё умение готовить салаты оказалось недостаточно хорошим для нашей золотой девочки? — Ой, перестань. Не называй меня так, — смеётся она, легко отметая его театральность. — Твой салат был восхитительным. — Похоже, мне придётся научиться готовить пастуший пирог, если я хочу заслужить столь высокую похвалу. — Он подмигивает ей и делает ещё один глоток тыквенного сока. — Не могу же я позволить «Дырявому котлу» обставить меня. — Какой же ты драматичный, — тихо смеётся она, заливаясь румянцем. Он снова прижимает ладонь к груди и самодовольно усмехается. — Я? Никогда. — Ты невозможен, — бормочет она, продолжая хихикать. Лёгкость их разговора напоминает ему о том времени, что было раньше. До того, как Римус велел ему держаться от неё подальше, до того, как всё стало настолько запутанным и Гермиона оказалась беременна. Он и не понимал прежде, насколько сильно скучал по ней. Когда он позволяет себе не думать ни о чём другом, рядом с Гермионой всё становится удивительно простым. И всё же есть кое-что, что не выходит у него из головы с тех пор, как она покинула дом на Гриммо несколько дней назад. Он ждал, пока она поговорит со своей лучшей подругой, прежде чем самому заводить разговор с Римусом. — Ты поговорила с Пэнси? — Поговорила. — Она кивает, всё так же поглаживая живот. — Вчера вечером, вообще-то. Я собиралась связаться с тобой по камину после работы и рассказать. — И как она это восприняла? — На удивление спокойно. Я... э-э... рассказала ей... о нас. Тогда, когда всё произошло. — Она опускает взгляд на свой живот. — Прости. Я знаю, что сама просила тебя никому не говорить, — заканчивает она едва слышным шёпотом. Прежде чем ответить, Сириус быстро окидывает взглядом помещение. «Дырявый котёл» почти пуст — только одинокий волшебник спит в углу на другом конце зала да несколько работников занимаются своими делами. Они вроде бы одни. Но осторожность ещё никому не вредила. Без палочки он накладывает вокруг них Заглушающие чары, убеждаясь, что никто не сможет услышать их разговор. — Всё в порядке, — спокойно говорит он, скрещивая руки на груди и пряча ладони под мышками. — Честно говоря, я и сам предполагал, что ты могла ей рассказать. — Ты не сердишься? — Она смотрит на него с тревогой: нижняя губа зажата зубами, брови сведены. Он ненадолго задумывается. — «Сержусь» — не совсем подходящее слово. Скорее... слегка задет. Но не зол. — Я ведь не это имела в виду. Когда сказала, что это было ошибкой. Голос её звучит так тихо, что, не обладай Сириус слухом анимага, он, пожалуй, ничего бы не расслышал. Даже если она не вкладывала в свои слова тот смысл, всё равно было больно. И хотя ему хочется подпустить Гермиону ближе, позволить ей увидеть себя настоящего, без привычной маски, где-то внутри всё ещё живёт опасение поверить ей до конца. Потому что потом может оказаться слишком больно. — Всё равно я никому не мог бы рассказать, — фыркает он, допивая остатки тыквенного сока. Она выглядит виноватой, но предпочитает оставить его слова без ответа. — Как ты думаешь, как Римус это воспримет? — спрашивает она, всё ещё не поднимая глаз, сосредоточившись на мягких движениях ладони по животу. — Чёрт... Не слишком хорошо, думаю, — усмехается он и замечает, как она вздрагивает от его слов. — Между нами уже давно всё... странно. Уже лет двадцать как. Он качает головой. Какой бы разговор ни ожидал его с Римусом, он назревал очень давно. — Мне жаль, — тихо произносит она. Сириус слегка склоняет голову, ловя её взгляд. — За что? Она пожимает плечами. — Наверное... за то, что всё усложнила. — Нет, Гермиона. Родная... — Сириус чуть подаётся вперёд, опираясь локтями о стол. — Во-первых, тебе совершенно не за что извиняться. Как ты сама сказала, забеременела ты не в одиночку, — усмехается он. — А во-вторых, перестань просить прощения за то, за что ты на самом деле не считаешь себя виноватой и не обязана извиняться. — Я просто... Но он поднимает ладонь, мягко останавливая её. — Я знаю, ты не специально. И знаю, что это трудно. Может быть, ты делаешь это, чтобы избежать конфликта. Или из уважения. Или... не знаю. Но поверь мне, родная, оно того не стоит. Ты не сделала ничего плохого. Каждый раз, говоря «прости», ты будто делаешь себя меньше. Не позволяй никому заставлять тебя уменьшаться. Ты... — Он тяжело вздыхает. — Ты не из тех, кого следует сдерживать. Ради тебя самой. И ради всех нас. Гермиона кивает, глядя на него с чем-то, очень похожим на благодарность и восхищение. — У нас с Римусом... всё сложно. Из-за войны и... ну, ты сама знаешь. — Он неопределённо машет рукой. — Слишком многое произошло одновременно. Кто-то, кому мы доверяли, посеял между нами сомнения, и всё случилось так быстро, что я даже не понял, что происходит. Осознал только тогда, когда стоял над телом Джеймса. А потом стало только хуже. Не знаю, как Римус воспримет всё это. Но почти уверен — разговор будет тяжёлым. Какая-то часть Сириуса всё же тревожится о том, как оборотень примет эту новость. Та же часть хочет исправить то, что уже столько лет стоит между ними. Но есть и другая часть, которая наконец решила жить так, как хочет сама. Во имя Мерлина, Сириус провёл двенадцать самых важных лет своей жизни в самой печально известной тюрьме волшебного мира. Римусу придётся найти способ принять это. Сириус призывает парящий в воздухе кувшин с тыквенным соком, ловит его и вновь наполняет свой стакан. Затем вопросительно приподнимает его, предлагая Гермионе, но она качает головой. Вместо этого достаёт флакончик с чаем, который он дал ей, возвращает ему обычный размер и наливает напиток в свою чашку. Она украдкой поднимает на него взгляд, прежде чем сделать глоток, но больше ничего не говорит. Понимая её молчаливый намёк не заострять внимания на произошедшем, Сириус отпускает кувшин и с улыбкой наблюдает, как тот неспешно уплывает обратно от их стола. — Моё предложение остаться рядом, когда ты будешь говорить с ним, всё ещё в силе. Может, если я буду рядом, всё пройдёт не так плохо? — осторожно предлагает она. — Я очень ценю это, милая. Но думаю, нам с Римусом нужно пройти через этот разговор вдвоём. Нам предстоит поговорить о куда большем, чем только эта беременность. — Он мягко улыбается ей. — Хорошо, — без возражений соглашается она. — Но хотя бы свяжешься со мной по камину потом? Когда всё закончится? Расскажешь, как прошло? — Конечно, родная. Обязательно. Снова наступает тишина. Они молча пьют каждый из своей чашки. — Спасибо тебе за всё это. — Она улыбается, прижимая чашку к груди и не поднимая глаз. — Мне сегодня это было очень нужно. Сириус не уверен, имеет ли она в виду только чай или весь их совместный обед. Как бы там ни было, он и сам рад, что всё это устроил. Потому что ему это было нужно ничуть не меньше. — Для меня это всё в радость, родная.

· · ─────── ·𖥸· ─────── · ·

К тому времени, как Сириус возвращается домой из Косого переулка и отправляет Римусу сову, на город уже опускается ночь. Он решает сразу принять душ и переодеться ко сну, чтобы потом не заставлять себя делать это через силу. Натягивая на ноги старые, потрёпанные спортивные штаны, он вспоминает сегодняшний разговор с Гермионой. «У нас с Римусом... всё сложно», — сказал он ей тогда. Хотя главная причина, по которой Сириус позвал Римуса к себе, — рассказать о беременности Гермионы и признаться, что именно он отец ребёнка, в глубине души он понимает: существует проблема куда более насущная. Проблема. Мысль. Постоянное, неотступное присутствие в его сознании, медленно сводящее его с ума — так же, как это случилось лишь однажды прежде. Он подавляет её, душит, точно так же, как научился подавлять почти все чувства, эмоции и мысли за годы, проведённые в Азкабане. В тот роковой день в Визжащей хижине Римус и Сириус были настолько счастливы вновь увидеть друг друга, что оба совершенно забыли о своей прежней злости. Не желая говорить о том, как оба стали жертвами лжи, клеветы и манипуляций, они ни разу больше не возвращались к этой теме. Но злость никуда не исчезла. Она медленно тлела под самой поверхностью, грозя выплеснуться наружу всякий раз, когда они оказывались в одной комнате. Не чувствовать её было почти невозможно. Особенно потому, что Сириус буквально ощущал её — чувствовал даже запах той же самой ярости, исходившей от Римуса. И всё чаще ему приходило в голову, что, возможно, Римус не хочет подпускать его к Гермионе именно потому, что считает: Сириус способен предать её, причинить ей боль так же, как, по его убеждению, когда-то подвёл Джеймса и Лили. Этот разговор откладывался уже двадцать лет. Сириус спускается по лестнице дома на площади Гриммо, высушивая волосы палочкой и собирая их в пучок, когда из камина раздаётся характерный звон. — Бродяга? Бродяга, ты где? — голос Римуса разносится по всему коридору. Войдя в гостиную, Сириус видит его голову, выглядывающую из камина. — Можно пройти? — спрашивает оборотень. — Да. Заходи. Голова исчезает в пламени, и уже через несколько секунд Римус выходит из камина целиком. Он подходит к Сириусу, заключает его в объятия и мягко хлопает ладонью по спине. — Усталый вид у тебя, — говорит он вместо приветствия. Сириус негромко усмехается, бросая взгляд за окно. Он прекрасно знает, что до полнолуния осталось совсем немного и Римус наверняка чувствует себя паршиво. Нашёл же он время для такого разговора. — Тебе ли не знать, что это такое? — отвечает он. — Отличные мешки под глазами. Он кивает в сторону шкафа с алкоголем. — Выпьешь что-нибудь? — Смотря что ты собираешься сказать, — отвечает Римус с лёгким вызовом. — Для этого разговора понадобится выпивка? Сириус только качает головой, тихо выдыхая со смешком. — Виски или скотч? Позади слышится шорох. — Скотч. Он наливает им обоим примерно по два пальца и подходит к дивану, где Римус уже устроился в кресле. В том самом, где совсем недавно сидел сам Сириус, когда Вальбурга рассказала ему о Регулусе. Передав ему стакан, он тоже садится. — Как день прошёл? — Насыщенно. Тедди вошёл в возраст бесконечных «почему». Сам можешь представить, как это начинает сводить с ума спустя какое-то время, — объясняет Римус, отпивая скотч. — Правда? — Сириус склоняет голову набок. — Почему? Вопрос застаёт Римуса врасплох, и тот едва не давится своим скотчем. — Да пошёл ты. Сириус запрокидывает голову и громко смеётся, отпивая из своего стакана. — Так что же такого важного случилось, что ты вытащил меня сюда? — Его голос становится серьёзнее. — Подозреваю, раз уж ты позвал меня, дело действительно серьёзное. Вот и настал момент. Сириус ставит стакан на журнальный столик и опирается локтями о колени. Ну... была не была. — Я... э-э... честно говоря, даже не знаю, как это сказать, так что... — Он глубоко вдыхает, растирая ладони. — Просто скажу как есть. — Признаться, ты начинаешь меня нервировать. Сириус ещё раз глубоко вздыхает и поднимает взгляд прямо на Римуса. — Гермиона беременна. Несколько секунд Римус просто сидит неподвижно. Сириус словно видит, как одно чувство сменяет другое, пока наконец на лице друга не остаётся лишь потрясение. — Она... беременна? Он резко подаётся вперёд, расплескав скотч. — Что?! Кто... кто отец? Сириус тяжело вздыхает. Он уже начинает жалеть об этом разговоре. Хотя бы потому, в какую сцену всё это превращается. Но Римус — всё, что у него осталось, и ему не хочется потом отвечать на бесконечные вопросы. Как бы то ни было, он поднимает руку, показывая двумя пальцами на самого себя. — Я. Комнату накрывает тяжёлая тишина. Такая густая, что она почти оглушает. Но под ней Сириус ощущает, как меняется сама атмосфера. В груди начинает нарастать знакомый гул. Это ярость оборотня. Не сводя взгляда с Римуса, он замечает, как тот ставит свой стакан на столик и отворачивается, отказываясь смотреть ему в глаза. — Когда? И как? — Думаю, объяснять тебе, как именно, не нужно. Он пытается разрядить обстановку, но Римус даже не реагирует. Джеймс всегда говорил, что чувство момента у него отвратительное. — Не надо, — цедит Римус сквозь зубы, и где-то глубоко в груди у него рождается низкое рычание. На этот раз Сириус поднимает обе руки в знак капитуляции. — Когда? — Около четырёх месяцев назад. После вечеринки Тео в коттедже Поттеров. — Ты уверен, что ребёнок твой? Его голос звучит тихо. — Уверен. Римус резко вскакивает, с такой силой оттолкнув кресло, что оно отъезжает назад. — Я ведь предупреждал тебя, что будет, если ты начнёшь вести себя безрассудно! Сириус остаётся сидеть. Кулаки сжаты так крепко, что ногти впиваются в ладони. Кончики пальцев покалывает от переполняющей его магии, готовой вырваться наружу, но он заставляет себя оставаться на месте, позволяя отчитывать себя, словно провинившегося мальчишку. — А Гермиона?! — продолжает Римус, меряя шагами пространство перед камином. — У неё впереди была вся жизнь, а теперь... — Конечно. Потому что теперь я всё ей испортил, да? Запятнал её? — с яростью перебивает его Сириус. Римус резко останавливается, разворачивается и с силой опирается обеими руками о журнальный столик прямо перед ним, впиваясь в него взглядом своих тёмно-зелёных глаз. — Она, мать твою, на двадцать лет младше тебя! — Ей двадцать два года, Римус. Она взрослая женщина, а не ребёнок, — рычит Сириус. Римус резко отталкивается от стола. — Да ты её даже не знаешь! Ты придумал себе какой-то её образ, будто... не знаю. Это нелепая одержимость, Сириус. — Да ты, чёрт побери, вообще ничего не знаешь, Римус! — наконец взрывается Сириус. — Я прекрасно её знаю! И ты бы тоже это понял, если бы перестал обращаться со мной как с ребёнком! Ты мне не грёбаный отец, Римус! Ты должен быть моим грёбаным другом! — Другом... — фыркает тот себе под нос. — Дело, мать твою, вовсе не в этом. — Тогда в чём, чёрт возьми?! В чём вообще дело?! Потому что лично я уже перестал это понимать! Римус смеётся, но в этом смехе нет ни капли веселья. — Ты вообще хоть на секунду подумал о Гарри? Нет. Конечно нет. Ты слишком эгоистичен, чтобы думать о ком-то, кроме себя. — Думаешь, я не думаю об этом каждый раз, когда вижу его?! — цедит Сириус сквозь зубы. — Я этого не планировал, Римус. Всё просто случилось. Я даже не помню, как оказался с ней. — Конечно не помнишь, — презрительно усмехается тот. — С чего бы тебе помнить? — Да пошёл ты, Римус. Наконец Сириус вскакивает на ноги, с силой отпихивая столик. — Чёртов лицемер! Твоя собственная жена младше тебя на тринадцать лет! — выплёвывает он. — И что сделал ты, когда узнал о ребёнке? Сбежал. Как последний трус. Римус мгновенно оказывается вплотную к нему, ткнув пальцем ему в грудь. — Ты прекрасно знаешь, почему я сбежал! — рычит он. В ту же секунду Сириус обеими руками отталкивает его назад. Позади Римуса со звоном разбивается стеклянная ваза. Ярость наконец прорывается наружу. — Вот именно! Знаю! Поэтому я и думал, что ты поймёшь: я не собираюсь убегать! Они стоят друг напротив друга, тяжело дыша. Ноздри раздуваются, брови сведены, кулаки сжаты, а воздух между ними потрескивает от переполняющей обоих магии. Гул в груди Сириуса становится почти электрическим. Он медленно качает головой, не разрывая зрительного контакта. — Это мой... — голос срывается, но он не позволяет чувствам окончательно взять верх. Прочистив горло, он продолжает: — Это мой шанс снова обрести семью. Мне всегда было плевать, достоин ли я кого-то, но мысль о том, что я недостаточно хорош для неё... убивает меня. И мне не нужно, чтобы ты напоминал мне об этом каждую грёбаную минуту. Он отступает на шаг и тяжело опускается обратно в кресло. — Я знаю, в чём настоящая причина. Ты думаешь, что я предам её. Или брошу. Так же, как, по-твоему, я предал их... и бросил тебя. Римус не отвечает. Его грудь всё ещё тяжело вздымается — от накопившейся ярости, от адреналина, вызванного приближением полнолуния. Он просто стоит, глубоко и тяжело дыша. — Я знаю, что был беспечен. Не проходит ни дня, чтобы я не жалел о том, как всё произошло. Голос у меня совсем сел, горло пересохло, и говорить больно — и физически, и душевно, — но я всё равно скажу. Не проходит ни дня, чтобы я не думал, что должен был прийти раньше. У меня было чувство, что что-то не так, но я проигнорировал его, потому что, конечно же, был слишком занят тем, чтобы затащить кого-нибудь в постель. Не проходит ни дня, чтобы я не думал о Реджи, о том, как позволил ему утонуть в проклятой ненависти нашей чёртовой семьи. Он поднимает взгляд на Римуса, который всё ещё стоит к нему спиной. — И я знаю, что ты до сих пор зол на меня. Я чувствую это каждый раз, когда мы оказываемся рядом. Но знаешь что? Я тоже, мать твою, зол на тебя. За то, что ты вообще смог поверить, будто я способен предать Джеймса. Я... Голос окончательно ломается. Сириус с силой ударяет себя кулаком в грудь, и тело начинает содрогаться от рыданий, вырывающихся наружу. Каждый день — это борьба. Каждый день он сознательно выбирает не вспоминать Джеймса таким, каким видел его в последний раз. Вместо этого он заставляет себя помнить смех, живые глаза, улыбку. Но с каждым годом становится всё труднее. Черты лица постепенно стираются из памяти, голос звучит всё более нечётко. Даже Гарри, почти точная копия своего отца, ничего не меняет. Потому что Гарри никогда не станет Джеймсом. И хотя в школе Джеймс, Римус и Сириус были неразлучны, невозможно отрицать, что именно Джеймс был ему ближе всех. Они были братьями. Родственными душами. Сириус вытирает слёзы тыльной стороной ладони и шумно втягивает воздух. — Можешь злиться на меня сколько угодно. Можешь ненавидеть меня. Но не вымещай это на них. Ни на этом ребёнке. Ни на Гермионе. Они этого не заслужили. Может быть, я и недостоин их... но я никуда не уйду. Римус проводит ладонями по лицу, запускает пальцы в волосы, тяжело вздыхает и наконец садится. — Наверное... часть меня просто считает, что ей нельзя доверять тебе так, как когда-то доверял я. Что однажды ты причинишь ей боль так же, как уже причинял другим. — Я никогда не причиню ей боль, — твёрдо отвечает Сириус. — Рано или поздно тебе придётся принять это, Римус. Всех нас предал Хвост. Не я. — А то, что ты считал шпионом меня? Будто я работал с оборотнями? — Римус вопросительно приподнимает бровь. Сириус устало опускает плечи. — Мне вообще не следовало верить этой чёртовой крысе. И не стоило подозревать тебя только потому, что Дамблдор никогда толком не объяснял, куда ты постоянно исчезал. Я был до смерти напуган и зол. Это не оправдание, я знаю. Но мне правда жаль, что я когда-то подумал о тебе худшее. — И мне тоже не следовало ему верить, — тихо отвечает Римус. — Наверное, мне просто нужен был кто-то, на кого можно было злиться. Так было легче. Тогда всё казалось логичным. Несколько минут они сидят в полном молчании. Каждый погружён в собственные мысли и смотрит куда угодно, только не друг на друга. Наконец Сириус нарушает тишину. — И что теперь будет с нами? Римус бросает на него короткий взгляд и пожимает плечами. — Не знаю, Бродяга. Правда не знаю. Нам ещё очень многое нужно обсудить, но я смертельно устал. Пожалуй, мне пора домой. Он поднимается, берёт горсть летучего пороха и произносит: — Коттедж Люпинов. Изумрудное пламя мгновенно поглощает его, и прежде чем Сириус успевает хоть что-нибудь сказать, Римус исчезает. Сириус ещё несколько секунд смотрит на то место, где только что стоял его друг, окружённый чувством вины, стыда и опустошения. Ему хочется только одного — добраться до спальни и проспать следующие сто лет. Но прежде нужно сделать ещё одну вещь. Он медленно сползает с кресла на пол, опускается на колени и оставшееся расстояние до камина преодолевает почти ползком. Берёт горсть летучего пороха, бросает её в огонь и произносит нужный адрес. Пламя вновь вспыхивает ярким изумрудным светом. Он просовывает голову в камин и сразу встречается взглядом с Гермионой, которая, похоже, всё это время ждала его звонка. — Сириус? — её голос дрожит от тревоги. — Привет, родная. Блэк звучит совершенно разбитым. Он смертельно устал. — Всё в порядке? Ты как? Она поднимает руку, словно хочет коснуться его щеки, но в последний момент останавливается и лишь придвигается ближе. Сириус опускает голову, медленно качает ею и ничего не отвечает. — Отойди от камина, — твёрдо говорит она. — Я сейчас приду.