По вере вашей да будет вам

Женя счастлива была, что до мая дожила. С трудом, но дожила. Бабушка уже не вставала и не ела почти, разговаривала с трудом. Девушка все силы тратила на то, чтобы отвары готовить и бабушку поить. Она готовила мази, которыми всë тело намазывала, колдовала без конца и края, днëм и ночью. Всë было без толку. — Бабуль, пей, пожалуйста, — Женя на краю кровати сидела и кружку придерживала. — Я умру — ты сильнее станешь, — шепнула Татьяна и голову на подушку уронила. — Не умрешь. — Умру, ты лучше меня это знаешь. — Не знаю я ничего. Не умрешь, бабушка. — Умру. Наверное, это знак того, что все совсем худо, когда ты готов в церковь пойти и лоб в молитвах разбить, хоть никогда и не молился. Женя уже была готова жить в красном углу перед образами, лишь бы помогло. Лишь бы хоть что-то бабушку вытянуло. — Знаешь, матери и дочери, существуют как жалкие зеркала друг друга, она — все, чем ты могла бы быть, и ты — все, чем могла бы быть она, — вдруг произнесла бабушка. — Я так на неë похожа? — Очень. — Я не справлюсь, ба, — шепнула Женя и уткнулась в жилистую и морщинистую руку. У бабушки были натруженные и намозоленные руки. Трудилась всю жизнь. — Справишься. Ты очень сильная. Ты могущественная ведьма, Женечка. Только делов не натвори, ладно? — она слабо усмехнулась, словно из последних сил. — Не натворю. Постараюсь. — Выросла у меня красавица, — Татьяна улыбнулась, глядя на внучку, которая рядом сидела. — Не прощайся, бабуль, пожалуйста, — она еле слышно всхлипнула, пытаясь слëзы в себе удержать. — Надо. Ты когда священника позовешь, спрячь все свои травы, кадушки, да книжки, ладно? А то они тебе жизни потом не дадут. — Ладно, — ведьма, казалось, задохнется сейчас. — Ведьмы тоже плачут, дорогая, — старушка улыбнулась мягко. — Глянь на меня. Женя послушно глаза подняла, всматриваясь в зеленые глаза, которые цвета не потеряли. Пропал лишь живой блеск. — Я прожила длинную жизнь, пора уж на покой. Молиться тебя не буду просить, знаю, что ты никогда не делала это, да и не начнешь. Ты молодец, что дала свободу и приняла свое «я», а не как я… Замолить пыталась то, что никогда не замолишь. Да и от себя не сбежишь никогда, внученька. — Знаешь? — Конечно, — она усмехнулась тяжело и сжала молодую ладонь. — В детстве все время пол ковыряла, того и глядишь в дырку бы провалилась, а потом просто начала делать вид. Ты свой путь выбрала, Женька. Придерживайся, но осторожна будь. — Буду. — Я мать твою воспитала, тебя воспитала, вклад своей внесла. Может, за это мне и грехи простят. — Простят, бабуль. Тебе всë простят обязательно, — девушка уже слезами захлебывалась, роняя их на скрепленные руки. — Я могу с тобой… Связаться как-нибудь? Совета спросить? — Если грехи простят, то я в рай попаду и… — Распрощаемся навсегда, знаю. Я не хочу, чтобы ты в аду мучалась, — Женька отрицательно головой замотала. — Иди поближе, милая. Женя наклонилась ближе. — Будь ведьмой сильной, но незаметной. Себя не теряй, учиться не останавливайся, мужиков-дураков стороной обходи и главное себя береги, в обиду не давай, — прошептала на ухо, а дрожащей рукой по волосам пышным и роскошным провела. — Я тебя люблю, бабушка Таня, — Женя шумно всхлипнула, уже не сдерживаясь, уткнулась в рубашку белую и зарыдала прямо на груди у старушки. — И я тебя люблю, Женечка. Ведьма моя маленькая. Бабушка после этого глаза закрыла и не разговаривала, в сон провалилась. Женя ещë умудрялась еë отварами напоить, а потом сорвалась и колдовать начала. — Vivifica illum qui tibi ministrabat. reddam tibi plenarie. Она шептала это без конца, повторяла и все силы отдавала, пока в один момент из носа кровь не потекла, а ведьма обессиленно на пол рухнула, костями о деревяшки сгрохотав. Татьяна даже глаз не открыла, все так же по снам своим блуждала. Не получалось к жизни вернуть, не получалось. — Да как же ж так, — обессиленно Женя прошептала и кровь из-под носа ладонью стерла, а потом затылок потерла, там шишка появилась. — Какая ж сильная, когда только лягушек к жизни вернуть могу… — заплакала пуще прежнего. Ввечеру Женя все свои вещи попрятала под полу, священник пришел, исповедовал Татьяну и причащал, а в минуты разлучения души с телом совершил канон на исход души. Бабушка Татьяна у всех прощение попросила и простила всех. Женя губу до крови закусила, когда увидела, как у бабушки глаза вновь загорелись. Видно, ангелов увидала, заулыбалась даже и, кажется, слезу пустила. Чтобы не зарыдать в голос девушка с силой губу кусала, упиваясь кровью своей. В руках свеча дрожала, казалось погаснет вот-вот от дыхания сбитого. Глаза бабушки закрылись, последний вздох испустила и уснула она вечным сном. Женя принялась дрожащим голосом читать, чтобы не нарушать канон и традиции: — Покой, Господи, душу усопшия рабы Твоея Татьяны, и елико в житии сем яко человек согреши, Ты же, яко Человеколюбец Бог, прости ею и помилуй, вечныя муки избави, Небесному Царствию причастницу учини, и душам нашим полезная сотвори. Всë, что дальше было, словно не с Женей было. Соседи гроб сколотили, Женя Татьяну в саван одела, да всë как надо сделала. Девушка места себе в доме найти не могла и рыдать уже тоже не могла. Так три дня прошло, а на третий отпевание было, да захоронение. В землю крест деревянный воткнули и разошлись, а Женя осталась сидеть на погосте, да подвывать как собака. — Побыть с тобой, Женечка? — Владислав рядом присел и руку протянул к запястью тонкому. — Уйди к черту, — бросила Женя резко, а рукой в землю вцепилась. Она выглядела дико. Глаза нехорошим огнем горели, а на лице гримаса боли застыла. Все женщины из еë рода мертвы. Стольких ведьм уже в живых нет, одна она осталась. Си-ро-та. Никого, лишь одна кошка, которая сама сирота прибилась. — Тебе помощь нужна, — он всë же за запястье схватил. — К чëрту иди, — уже строже и спокойней произнесла Женя и посмотрела прямо в глаза. — Иди пока худо не стало. — Ты зови меня, если нужно будет. Я сам заходить буду. Или ты приходи ко мне, если что стрясется, — Владислав закивал быстро и вену на запястье пальцем большим погладил. — Иди отсюда, баламошка несчастный. Меня не трогай, — Женя руку выдернула и ещë раз посмотрела на него. — Шуруй отсюда. Парень встал виновато, отряхнул штаны и поплелся прочь. Его словно ни капли не смутила такая дерзость и грубость от девушки молодой. Понимал, что горюет, но от своих целей отступать не планировал. Женя выдохнула, когда тот наконец с еë поля зрения пропал. — Да как же ж так, бабуль, — она между пальцев землю свежую сжимала и рыданиями горькими давилась. — Дура-дура-дура, — шептала Женя, да по лбу себя кулаком била. Стоило ей несколько раз так сделать, как ветер сильный поднялся, под подол еë платья скользнул, словно встать приказывал. Женя на ноги встала, покачнулась, а ладонями слезы по лицу вместе с грязью растерла. Она устрашающе выглядела, жути на любого нагнала бы в таком виде, поэтому оглянулась и перед собой лес увидела. Что же еще… Она понеслась туда сверкая пятками, из-под которых земля в стороны разлеталась. По пути пару пуговиц верхних на платье расстегнула, чтобы дышать легче стало, но не стало. Стоило ей забежать чуть вглубь, как она на колени рухнула и закричала во весь голос. Кричала до хрипов, до слез из глаз водопадом. Птицы от такого крика разлетелись мигом, хлопая своими крыльями. Звери, кажется, все попрятались, да притаились, беды ожидая. Руками в землю упиралась, лбом о неë билась в перерывах между криками, к деревьям прижималась, которые лишь выслушивали молча. Ветер не на шутку разыгрался, на небе тучи черные сошлись, грозовые, нехорошие. Всë вокруг зашумело, зашуршало, заглушая Женины крики болезненные. Если б не лес, то вся деревня бы сбежалась. Она обессиленно на землю рухнула, когда сил кричать уже не осталось. Голос сорвала, да все руки в кровь сбила. Щекой к траве, смешанной с иголками и ветками прижалась, словно к матери родной. — Один ты остался, — прошептала девушка и ладонью по стволу ближайшего дерева провела. — Один ты… — повторила ещë тише. Над головой резко загрохотало, а в следующую секунду ливень полил. Визги деревенских по округе разнеслись, а Женя лишь усмехнулась тихо и на ноги поднялась. — Спасибо, миленький, спасибо, — прошептала в воздух, да губами к березовому стволу прижалась, оставляя поцелуй невинный. Она неспеша побрела к дому. Вся уже насквозь промокла, по уши в грязи выпачкана была. Стоило до дому дойти, как гроза ещë пуще стала. Всë село засветилось в один момент от молний огромных, которые небо расчертили. Затем загрохотало так, что стекла в доме задребезжали. Женя рассмеялась во весь голос, платье грязное на пол скинула и нагая прошла к сундуку из которых все свои книги, да снадобья вытащила. — Теперь будем с тобой творить всë, что душе угодно, Агапия, — она подмигнула кошке и свечу зажгла. Кошка на стол запрыгнула и к свече носом ткнулась, а затем обошла и рядом с Женей уселась. Улицу в очередной раз всю осветило, а дом затрясло так, что казалось, что сейчас с полок всë повалится. Ветер рвал и метал, ветви об окно стучали, словно кто-то в гости просился. Но Женька не ждала никого.

***

— Батюшки! Что ж это такое! — причитали старушки у церкви. Женя мимо проходила, несла ведра с водой с колодца, да пыхтела под нос себе. Остановилась, чтобы узнать, что стряслось, да подслушать. — Батюшка-то жив? — Да жив! Жив! — Не загорелось ничего? — Сам Господь Бог только знает, как пожар стороной обошел! — Это ж как же так! В начале мая, да ещë и в церковь! — Что случилось? — девушка подошла ближе, ведра на землю поставила и руки отряхнула. — Ветер у церкви крест снëс и крышу пробил, и у батюшки дома крышу поломало! Теперь протекает и тут и там! — оповестила матушка. Женя головой покачала, да языком поцокала, а затем ведра взяла и дальше пошла. У неë улыбка на лице сама собой появилась, а с губ усмешка тихая сорвалась. — Натворила же делов, — она губу закусила и на небо глянула, которое было голубым, без единого облачка. У неë сейчас была вся сила, какая только могла быть. Бабушка умерла и еë сила в Женьку ушла, как и положено у ведьм было. Почему именно церковь и дом батюшки? Да черт его знает, природа так распорядилась, услышав Женины рыдания нечеловечьи. — Здравствуй-здравствуй, — она ведра у входа поставила, а курочек по головам погладила. — Сейчас покормлю всех, подождите только немного, — Женя улыбнулась и вошла в дом, где еë с мурчаньем громким Агапия встретила. — А ты что, черная? На улицу даже носа не высовываешь, да? — хозяйка рассмеялась и на стул села, приглашая хвостатую себе на колени. Агапия действительно почти всë время дома сидела. На печи спала, на подоконнике сидела и в окно глядела, да лишь иногда во двор выходила, где с коровами рядом сидела, а иногда и вовсе сверху на рогатых забиралась. Бабушка ушла в мае, оставив после себя на земле лишь ведьму сильную и красивую до смерти, с кошкой черной.