сны ткнутся из обрывков вечности

Антон чувствует: в груди разливается липкая, холодная, облизывающаяся тревога. — Я умру тут, — бормочет под нос, прислоняясь спиной к стене и сжимая кулаки до белеющих костяшек. — Не зови смерть зазря, — негромко советует ровный голос сзади. Антон резко оборачивается на него: за спиной, конечно же, стоит Арсений. Арсений, внезапно появившийся в университете практически в середине учебного года, всегда в идеально отглаженных белых рубашках с воротничками-стойками и, скорее всего, с такой же идеальной успеваемостью, если судить по частоте посещений пар. Арсений с задумчивым внимательным прищуром, изящными длинными пальцами — с такими только на пианино играть — и, внезапно, с расцарапанными руками и содранной у ногтей кожей. Этот парадокс Антона всегда смущал: образ классического ботаника-заучки никак не вязался с кровоточащими заусенцами. — Приём, — ворчливо говорит Арсений, привычно сощуривается, разглядывая Антона: в глазах пританцовывают смешинки. — Чего застыл? — Архитектуру вычислительных систем сегодня сдаём, — морщится Антон, разглядывая мелкие трещинки на противоположной стене, чтобы не смотреть в ответ. — Там вопросов дохрена, мерзость. Мимо них к дверям проносится говорливая стайка первокурсников — как всегда, курить на излюбленном пятачке на другой стороне дороги. Даже привычно сырая, но уже почти по-настоящему зимняя погода, заставляющая зябко поводить плечами, оказывается не в состоянии их спугнуть. Набережная ещё не покрыта снегом, хотя синоптики обещают его скорый приход в Петербург; согласно всем прогнозам, в этом году зима ожидается непривычно ранняя и морозная. — Не готовился? — понимающим тоном спрашивает Арсений. Антона это явно напускное понимание вдруг выбешивает: Арсений уж точно зубрит сутками билеты перед экзаменами. Конечно, у него всегда всё в лучшем виде; по крайней мере, есть хотя бы время на подготовку: Антон со своей горой подработок скоро дышать разучится, не то что зубрить материал. — Некогда было толком, — сквозь зубы цедит в ответ, поднимая взгляд и надеясь, что наткнётся на осуждение в чужих глазах: будет проще оправдать внезапную вспышку раздражения внутри. Арсений вдруг смотрит на него из-под ресниц осторожно и мягко и говорит негромко одно-единственное слово: — Сдашь. Антон вздрагивает: кажется, будто за плечи вдруг обнимает что-то большое и тёплое. В груди тихонько плавится странное золотисто-медовое спокойствие, медленно растекаясь по внутренностям. Арсений отходит, стремительно исчезая за дверью, ведущей на лестницу, — Антон не успевает сообразить, что ответить. Экзамен он сдаёт на твёрдую четвёрку.

***

Каким-то внутренним чутьём понимает: Арсений будет ждать его у выхода. Тёмная макушка мелькает в окне, когда он натягивает куртку. Арсений оборачивается на скрип открывающейся двери, которую всё никак не могут смазать. — Как успехи? — спрашивает, теребя в руках бахрому синего шарфа. Антону кажется, что он и так знает без слов — щурится довольным, пригревшимся на тёплой батарее котом, будто считав состояние, — но всё-таки говорит: — Четвёрка. Учитывая, что я едва что-то учил, кайф. Арсений опускает взгляд на носы туго зашнурованных ботинок, но тут же встряхивается, деловито засовывая руки в карманы; Антон всё же успевает разглядеть уголок рта, приподнятый в довольной усмешке. — За кофе пойдёшь? — прищуривается, разглядывая Антона, стоящего на ступеньках. — В забегаловку эту? — тянет Антон, вспоминая остывшую коричневую жижу вместо капучино, которую он получил неделю назад, заскочив перед парами в открывшуюся около университета сетевую кофейню. — Не, — говорит Арсений, и тон у него всё ещё подозрительно довольный. — Я знаю тут местечко одно. Антон спрыгивает со ступенек. Арсений действительно ведёт его каким-то своим путём: они идут сначала вдоль здания университета, а затем и нескольких следующих домов, сворачивают в пасть чёрных ворот двора, проскакивают его насквозь и выворачиваются из сумрачной подворотни. — Ща через дорогу и вот в тот двор, — говорит Арсений, кутаясь в шарф. — Откуда ты это место знаешь? — спрашивает Антон: Арсений вроде недавно перевёлся, а уже так уверенно по дворам шастает. — Да так, — тот ёжится то ли от злобно кусающего за щёки ноябрьского ветра, то ли от каких-то мыслей. — Люблю бродить везде. Во дворе, в который они заходят, неожиданно много деревьев: большая часть уже облетела, но одинокий клён ещё сияет пёстрыми листьями в свете фонаря. Арсений тянет дверь, выкрашенную красно-коричневой, облупившейся кое-где краской, и пропускает Антона вперёд. Они спускаются по ступенькам — на одной из последних Антон умудряется неловко оступиться — в полуподвальный закуток, терпко пахнущий горьким шоколадом и кофе. Здесь всё увешано бумажными гирляндами-растяжками, зеленющими пластиковыми лианами и плакатами с Боуи и Ленноном. Кажется, что Арсений в его белоснежной рубашке с накрахмаленными манжетами должен выглядеть здесь чужим, но Антон переводит на него взгляд и понимает: это место Арсению определённо идёт. Классически вычурный облик уравновешивают расстёгнутая пара пуговиц на груди, сбившийся воротник и острые искры в глазах. Арсений стаскивает шарф, взлохмачивает рукой волнистую россыпь волос и удовлетворённо оглядывается. Антон, снимая куртку, краем глаза улавливает сбоку движение — с табуретки за стойкой поднимается миниатюрная девушка, которую он даже не увидел вначале. — Лиза, — радостно говорит Арсений. — Можно нам пряный капучино? От него веет чем-то ярким и шипучим, похожим на внезапное предновогоднее настроение, когда зима ещё даже не наступила, а уже хочется обмотать всю квартиру гирляндами и притащить домой пахнущую смолой ёлку. Арсений вдруг резко оборачивается, словно почувствовав на себе чужой взгляд, и смотрит в ответ. Антона прошивает горячей вспышкой где-то около солнечного сплетения, и он вздрагивает, силясь стряхнуть разбегающиеся по спине мурашки. — Ваш капучино, — говорит Лиза, ставя на стойку два цветных стаканчика, разукрашенных геометрическими узорами. Арсений отворачивается, забирая кофе, и Антона отпускает: появившийся из ниоткуда жар в груди пропадает, оставляя место спокойному, ровному теплу. Показалось? — Посидим или пойдём? — спрашивает Арсений, протягивая стаканчик. — Как хочешь, — пожимает плечами Антон, пытаясь снова поймать его взгляд. — Можем погреться. Арсений упорно на него не смотрит: усаживается на диван в углу, прямо под свисающей лианой, укладывает на колени снятое пальто, греет руки о горячий стаканчик, разглядывает молочное сердечко на поверхности кофе. Антон аккуратно садится рядом, делает глоток — капучино здесь действительно оказывается приятным, пахнущим корицей и кардамоном и оседающим на языке чуть пощипывающей горчинкой. — Я про это место узнал, когда только приехал, — внезапно говорит Арсений. — Я так-то из Омска. — И много у тебя таких? — Мест? — он вытягивает ноги, глядя куда-то перед собой. — Не знаю, я их не считаю. Есть всякие. Прикольно по незнакомому городу бродить, особенно без навигатора, так, чисто, идёшь, куда в голову взбредёт. Иногда попадается что-то. — А чего ты перевёлся? — Антон спрашивает и чувствует, как внутри мелкими крошками рассыпается любопытство. — Ещё и на третьем курсе. — Да были причины, — неопределённо тянет Арсений. — Там, э-э, с одногруппниками как-то не заладилось в основном. И с преподом одним. — У тебя ж лингвистика, да? — Антон знает, что да, но всё равно спрашивает: надеется вытянуть какие-нибудь свежие крошки информации. — Она, — Арсений задирает рукав рубашки, смотрит сосредоточенно на часы и вдруг поворачивает голову, ловя взгляд Антона. — Блин, я бы ещё посидел, но мне идти надо. — Планы? — спрашивает Антон, прикусывая щёку: думает о том, что внутри больше не разливается горячий огонь, но, когда Арсений смотрит так внимательно, как будто становится немного теплее. — Типа того, — тот неопределённо мотает головой: Антону кажется, что глаза у него стали темнее. — Извини. Если у тебя будет время завтра, можем сгонять куда-нибудь. Поймаешь меня на Владимирской? — Во сколько? — Часа в три? — Арсений наклоняет голову набок, раздумывая. — Да, давай около трёх, если нормально. — Идёт, — быстро отвечает Антон, не давая себе передумать. Попросит ещё разок сменщицу выйти вместо него, в конце концов. Под свитером снова взметывается стая мурашек, будто кто-то скользнул по спине невидимой рукой, кончиками пальцев проследив позвонки.

***

Арсений ему снится. Сон длинный и тягучий, вертящийся в голове, как заевшая пластинка; в нём у Арсения почему-то чёрные глаза, в которых не видно зрачков: они расплываются, соединяясь с радужкой. Антону холодно в этом сне; когда он пытается вдохнуть, в лёгкие впиваются тысячи иголок. Тоскливое, воющее одиночество пытается выгрызть куски у него изнутри, расковырять когтями грудную клетку, раздвинуть трещащие рёбра, добраться прямо до расцарапанного, кровоточащего сердца и вылакать всё живое. Антону здесь больно и страшно, но он не может вынырнуть из сна — наоборот, всё глубже погружается в вязкую, ледяную трясину кошмара. Арсений не отводит взгляд, но в нём нет никаких эмоций — как будто на тебя смотрит бракованная кукла с растёкшейся по пластиковым глазницам чернильной краской. Когда Антон пытается отступить, тот шагает за ним следом, ловит за подбородок — пальцы у него оканчиваются чёрными блестящими когтями, трансформируясь в воздухе и в процессе этого чудовищного преображения до крови обдирая нежную кожу около ногтей. Антон отшатывается, чувствуя сбегающую по подбородку струйку крови; сквозь лицо Арсения проступает пасть с оскаленными зубами. Он заполошно шарахается в стену. Оглушающе громко хлопает окно. Антон подскакивает на постели, распахивая глаза. Это просто сон, и, когда они встретятся сегодня на Владимирской, у Арсения не будет ни омерзительной пасти с окровавленными дёснами, ни жутких чёрных глаз без зрачков. Не будет же?

***

Когда Антон толкает тяжёлую дверь метро, Арсений уже ждёт его около входа. У этого, дневного Арсения спокойная полуулыбка, серовато-голубые глаза с нормальными, человеческими зрачками и два стаканчика кофе в руках. Антон неслышно выдыхает — приснилось же. — Капучино с ореховым сиропом, — Арсений протягивает ему цветастый стаканчик. — Сказали, вкусный. Пойдёшь на набережную? Сегодня в городе ветрено, и Антон думает, что, скорее всего, их продует у воды, но от Арсения словно исходит какое-то странное, волшебное тепло. Конечно, Антон соглашается. Петербург пронизывает до костей очередным порывом ветра, и Антон внезапно думает, что он, должно быть, совсем не похож на Омск. Хаотичный, трепещущий движением, вечерний город оказывается скрыт завесой плотной дымки, по проспекту струится нескончаемый поток людей, и Антон утягивает Арсения за собой. Петербург подле них дрожит бесконечными лестницами, переходами, подворотнями; моргни — и окажешься в одном из тех самых гулких дворов-колодцев, отзывающихся тягучим эхом где-то глубоко под сердцем, обшарпанные и потрескавшиеся стены которых безмолвно хранят в себе тайны со времён основания города. Тяжёлое питерское небо расчерчено тонкими линиями проводов, дом на Литейном тянется остроконечными башенками вверх, пытаясь вырасти, а лампочка в подворотне через дорогу медленно моргает, словно уставший глаз двора. Арсений болтает о поступлении, о том, почему пошёл именно на лингвистику и как думал когда-то, что будет поступать на актёрское. Он сегодня по-особенному оживлённый: теребит рукав пальто, смеётся, говорит торопливо, будто боится, что не успеет договорить. Антон думает о том, что, наверное, глазами новичка Питер кажется гигантским, особенно поздней осенью, которая перетекает в зиму, с громадным давящим небом над головой — и о том, что Арсений для новичка себя крайне уверенно ведёт. Антон смотрит на ободранный усталый город, на кровоточащие заусенцы на ногтях Арсения и ёжится, когда под куртку вновь задувает ледяной ветер. — Тут проходные дворы есть, там не так дует, — говорит Арсений, пряча руки в карманы пальто. — Можем через них пойти. Когда они сворачивают в темноту тускло освещённого, обшарпанного двора, сзади слышится тихий шорох. Около стены мелькает чёрное пятно: Антон не успевает сфокусировать взгляд, как оно исчезает. Через пару мгновений пятно появляется на противоположной стороне двора. Арсений, идущий чуть впереди, резко тормозит — Антон едва не впечатывается грудью в его идеально прямую, напряжённую спину. — Это щас что было? — Иди вперёд, — отрывисто бросает тот, неопределённо взмахивая рукой. — До следующего двора. Тень появляется снова, на этот раз сбоку, совсем близко. Антон понимает, что это какое-то животное: то ли кошка, то ли собака, — двигающееся по хаотичной траектории резко и дёргано и почему-то расплывающееся в глазах нечётким тёмным ореолом, будто резко упало зрение. — Это какой-то прикол? — Антон силится поймать взгляд Арсения, одновременно пытаясь не упустить из вида существо, но тот упорно отворачивается. — Ты решил поиграть в домашний зоопарк на выезде, или... — Нет, — прерывает его Арсений, и голос у него подрагивает. — Просто иди дальше и подожди меня там. Антон понимает одно: тот настроен решительно, так что найти время для пререканий можно будет потом. Поднимая руки вверх в примирительном жесте, он послушно отступает в сторону мрачного вида арки, ведущей во второй двор. — Не оборачивайся, — хрипло кричит сзади Арсений. Конечно, Антон его не слушает. Конечно, оказавшись в тёмной подворотне с перегоревшими светильниками и длинными, изломанными трещинами на почерневших от влаги стенах, он оборачивается. В первую секунду Антону кажется, что это всё ему снится: Арсения нет. В следующее мгновение он осознаёт: Арсения нет, вместо него есть только огромная, вдвое больше обычной, лохматая собака с густой тёмной шерстью. Лап у собаки шесть. Антон хватается за переносицу, жмурится, пытаясь проморгаться: это сон, это не может быть правдой, это глупая игра воображения. Когда он открывает глаза, напротив шестилапой собаки оказывается существо, отдалённо напоминающее гигантскую гиену: пятнистая шкура, тощие длинные лапы, широко расставленные пушистые уши-локаторы. И саблезубые, изогнутые клыки, торчащие из челюсти. Они вдвоём кружат по узкому пространству двора, скалясь и утробно рыча. Антону всё ещё кажется, что происходящее ему снится: сказался перегруз от работы без выходных, принял таблетку не в той дозировке, случайно смешал энергетик с алкоголем, наконец. Ему снова холодно, воздух вокруг остро приправлен ужасом, всё тело цепенеет — он не может пошевелиться, и всё, что ему остаётся, — с замиранием сердца наблюдать за мелькающими существами, состоящими, кажется, полностью из теней. Они не касаются друг друга, и в какой-то момент это даже начинает напоминать особый ритуальный танец: все эти выпады и припадания к земле, поджимания лап и переплетения хвостов. Чёрное существо кружится около соперника молча, плавно, каждое его движение оставляет теневой след за собой — Антону кажется, что он смотрит на серию смазанных фотографий, сделанных на длинной выдержке; подобие гиены, наоборот, утробно рычит, скачет резко и хаотично, подбираясь всем телом для каждого последующего выпада. В какой-то момент начинает казаться, что своими наскоками она загоняет чёрное существо в угол двора, вынуждая прижиматься спиной к стене и двигаться исключительно вдоль неё — но мгновением позже тень резко разворачивается, бросаясь вперёд и хватая призрачного противника за горло. Антон успевает увидеть только оскаленные зубы: в следующую секунду колючая боль ножом вспарывает всё его тело, и он зажмуривается, силясь сделать вдох. Сгибаясь почти пополам, он хрипит: кажется, будто воздух не доходит до лёгких, застревая где-то по пути. Грудь обжигает новой вспышкой боли, а потом становится совсем темно.

***

— Пожалуйста, пусть это будет какой-то ебаный бэдтрип, блять. Антон неловко садится на койке, подтягивая колени к груди и морщась от тянущей боли во всём теле. Он в больничной палате: жалюзи здесь наполовину закрыты, поэтому комната погружена в тусклую полутьму. — Перегруз, наверное, — с вопросительными нотками в голосе говорит Арсений, сидящий рядом на табуретке. Блять, Арсений. Антон морщится, пытаясь вспомнить, что связано с Арсением и почему звук его голоса отдаётся в голове таким неприятным, тяжёлым, гулким эхом. — Антон, — зовёт тот, маша рукой у Антона перед лицом. — Приём. Антон вздрагивает, заталкивая путающиеся мысли о произошедшем в отдельную коробку и убирая её в голове подальше. — Что произошло? — спрашивает, но что-то внутри него подсказывает: правдивого ответа можно не ждать. — Мы шли, а потом ты вырубился. В плане, тебе стало плохо, кажется. Типа обморочного состояния. Мне кажется, тебе спать побольше надо. Арсений неловко сутулится на табуретке, на которой сидит с ногами, говорит отрывисто, ковыряя заусенцы на ногтях, и в целом выглядит максимально виновато. Антон с подозрением щурится. — Почему я ничего не помню? — Ты вырубился, — повторяет Арсений, пожимая плечами. — Может, это типа этого... аффекта? Эффекта? Короче, временная потеря памяти какая-то. — И ты к этому никак не причастен? — продолжает Антон: в памяти и правда ощущается провал, как будто все события его жизни аккуратно вносились в блокнотик — и тут посередине вырвали исписанный лист. — Как я могу быть к этому причастен? — вскидывается Арсений — слишком уж резко, кажется Антону; впрочем, в следующую секунду тот тушуется и сникает. — Нет. Антон устало откидывается на заботливо подсунутую кем-то — Арсением? — под спину подушку. Грудь всё ещё ноет, но уже не так мерзко: боль постепенно утихает, оставляя неприятное тянущее ощущение. — Как будто по рёбрам дали, — морщась, жалуется он. — Такая хуйня отвратительная. Арсений мнётся несколько мгновений, видимо, борясь с какими-то внутренними противоречиями, а потом — судя по тому, как резко он вскидывает голову и, спустив ноги с сиденья, придвигается вместе с табуреткой ближе к койке, — решается. — Давай сюда руки, — деловито говорит он, но при этом выглядит так, будто за этой напускной уверенностью не очень умело прячет волнение. — Попробую кое-что. Антон молча протягивает ему обе руки. Тот мгновение медлит, а потом аккуратно обхватывает его ладони своими и легонько сжимает. Руки у него мягкие и тёплые, и Антон старается дышать ровно, хотя у него почему-то внезапно заканчивается воздух. — Закрой глаза, — негромко говорит Арсений. — И подумай о чём-нибудь хорошем. Антон старается не думать о том, как нежно Арсений держит его руки в своих; о том, что в этом есть что-то особое, интимное, вытащенное на поверхность откуда-то изнутри. Вместо этого он думает о маме: о, том, как на майских праздниках они уезжали загород, жарили на мангале шашлыки, сидели, насквозь пропахшие дымом, у костра. Ночи в области были совсем другие, не такие, как в городе: небо, не засвеченное уличными огнями фонарей, было всё усыпано искорками звёзд, словно кто-то вытряхнул их из мешка прямо на синее одеяло. Мама иногда показывала какие-то созвездия, но Антон, глядя на россыпь белых точек, мог найти разве что Большую Медведицу — и то только из-за яркой звезды в ручке ковша. За городом всегда было холоднее, и, разглядывая ночное небо, приходилось прятать замёрзшие пальцы в рукава свитера — а мама неизменно ворчала, требуя накинуть куртку. Несмотря на холодные майские ночи, воспоминания тёплые — и Антон кутается в них сейчас, как в тёплый плед. Арсений чуть крепче сжимает его ладони, и по рукам начинает струиться мягкое, невесомое тепло. Открыть глаза Антон не решается — сидит молча, погружаясь в ощущения. Ноющая боль в груди постепенно растворяется, уступая место потоку невидимой энергии. Антон с удивлением обнаруживает, что дышать становится легче: тело будто напитывается целительным ресурсом, восполняя жизненные силы. Он чувствует, как энергия бежит по уставшим мышцам, как спокойно становится внутри, как Арсений мягко, почти невесомо проводит по его левой руке большим пальцем. В какой-то момент этих ощущений становится слишком много, эмоции начинают переливаться через край, и Антон распахивает глаза. В это же мгновение Арсений отпускает его руки, едва заметно отклоняясь назад. Он сидит совсем близко — так, что можно рассмотреть сухие обветренные губы с россыпью мелких, едва заметных трещинок, чуть приподнятый уголок рта и длинные, мягкие ресницы. Арсений тоже открывает глаза, и они у него чёрные. Антон отшатывается, едва не ударяясь головой о железную спинку кровати. Арсений моргает, и радужки, как в замедленной съёмке, меняют цвет, становясь привычно-голубоватыми. Антон мотает головой, отчаянно жмурясь, — показалось же? Показалось? Когда он снова смотрит на Арсения, тот неловко отодвигается на скрипящей ножками по полу табуретке назад, смешно взъерошивает волосы, лежавшие до этого аккуратными волнами, внимательно прищуривается, глядя в ответ, — и это обычный, нормальный, дневной Арсений. Что мне с этим, блять, делать, думает Антон. Он начал видеть галлюцинации? Сны перетекают в реальность? Не могут же глаза обычного человека вот так менять цвет? — Что это было? — спрашивает он, подразумевая всё из произошедшего: и странное поведение Арсения, явно пытающегося что-то скрыть, и тёплый поток энергии, передающийся через руки, и его глаза, меняющие цвет. — Я обязательно всё объясню, — устало морщится Арсений. — Просто ещё не время, ладно? Позже. Антон очень хочет спросить, что это, блять, значит и когда это самое время придёт, но Арсений смотрит на него с такой искренней просьбой в глазах, что он медленно качает головой, сдаваясь. — Обещай, что объяснишь, — негромко говорит Антон. — Мне уже начинает казаться, что я с ума, нахрен, схожу. — Не сходишь, — тихонько фыркает Арсений, и в его голосе сквозит явное облегчение. — Я правда всё объясню. Больничный ужин не отличается особой изысканностью: картофельная запеканка со следами мяса выглядит не слишком привлекательно, и в итоге Антон решает поесть дома — выясняется, что после вечернего обхода его отпустят, не оставляя на ночь. Когда он натягивает куртку, Арсений всё-таки заказывает такси, отметая предложения доехать на транспорте; в подъехавшей машине правда оказывается гораздо теплее, чем на улице, и Антон готов взять обратно все свои возражения по этому поводу, глядя на пригревшегося, сонно моргающего Арсения. В такси негромко играет радио: крутят популярные песни, но почему-то все они без слов. В какой-то момент Арсений говорит: — Узнаёшь мелодию? — и аккуратно выстукивает пальцами ритм на коленке Антона. — Не помню, — хрипло говорит Антон, прикусывая язык. — Я тоже понять не могу, откуда это, — разочарованно вздыхает Арсений. — Чё-то знакомое, в голове вертится, а вспомнить не получается. Антон думает, что в голове у него вертится разве что мысль о пальцах Арсения у него на коленке. Внутри искрит от прикосновения, и это явно не то тепло, которое текло по рукам, когда Арсений держал его ладони в своих: сейчас это ощущается так, словно мелкие вспышки разбегаются по всему телу, мерцая. Когда тот убирает руку, они растворяются, исчезая, и Антон разочарованно хмурится. Дальше они едут молча: такси скользит по залитым оранжевым светом улицам, тянущиеся к небу худые фонари отражаются в стёклах, и продрогший ноябрьский город проживает очередную маленькую вечернюю жизнь. Антон успевает задремать, примостившись щекой на подголовнике, и Арсений расталкивает его, когда они подъезжают к пятиэтажке. Лампочка на втором этаже, как всегда, не горит, и Антон подсвечивает ступеньки фонариком телефона, пока они поднимаются на третий. — Пригласи меня войти, — внезапно хихикает Арсений, когда Антон отпирает дверь. — Ты как вампир, что ли? — с напускным подозрением спрашивает Антон, не пытаясь скрыть веселье в голосе. На самом деле, после всех сегодняшних фокусов он не то чтобы удивился, но всё же. — Типа того, — хмыкает Арсений, пряча усмешку за воротником пальто. — Проходи, — пожимает плечами Антон и даже взмахивает рукой, распахивая дверь и галантно пропуская Арсения вперёд. Они устраивают одежду на крохотной вешалке в прихожей и по очереди моют руки под тонкой, едва тёплой струёй воды из-под крана — опять какие-то перебои, думает Антон, нужно будет позвонить в коммунальную службу, — но отчего-то донельзя довольного Арсения, очевидно, всё целиком и полностью устраивает. После оценивания степени наполненности холодильника съедобными продуктами (он оказывается абсолютно пустой, не считая бутылки кетчупа и одинокого йогурта) тот предлагает заказать пиццу. Всё это выглядит так, будто они знакомы много-много лет, а не пару дней: Арсений, стащивший его клетчатый плед и устроившийся по-турецки в углу дивана, его тихий смех, когда Антон рассказывает очередную школьную историю, тени от торшера, мягко ложащиеся на его щёки. Пицца успевает остыть, пока они спорят о фильме, который стоит включить, — и в итоге сходятся на «Друзьях». В комнате тепло и тихо, и Арсений, разомлев, подбирается ближе, чтобы улечься рядом, — потому что, как он говорит, с того угла экран бликует. Антон ему совершенно не верит, но всё же послушно двигается, уступая место подле себя и закидывая руку на спинку дивана; Арсений подтягивает плед, чтобы накрыть их обоих, и тут же откидывает назад голову, безмятежно устраивая затылок где-то в районе предплечья Антона. Тот замирает, боясь неосторожно пошевелиться и спугнуть момент, но Арсений не выглядит сомневающимся — наоборот, выждав несколько минут фильма, будто бы случайно соскальзывает головой ему на грудь, вынуждая перевести взгляд с экрана ноутбука на взлохмаченную макушку. У Антона в голове — бесконечная рефлексия, в которой так легко заблудиться, как Ёжик заблудился в тумане, и вот ты уже не понимаешь, как твои тараканы окончательно обжились в твоей голове и спрашивают, шевеля усищами, что сегодня в меню на завтрак: неумолкающая тревога или молчаливая апатия. У Антона в голове — примерно сотня нерешаемых проблем, и они не желают оттуда так просто удаляться, но, когда Арсений прижимается теснее под боком, вся какофония мыслей ненадолго смолкает. За стеной у соседей хрипло играет радио, на улице отчаянно скулит ветер, и Арсений, улыбаясь уголком рта, уступает Антону кусочек пледа. Они откидываются на примятые диванные подушки, глядя на экран ноутбука, и в какой-то момент Антон, грызя корочку пиццы, слушая комментирование сюжета «Друзей» и поджимая губы, чтобы не рассмеяться в голос с того, как Арсений пародирует Фиби, позволяет в уставшем мозгу проскользнуть мысли о том, что, возможно, был бы не против проводить так каждый вечер. Лежать вот так, греться, завернувшись в плед и лениво перетягивая его на себя, когда за окном на город опускается тяжёлым беззвёздным одеялом холодная ночь; пить большими глотками Колу, фыркать, захлёбываясь, на очередной шутке и поворачивать голову, встречаясь глазами с чужим смеющимся взглядом. Внутри что-то тихо скребётся, подсказывая предложить Арсению остаться на ночь — посмотреть ещё парочку эпизодов сериала и уже за полночь завалиться спать на узком диване валетом, а утром вместе поехать на учёбу, — но он прикусывает язык и молчит, глядя, как тот завязывает шнурки на ботинках. — Ну, — Арсений выпрямляется, смотрит этим своим долгим-долгим взглядом. — До завтра? — До завтра, — говорит Антон, подавая ему шарф. Арсений шарф забирает, будто намеренно цепляя кончиками пальцев руку Антона: вверх по кисти растекается слабый отголосок тепла. Несколько секунд они смотрят друг другу в глаза — у Антона на языке вертится хрупкое «останься», в голове стучит набатом тяжёлое «уходи». Антон думает, что, возможно, хочет сделать что-то, о чём пожалеет, если Арсений не шагнёт сейчас по направлению к входной двери. Вполне возможно, что он хочет этого Арсения — растрёпанного, с уставшим, но бесконечно мягким взглядом, неловко теребящего бахрому шарфа, — поцеловать. Антон думает — и своих же мыслей внезапно пугается; в жизни он серьёзно целовал только Ирку — светловолосую, мило улыбающуюся, с очерченным вокруг пухлых губ контуром коричневого карандаша, совсем на Арсения непохожую, — и нескольких девушек на вписках в выпускном классе, чьи имена сейчас даже не вытащить из памяти. Арсений с его тёмными волнами волос, чуть искривлённой усмешкой и искусанными, потрескавшимися губами — это другое; и эта странная, морским приливом накатывающая нежность, которая белой пеной захлёстывает всё разумное, рациональное, размеренное, кажется неправильной, чужой, и вместе с этим — тихонько баюкающей уставшее сердце и по-особому родной. Арсений шагает к входной двери. Антон моргает, отгоняя подальше нарисовавшиеся в голове образы, ещё раз механически говорит «до завтра» и закрывает за Арсением грустно скрипящую дверь, накидывая на неё цепочку. Он влип.