сны ткнутся из обрывков вечности

Они шумно вваливаются в квартиру, роняя одежду с крючков вешалок в прихожей; отогревшийся в такси Арсений не прекращает рассказывать какую-то бессмыслицу, которую Антон считает очаровательно нелепой, но всё равно смеётся, потому что не может не. Он всё-таки наступает на шнурки своих же кроссовок и торопливо выпутывается из них, не удосуживаясь развязать, потому что Арсений спрашивает, есть ли у него какая-нибудь футболка, чтобы он мог переодеться. Антон театральным жестом распахивает перед ним дверцы шкафа в комнате, почти начав цитировать монолог Рамоны из «Скотта Пилигрима» про чай, и тот снова смеётся, вынуждая думать о том, что Антону до щемящего чувства в сердце хочется такого шального Арсения с этой его бесноватой придурью сохранить, отпечатав где-то на сетчатке глаз. Он роется в Антоновом шкафу, педантично оглядывая каждую футболку, вытягивает себе ту, с которой улыбается Спанч Боб, и, удовлетворившись выбором, начинает расстёгивать переливающиеся перламутром пуговицы своей атласной рубашки. Антон замирает, когда тот безуспешно пытается растянуть завязанные сзади на шее шёлковые ленты, тянущиеся от воротника. — Давай я, — выдохнуть получается только шёпотом, и Антон шагает ближе, чтобы встать почти вплотную к Арсению. — Не дёргайся. Он аккуратно развязывает крепко затянутый бант и внезапно, не отдавая отчёта собственным действиям, ведёт ладонью ниже, соскальзывая под тонкую ткань рубашки и прослеживая пальцами позвонки. Арсений не вздрагивает, но подаётся назад, откидывая голову; подставляет шею, позволяя предельно осторожным поцелуям расцветать на бледной коже. В голове всплывает мысль, что у бабочек есть сердце, которое бьётся быстрее от запаха возможного партнёра, — так сказали в каком-то видео на Ютубе, и Антон не знает, правда это или нет, но совершенно точно ощущает себя сейчас бабочкой, робко распахивающей крылья; кажется, будто сердце запитано электричеством и импульсы тока прошивают всё тело. Он тянется к груди Арсения пальцами по перламутру пуговиц: взгляд отчаянный и оттого донельзя уверенный, вот только бравада эта вся напускная, потому что внутри неровно колотится хрупкое сердце, пропускающее удар каждый раз, когда Арсений рвано вздыхает под прикосновениями. Пуговицы сдаются, открывая доступ к светлой коже, и Антоновы пальцы танцуют на рёбрах, обнимающих грудную клетку, за которой точно так же, как и у него самого, дрожит неуёмное сердце. Арсений ощутимо плавится от тёплых рук под одеждой, сам лезет своими, ещё не отогревшимися, к нему под толстовку; поднимает голову, чтобы поймать губами очередной поцелуй, — и улыбается в него довольно. Что ж ты со мной делаешь, думает Антон — и это единственная приличная мысль, которая цветастым транспарантом растягивается у него в голове, когда Арсений наконец выпутывается из рукавов рубашки. Он уже привычно ловит его за запястье, чтобы притянуть к себе, жмётся губами к чужим костяшкам, скользит по ключицам, своевольно прихватывает нежную кожу на шее; прикосновений слишком много, и Антону кажется, что они оба почти искрят друг от друга в полумраке комнаты. Не прекращай, думает он, когда чувствует чужую ладонь у себя на виске, я переживу все смены года, месяца, дня, единицы, нулей на часах, только останься здесь и сейчас, в этом конкретном фрагменте времени; он накрывает рукой ладонь в ответ, целует опять, снимая с податливых губ просящиеся наружу мысли, закованные до этого в оболочке тела. Дыхание ускользает между пальцами — мизинцем и безымянным, — горячее и суматошное; ресницы у Арсения длинные-длинные, почти бесконечные, и Антон различает их даже всё ещё не привыкшими к сумраку комнаты глазами, когда тот опускает веки. Небо смотрит на них Чёрным квадратом Малевича сквозь пустоту окна, тени от машин мелькают яркими хвостами призрачных рыб на потолке, и весь город медленно затихает, сворачиваясь в клубок, как большой лохматый пёс. — Хочешь, — тихо говорит Антон и запинается, потому что слова не формируются даже в жалкое подобие осмысленных предложений, потому что слов до невозможности мало — а внутри шевелится что-то робкое и невыразимое, и никакими словами не передать, каким мягким теплом оно ощущается под рёбрами. — Хочу, — безошибочно считывая его намерения, выдыхает Арсений и прижимается так близко, будто хочет впитать Антона в себя, чтобы слиться телами в единое целое. — Как? — Руками? — полувопросительно отвечает Антон, плавным скользящим движением перемещая ладони ему на бёдра, и Арсений давится воздухом. — Давай, — сипит он, и Антон думает, что сейчас Арсений согласился бы на всё — даже если бы он предложил вместе прыгнуть с парашютом или отправиться в кругосветку на воздушном шаре. — Как-нибудь. За следующие несколько минут Антон успевает запутаться в собственной толстовке, торопливо стягивая её, запнуться о провод удлинителя, неосторожно брошенного на пол, и оказаться в руках Арсения, ловящих его за плечи; они перехватывают взгляды друг друга, и кажется, что наэлектризованный взаимным притяжением воздух комнаты вновь рассыпается искрами электричества. — Мне стрёмно, — честно говорит Антон, пропускает пальцы в шлевки на брюках Арсения, бежит мысленно от оси привычных координат. Почти физически фиксирует себя на месте, магнитясь к Арсению, чтобы не удариться в нелепую панику: внезапно становится страшно до подгибающихся коленок, и вместе с тем в животе расползается горячий шар отчаянного желания. — Мне тоже, — кивает Арсений, всматриваясь в его лицо. — Но это же ты. И Антона это его «это же ты» обжигает тысячей раскалённых солнц, и в груди одновременно становится больно и трепетно, и то самое безудержное, невыразимое нечто почти дрожит внутри; он молча Арсения целует, стараясь в поцелуй этот вложить всё, что думает, всё, к чему пришёл за эти невыносимо длинные дни, всё, что ощущается внутри грудной клетки, — и Арсений осторожно улыбается ему в губы, отвечая. Антон почти слышит, как бьются два их сердца: и когда они оба возятся с молниями и Антон никак не может расстегнуть пуговицу на собственных джинсах, пока чужие ладони не отводят его руки и не делают всё за него; и когда Антон скользит, наконец, рукой под бельё, вырывая рваный вдох; и когда прижимается плотнее, чтобы взять оба члена в одну руку. Весь налёт романтики, впрочем, почти растворяется в разгорячённом полумраке комнаты, когда у них не оказывается ни одного флакона смазки и Антон облизывает руку совершенно порнушным движением; этого отчаянно не хватает, но Арсений целуется так мягко и невесомо, что с лихвой компенсирует все не самые приятные ощущения. Диск луны отделённым от желтка белком яйца выползает на небо, заглядывает, любопытствуя, в окно — и, словно почувствовав сгустившуюся в квартире на третьем этаже нежность, стыдливо прикрывается темнеющим облаком. Воздух в комнате раскалённый, и вдыхать его почти больно, но совсем рядом — Арсений, такой чувствительный, прикрывающий глаза и сжимающий зубы от ощущений, которых внезапно становится так много, что они начинают выплёскиваться через край, — и Антон ловит его сбившееся дыхание и сам не может надышаться. Их обоих ведёт друг от друга, глаза у Арсения совершенно пьяные, и Антон чувствует, что у него самого такие же; по спине стекает дрожь, пересчитывая необъятной нежностью позвонки, выбивая приглушённый стон. Глупая влюблённость расцветает белыми гвоздиками под сердцем, приходится одновременно так некстати и так к месту; Антон утыкается носом Арсению в шею, шепчет что-то бездумное, совершенно не осознавая происходящее. Тот закусывает губу, говорит хрипло: — Я скоро, — чуть поворачиваясь к Антону, чтобы уткнуться во взлохмаченную макушку склонённой ему на грудь головы. Он наращивает темп, получая в награду очередной срывающийся стон Арсения, уверенно прихватывает зубами кожу под челюстью, уже почти не осторожничая: наверняка останется краснеющий след, но — плевать, насколько же ему сейчас плевать. Господи, думает Антон, за что мне всё это, когда Арсений стонет снова от особенно удачного движения рукой — в голос, не сдерживаясь; ноги дрожат и подкашиваются, и удерживать себя в вертикальном положении стоит им обоим каких-то нечеловеческих усилий. Они кончают практически одновременно, и Антон, жмурясь от прошивающего всё тело, острого удовольствия, вслепую придерживает свободной рукой Арсения, бездумно пытающегося всё-таки осесть ему куда-то в ноги. — Тих-тих, — говорит он, когда тот вздрагивает, проезжается виском по груди и, наконец, замирает, устраивая голову у него на плече. — Давай на диван. Они валятся почти друг на друга, уставшие и выпотрошенные собственными чувствами, и Антон знает, что им обоим нужно в душ, но ещё он знает, что, пока Арсений доверительно сворачивается нелепым очаровательным клубком у него под боком, согнать его и встать ему не позволит совесть. Вместо этого он обхватывает Арсения поперёк груди, переплетая с ним голые лодыжки, и остаётся лежать, отдаваясь во власть беззвёздному сумраку комнаты. За окном начинает идти снег, и Антон автоматически заносит этот момент в копилку особенных, помечая в памяти красным карандашом: пристраивает очередной деталькой пазла ко всем Арсеньевым хитрым улыбкам, к тёплым рукам, греющим собственные ладони; в конце концов — к нежности этой, совершенно бескомпромиссно поселившейся в сердце и оставшейся без конечного срока пребывания. — Щас, — невыносимо заплетающимся языком говорит тот. — Пять минут, и встаём. Конечно же, через пять минут они не встают.

***

Арсений будит его, осторожно встряхивая за плечо, и Антон сонно моргает, отрицая все концепции времени и пространства в данную секунду; щёлкает выключатель торшера, и угол около дивана оказывается залит брызгами рассеянного света из-под абажура. Подушка обнаруживается где-то в ногах, на сбившихся простынях, непонятно кем туда отброшенная. Неудобный диван жалобно скрипит пружинами от каждого движения, и Антон думает, что нужно будет обязательно накопить на кровать, и, нет, это не потому, что у него есть уже целый список совершенно бесстыдных вещей, которые он хочет сделать с Арсением. Совсем не поэтому. — Подъём, — говорит Арсений, и за напускной уверенностью тона голоса сквозит робкое смущение. — А как же кофе в постель, — зевая, тянет Антон, приподнимаясь на локтях, чтобы заглянуть тому в лицо. — Сейчас буквально ночь, — ворчит Арсений в ответ, и на щеках у него расцветает очаровательный румянец. — Никакого кофе до утра. Он стоит босиком, поджимая пальцы ног и неловко переминаясь на месте; торшер подсвечивает его заспанную улыбку, и Антон разглядывает едва заметную ямку на щеке. — А утром всё-таки будет, значит, — удовлетворённо фыркает, стараясь собрать и осознать все свои конечности, чтобы аккуратно сползти с дивана, а не рухнуть. — Я запомнил. — Зная твою память, — начинает Арсений, но прерывается на короткий смешок. — Зная твою память, к утру ты уже про это забудешь. — Эй! — тот мастерски уворачивается от летящей в его сторону подушки, подобранной с края дивана, а ответный бросок едва не сбивает торшер с тумбочки; Антон ворчит что-то о гипотетических разрушениях квартиры, но Арсений затыкает его поцелуем, и это кажется чем-то настолько обыденным и привычным, что Антон даже не успевает осмыслить происходящее, ловя чужие мягкие губы своими. Они совершают ночную вылазку в душ — поочерёдно, хотя Антон полушутя-полусерьёзно продвигает собственный восхитительный план для экономии воды и времени, заключающий в себе предложение помыться вдвоём. План оказывается жестоко отвергнут неумолимым Арсением, но Антон, впрочем, не настаивает и послушно ждёт под дверью ванной. Арсений выползает из душа всё такой же сонный и непрестанно зевающий, до невозможности домашний в растянутой Антоновой футболке, доходящей ему до середины бедра; Антон успевает протянуть руку и взлохматить ему мокрые волосы прежде, чем тот начинает недовольно шипеть в ответ. Арсений возится с проводом удлинителя, сматывая его, чтобы никто из них вновь не запнулся и не растянулся на скользком линолеуме; выглядит совершенно буднично, если исключить факт того, что сейчас середина ночи. Луна вновь выходит на небо, выбираясь из кокона облаков, глядит на них обоих через стекло, и Антон почему-то рассеянно думает: пожалуйста, пусть у нас будет хотя бы эта зима. Пожалуйста, пусть у нас будет хотя бы вечность. После ночного душа они вновь заваливаются на узкий неудобный диван, и Антон почти сразу проваливается в неглубокий, чуткий сон, привалившись лбом к плечу Арсения. Тот дышит так спокойно и ровно, что Антон думает: даже если мир будет рушиться, в этом конкретном уголке земли, в этой крохотной тёмной комнате на третьем этаже он совершенно точно устоит — просто потому что не может не.