сны ткнутся из обрывков вечности

Увесистый баллончик уверенно ложится в руку; Антон сосредоточенно оглядывает облупившуюся стену, примериваясь, и распыляет краску, вычерчивая поверх облезшей штукатурки неровные линии знака. Всё это действо выглядит донельзя нелепо, и он оглядывается, чтобы вовремя успеть заметить какую-нибудь чрезвычайно обеспокоенную сохранностью собственности двора старушку, которая начнёт возмущаться из-за капитального ремонта. Впрочем, его тут не наблюдается: колодец выглядит ещё более обшарпанным, чем в прошлый раз, когда они с Арсением оказались здесь вместе; Антон нехотя мысленно признаёт, что даже во сне это место выглядело менее жутким, чем наяву. Едва он отпускает кнопку баллончика, разглядывая искривляющиеся на стене подтёки краски, сзади раздаётся назойливое пиликанье домофона; Антон оборачивается, не успев сообразить, что делать, и из подъезда неловко вываливается весьма потрёпанный, но очень настоящий Арсений. Пепельно-бледный, с торчащими в разные стороны вихрами волос, с ужасающими тенями, которые расползаются под глазами, выдавая бессонные ночи, и, внезапно, в Антоновой толстовке. Той самой, которую он неделю назад счёл бесследно канувшей в лету. — Ты вообще понимаешь, что наделал? — голос Арсения звучит как эхо из глубокого колодца, и Антон поводит плечами, стряхивая оцепенение. Внутреннее чутьё подсказывает, что это определённо реальный Арсений, но уже ставшей привычной за последние дни напряжённости в мышцах данный факт не убавляет. Антона злит и собственный мерзкий страх, всё ещё вынуждающий настороженно оглядываться по сторонам, и неловкое бессилие, потому что так просто совладать с эмоциями не удаётся, и, в конце концов, то, что он гоняется за Арсением по всему городу, а тот вот так запросто появляется здесь, в этом несчастном дворе. — Ты исчез! — Антон раздражённо хватает его за рукав, но ткань толстовки рассыпается в руках, пачкая пальцы чёрной сажей; он растерянно моргает, глядя на обуглившийся манжет и собственную ладонь. Костяшки пальцев у него почти горячие, даже несмотря на то что он стоит на морозе без куртки, и тепло расползается вверх по запястью Антона, словно обнимая мышцы изнутри; ощущения донельзя странные, но неприятными их при этом назвать нельзя. Перед глазами тут же всплывает то, как Арсений грел его ладони в больнице, и приходится торопливо затолкать вырисовывающуюся в голове картинку поглубже в память. — Я исчезаю, потому что ты носишь эту нитку, — отвечает Арсений, отводя руку, и Антон внезапно замечает, насколько усталый у него тон голоса. — Это не оберег, Антон. Это петля. — Ты всё время говоришь загадками, — выдыхает Антон, поджимая губы. Единственное, что ему действительно хочется сделать, несмотря на клокочущее внутри раздражение, — это укрыть этого бесконечно измотанного Арсения с его чернеющими под глазами кругами в объятиях, и чтобы все остальные проблемы оказались магическим образом решёнными без непосредственного вмешательства их двоих. Вместо этого он осторожно отступает на шаг назад, чтобы дать и без того напряжённому Арсению чуть больше личного пространства. — Не шарахайся, — тихо просит тот, очевидно, неверно расценив это движение. — Я пока ещё не загробная хтонь из другого мира. — Я не шарахаюсь, просто подумал, что напрягаю тебя, когда так близко стою, — поморщившись, поясняет Антон и тут же, не сдержав любопытства, на всякий случай интересуется: — А такая существует? — Боже, Антон, — вымученно качает головой тот. — После всего, что произошло, ты всё ещё считаешь, что это именно ты напрягаешь меня какими-то своими действиями, а не наоборот. И да, к сожалению, такая существует. За спиной вновь звонко пищит домофон, и Антон дёргано оборачивается, чтобы увидеть дворника с веником в руке и коротко выдохнуть; от прилива тревоги опять начинает до невыносимости мерзко ныть голова — кажется, что через мгновение боль самовольно раскроит череп, — а виски мгновенно наливаются свинцовой тяжестью. Отчаянно хочется схватить Арсения за плечи и тряхнуть, чтобы выяснить, что за чертовщина — причём в буквальном смысле — творится, но он всё-таки стискивает зубы, что вызывает очередную волну уверенно вцепляющейся в череп когтями боли, и заставляет себя остаться на месте. — Ты объяснишь хоть что-нибудь? — вместо этого негромко спрашивает, почти не надеясь на содержательный ответ. — Я могу притягивать потусторонние силы и существ, которые выслеживают живых, — внезапно отвечает тот, и голос у него едва заметно дрожит. — Я как приманка для нечисти, если говорить грубо. И я очень не хотел втягивать в это тебя, но то... что я чувствую, и твоя собственная возможность связи с потусторонним через мир снов делают тебя прекрасной мишенью. — То есть ты исчез, чтобы не подставлять меня? — вскидывает брови Антон, отчаянно пытаясь выцепить из слов Арсения двойной смысл, в существовании которого уже совершенно уверился. — Да, — коротко говорит Арсений, но тут же обрывает вскинувшегося Антона на полуслове: — Но у тебя остался амулет, который работает на мёртвых, но не на живых. Нитка будет притягивать к тебе потустороннее, пока ты не снимешь её. — Я не могу её снять, — огрызается в ответ Антон. — Если бы мог, уже снял бы. — Если я нарисую руну, мы сможем вытянуть из неё портал другого мира, — на мгновение задумавшись, предлагает Арсений. — Я не могу сказать, что из этого выйдет, и пообещать тебе тоже ничего не могу. — Какова вероятность того, что мы просто застрянем в этом твоём... параллельном портале? — напряжённо фыркает Антон, не в состоянии отследить долю шутки в тоне собственного голоса. — Или что нас, не знаю, убьёт какая-нибудь хтонь? — Я не знаю, — вновь качает головой Арсений. — Поверь, Антон, я вообще ничего не могу предположить. Это должно разорвать связь с реальностью и обнулить нас обоих, но какова на деле цена такого ритуала, я сказать не могу. Антон напряжённо хмурится, разглядывая Арсения. Тот растерянно обхватывает себя за предплечья, сутулится и отчаянно тонет в безразмерной Антоновой толстовке; впрочем, ему она всё равно идёт больше, несмотря на свою необъятность. Пустые глазницы окон безмолвно наблюдают за ними, где-то на замаранной ржавчиной крыше хрипло и глухо кричит ворона, и эхо отражается от кажущихся вросшими в землю стен, но здесь — около такого реального Арсения — становится почти не страшно, а в животе скребётся глупое ребяческое безрассудство. Антону кажется, что он слышит, как колотится собственное сердце за пятым межреберьем, и грудную клетку почти сводит от этой концентрированной, такой незнакомой нежности. Оказывается, когда Арсений рядом, совершать безумные поступки чуть проще. — Ты мне доверяешь? — внезапно говорит тот и тут же неловко тушуется. — Прости, так пафосно прозвучало. Хотя с чего бы тебе, собственно, доверять непонятному чудовищу, которое... — Я тебе доверяю, — прерывает его Антон, удерживая чужой усталый взгляд. — И ты не чудовище. — Ты что, не помнишь свои сны? — коротко хмыкает Арсений. — Ты же видел ту... версию меня. И она явно далека от человеческого облика. — Ты мне нравишься даже с этими твоими зубами и когтями, — выдыхает Антон, панически сглатывая бешеное сердце. — Хотя они прилично жуткие, конечно. Наверное, я пока не готов к тому, чтобы та версия тебя снилась мне ежедневно. — Антон, — едва слышно, на грани с шёпотом говорит Арсений, взлохмачивая волосы рукой — и Антон не отдаёт себе отчёта в собственном желании протянуть руку и заправить выбившиеся робкие прядки за ухо. — Не надо. Антон хочет спросить, уловил ли тот фактическое признание, взаимно ли это и, в конце концов, имеют ли они вообще в виду одно и то же, но Арсений прерывает его нестройную цепочку мыслей, сухо командуя: — Дай баллончик, — и шагает ближе, чтобы забрать краску. — Эти ваши пентаграммы серьёзно можно рисовать баллончиком краски? — хмыкает Антон, даже не пытаясь скрыть удивление в голосе, и вкладывает бутылку в чужую ладонь. — Типа, я купил его в магазине, где всё для граффити продают. — Нет, я сейчас вскрою себе вены и нарисую её кровью, — язвительно бросает Арсений, отворачиваясь к стене с сосредоточенными видом. — И тебе заодно, чтобы глупых вопросов не задавал. — Парное самоубийство? — не удержавшись, ухмыляется Антон, тоже подходя к стене и наблюдая, как Арсений сосредоточенно вырисовывает на ней какой-то хитрый символ. — Как романтично. — Помолчи минуту, — прерывает тот его, и Антон послушно затыкается, прокручивая под пальцами нитку на запястье. Студёный ветер забирается под куртку, проникает в мышцы сотней острых иголок и вынуждает встряхнуться, чтобы хоть немного согреться; приходится неловко переминаться с ноги на ногу, вытаптывая скользкий мокрый снег, покрывающий двор. Через мгновение — едва только Арсений опускает баллончик и удовлетворённо оглядывает выведенный поверх штукатурки таинственный знак — нитка лопается, осыпаясь горячим пеплом, как до этого — рукав толстовки Арсения. Воздух дрожит, колеблясь, как от пламени, и Антон неловко отступает, стараясь не поскользнуться на не до конца укрытом снежным вязаным платком асфальте; снег плавится и тает, и через несколько секунд в центре двора образуется пустая проплешина. Они оба одновременно шагают ближе друг к другу, почти сталкиваясь плечами, и замирают, заворожённо глядя на то, как из подрагивающей массы воздуха, плавно перетекая, формируется переливающееся, словно бензиновая лужа, прозрачное кольцо портала. Оно оказывается скрытым едва различимой завесой — не той физической дымкой, которая туманом накрывает лес на рассвете или принимает в свои тихие объятья сырой, насквозь промокший город, а почти неприметной пеленой в глазах, когда отчаянно тянет проморгаться. — Идём? — спрашивает Антон, поворачиваясь к Арсению. — Идём, — выдыхает тот в ответ, не глядя на него, но Антон решительно ловит его за подбородок, вынуждая повернуть голову. — Что ты там разглядываешь? — морщится Арсений, уводя глаза. — Пытаюсь просчитать долю вероятности, — говорит Антон, медленно убирая ладонь; легко скользит пальцами, с предельной аккуратностью прослеживая линию челюсти напоследок. Арсений под это осторожное прикосновение невольно подставляется, опуская веки, и ресницы у него мелко дрожат. Портал слабо мерцает за их спинами, молчаливо напоминая о том, что, возможно, меньше чем через полчаса их обоих не станет, — или же их забросит в параллельную реальность, не оставив им ни капли самих себя. — Долю вероятности чего? — тихо спрашивает он, поднимая наконец на Антона расфокусированный взгляд. — Того, что ты понял, о чём я говорил до этого, — так же тихо отвечает Антон, вслепую находя чужую руку и всё-таки цепляясь пальцами за тонкое запястье; в голове мелькает мысль о том, что, пока они стоят вот так, держась друг за друга, мир кажется достаточно прочным, чтобы не рухнуть в следующее мгновение. — Ты мне нравишься, и очень сильно. И я очень хочу, чтобы ты хотя бы знал это перед тем, как мы, возможно, сдохнем в этом ебаном портале. Арсений молчит непозволительно долго, и Антону кажется, что проходит целая вечность, когда тот наконец отвечает. — Ты мне тоже, — хрипло говорит он, облизывая сухие губы. — Очень, очень нравишься, Антон. Я понимаю, что всё дико сложно, из-за меня постоянно творится какая-то неведомая хрень, и понимаю, что я сам вообще едва ли человек, но оно никуда не девается. И я бы очень хотел, чтобы в одной из вселенных у нас что-то получилось. — Вся эта хрень творится не из-за тебя, — горячо возражает Антон; сердце пропускает удар, когда он думает о том, что больше всего на свете хочет, чтобы у них получилось и в этой чёртовой вселенной. — Ну, или хотя бы не только из-за тебя. — Портал скоро закроется, — вместо ответа говорит Арсений, и Антону кажется, что в его голосе сквозит сожаление. — Дай мне вторую руку. И Антон сдаётся, протягивает ему ладонь, чтобы крепко обхватить его тёплые пальцы своими ледяными и шагнуть туда, где колеблется перламутровый воздух тонкой, едва заметной кромки портала. Когда они шагают, даже гулкая и мёртвая тишина двора исчезает, теряясь в пространстве; на какую-то долю секунды Антон глохнет, и ему кажется, что они оба погружаются в абсолютный вакуум, но уже через мгновение рядом заходится в хриплом кашле Арсений, заставляя встревоженно вскинуть голову. Их руки расцепляются, и Антон тянется, чтобы ухватить того за плечо, но ладонь проскальзывает мимо, захватывая лишь воздух; Арсений поднимает глаза — и они опять пустые, пластмассовые, как у кукол. Сзади слышится тихий, почти не различимый вздох, но Антон безошибочно выцепляет этот звук из тишины и оборачивается, чтобы увидеть ещё одного Арсения с такими же бездонными глазницами. Справа мелькает тень, и к ним шагает третья копия; они все замирают в паре метров, щербато скалясь в подобии кривой улыбки Чеширского кота, и это ощущается примерно в сотню раз хуже, чем самый ужасный ночной кошмар, потому что Антон знает: проснуться не получится. Безмолвие портала давит, и так и не прекратившаяся головная боль усиливается, простреливая виски оружейной очередью; Антон готов сам подставиться под пулю, лишь бы всё происходящее закончилось. Пространство портала оказывается похожим на сгусток воздуха — некий воздушный пузырь, в котором они оказались заперты; здесь нет абсолютно ничего, если не считать, конечно, молчаливых двойников Арсения, и у Антона в голове нет ни одной идеи, как отсюда выбираться. Лже-Арсении всё ещё сохраняют дистанцию в несколько шагов, не пытаясь приблизиться или напасть; впрочем, их чернильные пасти с двойными рядами зубов отнюдь не внушают Антону доверия. Копий становится всё больше, пока количество не доходит до дюжины; они формируются из бестелесных теней, выстраиваясь в нестройное подобие круга. Вскоре становится понятно, что двойники вовсе не идентичны: присмотревшись, Антон начинает отмечать разные черты их лиц — у некоторых вытянутые челюсти и острые подбородки делают их похожими на волчьи морды. Круг начинает медленно стягиваться, и Антон невольно оказывается в его середине, отступая от изгибающихся подле него фигур; всё это похоже на особый жертвенный ритуал: не хватает только пламени костра и насаженных на колья черепов вокруг для большего антуража. Антону кажется, что воздух в пространстве портала становится гуще, и вдыхать его приходится с усилием. Он моргает, внезапно выцепляя бездонную тьму глаз из круга; торопливо срывается с места, не давая мозгу осмыслить происходящее, и ловит в ладони чужое лицо. Вглядывается не больше, чем долю секунды, в черноту растёкшихся зрачков, наклоняется и целует — торопливо, заполошно, слизывая с нижней губы солоноватый привкус крови. Антон безошибочно угадывает реального, своего Арсения среди двойников каким-то неведомым внутренним чутьём; знает, что это именно он — как минимум потому, что ни одна копия не смогла бы целоваться так отчаянно неумело и одновременно до безбожности нахально, прикипая своими губами к губам Антоновым, пытаясь его растопить и сразу после раствориться в нём без остатка. Антон бессильно жмурится, когда Арсений льнёт сам, обхватывая руками подрагивающие плечи и утыкаясь носом в изгиб шеи; целует снова, натыкаясь языком на совсем не человеческие клыки, но это явно последнее, что сейчас Антона волнует. Их обоих обдаёт волной холодного воздуха;он чувствует, как Арсений вновь лихорадочно прихватывает его нижнюю губу, кусая до крови; это больно, но гораздо больнее становится, когда Антон пытается приоткрыть глаза и оказывается ослеплён белой вспышкой. Он морщится, цепляясь пальцами за плечи Арсения, чтобы удержать того около себя, и неаккуратно тычется вслепую поцелуем куда-то в нос, когда тот послушно жмётся всем телом ближе. Пространство, кажется, рассыпается на тысячи крохотных осколков — Антон пытается разглядеть происходящее, но свет вокруг оказывается ярким до острой рези в глазах. Проморгаться удаётся лишь через невыносимо длинный отрезок времени: оно здесь явно идёт иначе, так что понять, прошла всего минута или несколько часов, не получается. Антон наконец неловко отстраняется, не разжимая отчаянной хватки на — что это, атласная рубашка? — плечах Арсения; тот встряхивается, с плохо скрываемым удовлетворением во всём своём виде облизывая припухшие зацелованные губы. — Постыдились бы хоть, — скрипит сзади голос сиплым вороньим карканьем. — Насмотрятся своих фильмов американских. Они синхронно поворачиваются к пожилой женщине с далеко не самым доброжелательным выражением лица, раздражённо машущей подобием клюки в их сторону, и Арсений, не выдерживая, истерично фыркает; Антон оборачивается на него, ловя без сомнения бесовские смешинки в светлых глазах, и смеётся вместе с ним. Вслед им летят ещё какие-то ругательства, но никто из них не удосуживается даже прислушаться, не говоря уже о том, чтобы ответить; вместо этого Антон наконец расстёгивает куртку, чтобы набросить её на плечи сутулящемуся Арсению: — Замёрзнешь, — ворчливо говорит он, аккуратно поправляя края куртки так, чтобы она не свалилась. — Почему ты вообще в таком виде? Арсений растерянно оглядывает свою шёлковую рубашку; Антон прикусывает язык, удерживаясь от того, чтобы озвучить, насколько на самом деле она ему идёт, оттеняя глаза глубоким синим цветом. — Я, — начинает тот, но запинается и пробует ещё раз через мгновение: — Я не знаю? — Она просто упала на тебя с неба? — веселится Антон и натягивает рукава толстовки на начинающие замерзать руки. — Или из заколдованного шкафа? — Почему мы вообще здесь? — отрицательно мотает головой Арсений, и вид у него встревоженный. Они стоят в узком, ютящемся около большого неугомонного проспекта переулке; в доме с левой стороны виднеется зарешечённый проход в арку, в остальном же стены тянутся, не прерываясь даже на двери подъездов, очевидно, упрятанные в двор-колодец. Изрезанное линиями проводов небо безмолвно таращится на них, уставшее и оттого особенно тяжёлое сегодня. — Я забрал тебя из вуза? — полувопросительно говорит Антон, ёжась от студёного воздуха, врывающегося в лёгкие при каждом вдохе, и начиная сомневаться в собственных словах. — Наверное? Я не помню. Ощущения донельзя странные: как будто кто-то взял и вымарал белёсой пеленой кусок из памяти; Антон сосредотачивается, пытаясь откатить события в голове: как возвращаешься обычно к пролистанному мему из ленты соцсети, чтобы вспомнить проскочившую в мозгу мысль в это мгновение. Картинки восстанавливаться не желают, и Антон раздражённо встряхивает головой. — Если честно, понятия не имею, — задумчиво начинает он, пока они шагают в сторону проспекта. — Пиздец какой-то, память как отшибло. Я старею, и мне надо начинать пить таблеточки? Не может же быть так, что я, типа, жил-жил, а потом раз — и не помню нихуя из сегодняшнего дня. Блин, вот как ты думаешь... — Я думаю, что ты сляжешь с бронхитом, — бурчит в ответ Арсений, прерывая его, начиная торопливо выпутываться из рукавов, которые натянул в попытке согреться пару минут назад. — Если продолжишь идти без куртки. — Оставь, — быстро говорит Антон, ловя его за запястья. — Давай такси вызовем? — Куда? — коротко спрашивает Арсений, не делая попыток высвободить руки из Антоновых пальцев. Свинцовое небо выглядит так, словно готово вот-вот вскрыть облаками животы и вытряхнуть примерно сотню килограммов снежного пуха на вечерний город; машины растягиваются по перекрёстку, собираясь в слепящую прохожих красными всполохами тормозных сигналов длинную пробку. Становится ощутимо холоднее, и даже Арсений, укрытый Антоновой курткой, явно начинает замерзать. — Можем ко мне, — предлагает Антон — хотя как будто бы у них есть другие опции. — Поспишь на диване? Арсений на несколько мгновений задерживает на нём нечитаемый взгляд; Антон осторожно проводит большими пальцами по тыльной стороне его ладоней, пересчитывая покрасневшие костяшки. Руки у них обоих ледяные донельзя, и внезапный порыв острого ветра, взмётывающий остатки снега с асфальта, ситуацию отнюдь не улучшает. — Вызывай, — выдыхает тот, опуская глаза, и Антону внезапно кажется, что они только что решили нечто большее, чем то, где будут отогреваться после мороза.